Amortisatio

Чан ненавидит это. Подобные ситуации сводят с ума своим непрофессионализмом, своими глупыми отговорками, которые парень совершенно не хочет слушать. Ведь у стаффа есть определенная работа, и Бан правда понимает, что они тоже люди, а значит, могут ошибаться и халтурить где-то от нежелания работать, лени или плохого настроения, но чёрт, у них есть работа, которую они обязаны выполнять. Потому что Чан тоже устал, тоже хочет домой, ведь почти не спал этой ночью, просидев до рассвета в студии, отчего чувствует себя плохо, устало и сонно, однако он всё равно здесь, всё равно делает свою работу, не пытаясь отлынивать от неё. Бан серьёзно делает всё, прикладывает все силы, чтобы не сорваться сейчас. Потому что проблемы с агрессией преследуют ещё с самого детства, пришедшие вместе с редким даром, который, Чан вообще-то не просил, но жить с ним приходится. Не жить даже, а чаще сражаться, пытаясь утихомирить, ведь даже если парень с возрастом научился не поджигать вещи взглядом и не разбрасывать огненные шары каждый раз, когда особо эмоционален, то взрывные эмоции, что постоянно пылают внутри, по сей день сдержать бывает очень трудно. Именно поэтому, когда стафф в очередной раз просит подождать ещё — очередные — пять минут, продолжая настраивать оборудование на сцене, Бан просто не выдерживает и срывается почти на бег, уносясь в сторону уборной. Смотреть на себя в зеркало не хочется совсем, потому что парень знает, что увидит на дне своих глаз пылающий огонёк раздражения и наступающей злости. Ледяная вода в руках становится тёплой за те секунды, что Чан доносит её до лица, и это совершенно не помогает прийти в себя, а только больше бесит. Попытки не намочить футболку оказываются провальны, когда несколько капель оставляют тёмные следы на серой ткани, почему-то напоминающие упавшие с лица слёзы. В небольшой уборной за сценой становится немного жарче, и Бан правда пытается утихомирить это обжигающе чувство, что искрит на кончиках пальцев, так и желая сорваться на первого, кто попадётся или просто в никуда, лишь бы вырваться наружу. Подобное уже случалось и не раз, и Чан правда все ещё жалеет, что когда-то не смог сдержать эмоций перед родителями, друзьями, мемберами. Каждый такой срыв сопровождался животным страхом того, что близкие люди испугаются, отвернутся, ведь в мире, где таким даром обладают лишь единицы, Чан — та самая белая ворона, среди нормальных людей. Но родители приняли: не отвернулись, не испугались, а любили сильно, помогая находить этот хрупкий баланс между огнём и собой. Некоторые друзья сбежали, некоторые всё ещё рядом, хоть и далеко у океана Австралии, а в душе одного — такого же особенного — Бан нашёл так необходимое понимание. Он мог контролировать ветра, и они с Чаном вместе познавали себя, учились и учили, пытаясь найти контроль. А мемберы просто остались. Даже после того, как узнали о Чане всю правду во время создания группы, и даже когда Бан первый раз сорвался на них, в порыве эмоций спалив новые шторы в старой общаге. Они остались после того, как он до ужаса напугал их, после того, как потерял контроль всего на минуту, но этого хватило, чтобы был повод уйти. Это было действительно страшно, это то, о чём Бан не хочет вспоминать никогда и всё ещё чувствует вину и стыд. Но эти парни остались даже после того, как увидели его худшую сторону, его монстра, которого парень так старался запирать внутри. Они остались, а один из них стал для Чана уголком тихого покоя, помогающим загнать пылающего монстра в клетку и надёжно закрыть замок. — Чанни… Маленькие прохладные ладони обнимают неожиданно, выводя из мыслей и заставляя вздрогнуть даже сквозь ткань футболки. Бан смотрит в грязное зеркало лишь мельком, потому что не хочет рассматривать свое перекошенное от эмоций лицо, но этого взгляда достаточно, чтобы ожидаемо увидеть Минхо, стоящего позади. Ли прижимается грудью к широкой спине, обхватывая цепкими руками торс, и одной ладонью мягко накрывает местечко на груди, где так бешенно бьётся сердце. — Я держу тебя, милый… — говорит тихо, ровно, будто его совсем ничего не беспокоит — повернись ко мне, хён. И Чан правда поворачивается, скрипя зубами и с трудом разжав пальцы, что ранее сжимали края раковины до побеления костяшек. Минхо привычно зарывается в его волосы на затылке, начиная массировать голову мягко, обнимает некрепко, но утешающе так, надёжно, всё ещё слыша чужое сердце, что так гулко стучит в груди. Бану стоит больших усилий просто оставаться здесь, не метаться, не сжимать младшего слишком сильно от нахлынувших внезапно эмоций, чтобы не причинить боль, но даже если Ли немного неприятно то, с какой силой старший цепляется за его плечи, пытаясь найти этот хрупкий баланс, то он просто молчит, позволяя ему что угодно под треск ткани собственной футболки. — Чанни, ты помнишь, о чём мы говорили, да? — спрашивает спокойно Ли, едва не зашипев, когда Бан впивается ногтями в его кожу — дыхание, милый. Тебе нужно дышать, Чанни, дыши со мной. У Минхо руки почти всегда холодные, пускающих мурашки одним прикосновением. Чан чувствует их, когда младший касается местечка за ухом, осторожно надавливая, и спускается к шее, мягко массируя кожу. Это немного отрезвляет, помогая будто вынырнуть из этой пучины жаркого пламени, и сделать немного прерывистый вздох полной грудью, чтобы потом просто уткнуться Ли в шею привычно, в попытках поймать с ним один ритм дыхания. Это сложно, потому что всё ещё горит, полыхает, а пальцы оставляют почти обжигающие следы на чужой коже даже сквозь одежду, и Минхо определенно чувствует это, но ничего не говорит, стараясь тушить каждый тлеющий уголёк до того, как он превратится в огонь. Потому что Минхо — вода. Спокойная, кристально чистая и вечно холодная, но способная спасти от засухи и жажды любого, кто подберётся достаточно близко. Ли, как и Чан вообще-то, не треплется о том, что особенный, не хвастается этим, не использует способности в повседневной жизни, но мемберы очень любят, когда по кухне общежития летают водные сферы, отражая блики солнца, что прорывается сквозь окно. Минхо только ухмыляется и в очередной раз наполняет одной сферой стакан Феликса, а другую отправляет гоняться за Сынмином или Чанбином, просто ради смеха и их отчаянных криков о пощаде. Раньше в такие моменты Чан немного ему завидовал. Потому что сила Минхо — это плавность, красота и развлечение, она почти не вредит людям, не откликается в несдержанном гневе, в проблемах с контролем эмоций. Она действительно выглядела чем-то волшебным и лёгким, до момента, когда однажды Ли не на шутку разозлился и чуть не затопил общежитие. Бан никогда не видел чего-то подобного, не видел, чтобы младший был настолько взбешён, и испугался тогда именно за него, а не за то, что вода волнами накрывала комнаты. После этого Минхо не срывался, научившись в нужный момент зацепиться за что-то, что помогло бы не перейти черту. А вот Чан — да, и именно Ли стал его якорем, его протянутой рукой, помогающей выбраться из этого горящего тупика собственных эмоций. — Ты хорошо справляешься, милый. Дыши со мной, Чанни, ты молодец… Прикосновение прохладных губ к горящей коже заставляет рвано выдохнуть и вздрогнуть ощутимо, покрывшись мурашками. Оно ощущается как глоток воды в пустыне, как открытое окно в душевой комнате или океан под полящим солнцем Австралии. Это приятно, и Чан тихо мычит только, а Минхо уже целует ещё и ещё раз, оставляя немного влажные следы собственных губ на чужой шее, рядом с пульсирующей венкой. Ли будто окружает собой, сильно сбавляя тот жар, что ранее так неожиданно охватил старшего, и его прикосновения на коже кажутся чем-то спасительным, так необходимым, что Бан жмётся ближе, сжимает сильнее, до лёгкой боли, лишь бы погасить огонь как можно скорее. Постепенно жар слабеет, как и хватка на плечах Минхо, на коже которых остались заметные следы от чужих пальцев. Чан всё ещё дышит ему в шею, дыханием буквально обжигая до мурашек, но теперь это намного медленнее и глубже, хотя иногда всё ещё можно услышать что-то рваное и неглубокое. Ли гладит его спину мягко, медленно так, утешающе, чувствуя, как футболка немного промокла от пота, целует иногда коротко куда попадётся, и просто шепчет что-то тихое и нежное, любовное, помогающее окончательно вернуть тот баланс, который так нужен старшему. — Вот так, молодец… — шепчет Минхо с нотками едва уловимой гордости и усталости — молодец, ты хорошо справился, Чанни. Я люблю тебя, огонёк. — Спасибо… — хрипло отзывается Бан, крепко жмурясь от внезапного смущения — я бы не смог без тебя… — Я всегда здесь, милый. Всегда с тобой, обещаю. — Я не напугал тебя? — Нет, конечно нет. Всё хорошо, огонёк, я привык уже, не думай об этом. — Это дурацкое прозвище… — дуется Чан тихо, чувствуя себя выжатым до предела, но почему-то, счастливым. — Оно милое… Прям как ты — отзывается Минхо с мягкой усмешкой, перебирая светлые прядки на затылке старшего — мой огонёк. И Чан правда хочет возмущаться дальше, но просто не находит на это ни сил, ни желания. Он мысленно обещает себе придумать милое прозвище и для Минхо, и даже если оно будет глупым или дурацким, то называть его так просто на зло. Ли, будто мысли читая, щипает вдруг за рёбра, заставляя вздрогнуть, и смеётся тихо, явно дразня, но с привычной нежностью и трепетом. — Вернёмся? Нас наверное уже ждут — предлагает младший, наконец немного отстраняясь, чтобы взглянуть в чужие глаза, лишенные всякого намёка на недавний срыв. — А поцеловать? — Чан дуется притворно, выдавливая маленькую улыбку. Он правда выглядит помятым и немного замученным, и Ли всерьёз думает о том, не попросить ли у стаффа стул для него на время прогона. — Мне достался такой капризный огонёк… Конечно Минхо целует. Чан наконец чувствует себя погашенным.