На грани поражения

Холодный туннель пах смертью и поражением, но Дазай на плече у Чуи будто и не заметил. Он висел, почти обнимая его шею, и дыхание горячим пятном прижигало кожу у виска. — Какой же ты сильный, Чуя-кун, — прошептал он губами прямо в ухо, заставляя того вздрогнуть не от боли, а от чего-то более острого. — Тащишь такую непосильную ношу… Спасибо, что не бросил. Хотя очень хотелось, да? — Единственное, чего я хочу — заткнуть тебя навсегда, — процедил Чуя, спотыкаясь, но крепче впиваясь пальцами в его окровавленную тюремную одежду. Была злость, но в его голосе проскальзывала хрипотца от напряжения. — Ой, не надо лгать, — Дазай слабо провел носом по его рыжей пряди, прилипшей ко лбу от пота. — Я чувствую, как ты дрожишь. Это от усталости? Или от того, что я так близко? Ты ведь всегда меня боялся… Или желал? Грань такая тонкая, правда? Чуя резко дернулся, почти сбрасывая его. «Страх» и «желание» — эти слова, смешанные воедино его голосом, ударили точнее пули. — Ты бредишь от потери крови. Замолчи. — Но я же должен развлекать своего спасителя, — не унимался Дазай. Его рука сползла с плеча Чуи, слабым, но настойчивым движением легла ему на грудь, будто чувствуя бешеный стук сердца под тканью. — Или тебе не нравится, как я это делаю? Ты предпочитаешь… более прямые методы? Его палец скользнул вниз, едва намекая на траекторию. Чуя замер. Это была уже не просто дразнилка. Это был выстрел в упор. — Если ты сейчас же не уберешь руку, — голос Чуи стал низким, опасным, таким, каким он разговаривал с врагами перед тем, как их разорвать, — я сброшу тебя в первую же лужу и оставлю гнить. — Как страшно, — выдохнул Дазай с явственным удовольствием, но руку убрал. Его глаза, тусклые от боли, все равно сверкали азартом охотника, загнавшего зверя в угол. — Ты так возбуждающе злишься, когда тебя задевают за живое. Прямо как тогда, в старые времена… Помнишь? Он знал, что помнит. И знал, что эта память — открытая рана. Чуя молчал, стиснув зубы так, что даже накладные клыки, которые он забыл снять, будто впились в его собственную губу. Он просто шагал, неся эту пытку, эту невыносимую, живую, дышащую проблему, и желая одновременно бросить его и прижать так сильно, чтобы кости хрустнули. Люк под ними открылся. Падение в ледяную тьму стало на мгновение спасением. Миссия завершена, успешная эвакуация из зоны поражения. --- В убогой ванной свет был резким и безжалостным. Дазай сидел на краю ванны, сняв верхнюю одежду, обнажив бледную кожу, испещренную синяками и свежими ранами. Чуя, стоя на коленях перед ним, с яростью выливал антисептик на ссадину на его ребрах. Дазай всхлипнул — театрально, преувеличенно. — Больно, Чуя-кун! Ты ведь можешь быть нежнее? Или нежность — это не про нас? — «Не про нас» — единственная умная мысль, которая когда-либо вылетала из твоего рта, — проворчал Чуя, но давление его пальцев, прижимающих тампон, ослабло на волосок. Он сосредоточенно водил ватой по коже, чувствуя под пальцами каждый мускул, каждый вздох. И ненавидел себя за то, что замечает, как та холодная, мертвенная плоть оживает под его прикосновениями. — Ошибаешься, — Дазай наклонился, и его губы оказались в сантиметре от уха Чуи. — У меня было много умных мыслей. Например, о том, как ты сейчас выглядишь. На коленях. Сосредоточенный. Служащий мне. Картина просто… превосходная. Чуя резко поднял на него взгляд. Его глаза, такие же голубые и острые, как расколотый лёд, встретились с темными, насмешливыми безднами Дазая. Между ними проскочила молния. — Я не служу тебе. Я выполняю порученную работу. — А я — просто работа? — Дазай улыбнулся, томно прикрыв веки. — Как скучно. А я думал, между нами есть что-то… личное. После всего, что было. После того, как ты снова и снова приходил на мой зов. Как преданный пес. Это было ниже пояса. Глубже, чем любой нож. Чуя почувствовал, как по его спине пробежала волна жара. Он выдернул руку, будто обжегшись. — Говоришь так, будто я выбирал, — его голос прозвучал хрипло и непривычно тихо. — Ты всегда проникаешь в чужие планы, как вирус. Как нарыв. — Но ты же никогда не пытаешься меня исцелить, — парировал Дазай, его взгляд скользнул вниз, к губам Чуи, задержался на клыках. Он облизнул свои, медленно, явно наслаждаясь моментом. — Только сдираешь струпья. Может, потому что тебе нравится видеть, что под ними? Нравится видеть… суть? Он говорил на их тайном, извращенном языке, где оскорбления звучали как ласка, а правда резала как лезвие. Чуя смотрел на него, на эту улыбку, на этот вызывающий, безнадежно притягательный взгляд, и чувствовал, как последние нити его самообладания истончаются, натягиваются до звона. Его рука, будто помимо воли, поднялась. Не чтобы ударить. Он провел большим пальцем по нижней губе Дазая, грубо, стирая с нее улыбку. — Твоя суть — яд, — прошептал Чуя, и в его голосе впервые зазвучала не сдерживаемая ярость, а нечто темное и голодное. — А я, кажется, начинаю вырабатывать к нему иммунитет. Или пристрастие. Черт бы тебя побрал. Дазай замер. Его глаза расширились от искреннего, дикого удивления, а потом загорелись таким неподдельным, ликующим огнем, что Чуе стало страшно. От себя. От того, что он только что выдал. — Наконец-то, — выдохнул Дазай, и это было похоже на победу. — Признание. Больше слов не было. Тишину разорвал не крик, а низкий, животный рык, сорвавшийся с губ Чуи. Он не набросился — он обрушился на Дазая, впиваясь губами в его губы в поцелуе, который был битвой, наказанием и актом отчаяния. В нем не было нежности, только сокрушительная сила, голод и горечь лет взаимных уколов. Дазай ответил с такой же яростью, впиваясь пальцами в его рыжие волосы, притягивая ближе, глубже, открываясь этому шторму, как будто ждал его всю жизнь. Они с грохотом свалились с края ванны на холодный кафель, но даже это не разъединило их. Они катались по полу, как два молодых зверя, их руки рвали остатки одежды, не для нежности, а чтобы добраться до кожи, чтобы оставить следы — синяки, царапины, укусы. Каждое прикосновение было провокацией, каждый захват — попыткой доминировать, каждый стон — вызовом. — Так вот… какой ты… без своего… самоконтроля… — выдыхал Дазай между поцелуями, когда Чуя впился зубами в его плечо. — А ты… без своих… масок… просто… надоедливый… психопат… — парировал Чуя, сдирая с него лоскуты рубашки. В конце концов, Чуя снова оказался сверху, прижав Дазая к полу всем весом. Они тяжело дышали, их тела были в ссадинах, губы распухли от поцелуев и укусов. Чуя смотрел сверху вниз, его глаза дико горели в полумраке. — Ну? — прошипел Дазай, его голос звучал хрипло и разбито. Он был в непотребном виде, но сиял, как никогда. — Что теперь, Слизняк? Закончил? Или… Чуя не дал ему договорить. Он наклонился и медленно, с чудовищным самообладанием, которое стоило ему невероятных усилий, провел языком по длинной царапине на его шее. Потом по другой. Собирая соль и медь с его кожи. — Я ненавижу тебя, — прошептал он прямо в его кожу, и его горячее дыхание заставило Дазая содрогнуться. — Ври больше, — выдохнул тот в ответ, закидывая голову, подставляя горло. И Чуя вонзил клыки. Не в яремную вену, а чуть ниже, в место, где пульс бился так, будто хотел вырваться наружу. Это был не укус вампира, а укус хищника, метящего свою добычу. Дазай взвыл, его тело выгнулось в немой судороге, пальцы впились в спину Чуи так, что, наверняка, останутся синяки. Когда Чуя отпустил хватку, на бледной коже остались два четких, алых следа. Он смотрел на них, потом поднял взгляд на лицо Дазая. Тот смотрел на него снизу, глаза влажные от боли и чего-то невыразимо восторженного. — Теперь мы квиты, — хрипло сказал Чуя, но это была ложь. Они никогда не будут квиты. Они в долгу друг перед другом навсегда. — Никогда, — как будто прочитав его мысли, выдохнул Дазай. Его рука потянулась к лицу Чуи, коснулась щеки, смазав кровь своим пальцем. — Это только начало, Чуя. Ты это понимаешь? Чуя понимал. И от этого понимания его охватил леденящий ужас и пьянящее предвкушение. Он поймал его руку, прижал к полу, и снова опустил голову, на этот раз чтобы запечатать его губы поцелуем, в котором было все: яд, противоядие, ненависть и то самое невыносимое, не называемое вслух влечение, которое свело их вместе и, возможно, однажды уничтожит обоих. Но не сегодня. Сегодня в грязной ванной на холодном кафеле, среди запаха крови и антисептика, они нашли свое временное, ядовитое, совершенное перемирие.