Факт нашей реальности

Вечер опускался на Токийский техникума быстро, как всегда в это время года. Сначала небо стало лиловым, потом тёмно-синим, и вот уже за окнами медпункта сгустилась непроглядная тьма, в которой лишь изредка вспыхивали огни далёкого города. Дверь распахнулась от удара ногой. — Заходи уже, герой, — проворчала Сёко Иэйри, пропуская Годжо вперёд. — Нечего там на пороге стоять. Он вошёл небрежной походкой, словно не в медпункт, а на светскую вечеринку. Чёрная водолазка была расстёгнута до середины груди, волосы растрёпаны сильнее обычного, на лице — привычная полуулыбка. Но Аяхиме, которая сидела на соседней кушетке, дожидаясь своей очереди на осмотр после совместной миссии, заметила. Он слегка придерживал правую руку. Не так, чтобы это было очевидно. Просто… рука висела чуть расслабленнее, чем левая. И он не засовывал её в карман, как делал обычно. — Что на этот раз? — спросила Сёко, указывая на кушетку. — Пустяки, — отмахнулся Годжо, усаживаясь. — Маленькая царапина. — Покажи. Он нехотя стянул водолазку через голову. Аяхиме отвела взгляд — не из стеснения, из уважения к его приватности. Но краем глаза всё равно увидела. Сначала она подумала, что это ожог. Слишком яркое, красное пятно на правом боку, под рёбрами. Но потом поняла — нет. Это не ожог. Кожа там была целой, но под ней, в глубине тканей, пульсировал тусклый, багровый свет. И вокруг него, расходясь тонкой сетью, чернели микроскопические трещины — как морозный узор на стекле, только злой и чужеродный. Сёко присвистнула. — Это «маленькая царапина»? — Ну, не маленькая, — признал Годжо. — Но и не смертельная. — Третья за неделю, — сказала Сёко, и в её голосе прозвучало что-то среднее между раздражением и усталостью. — Третья. Что за проклятия вы там встретили? — Особо ревнивые. — Сатору. — Ладно, ладно. — Он поднял руки в примирительном жесте. — Что с ней не так? Сёко подошла ближе, коснулась его бока кончиками пальцев, сканируя. Её лицо стало серьёзным. — Остаточный эффект. Проклятие проникло глубже, чем обычно. Оно не повреждает ткани, но… разрушает энергетическую структуру. Я могу замедлить распространение. И снять боль. Но убрать полностью… — она покачала головой, — моя реверсная техника не справляется. Слишком чужеродно. — А ты удиви меня, — хмыкнул Годжо. — Нечем удивлять. — Сёко отступила. — На время — изолирую. Но полностью убрать сможет только кто-то с техникой прямого воздействия на проклятую энергию. — Она бросила быстрый взгляд на Аяхиме. — Например, ваша… партнёрша. Аяхиме подняла голову. Годжо посмотрел на неё через плечо. В его взгляде не было ни просьбы, ни требования. Просто вопрос: можешь? Она кивнула. Сёко обработала рану, наложила временный блокирующий слой и вышла, оставив их вдвоём в стерильно-белом, пахнущем антисептиком медпункте. Тишина сгустилась. — «Белая Страница»? — спросил Годжо, не оборачиваясь. — Да, — ответила Аяхиме. Она подошла ближе, остановилась в шаге от него. — Я смогу стереть остаточный эффект. Обнулить состояние до того, как проклятие коснулось вас. — Звучит просто. — Это не просто. — Она помедлила. — Мне придётся… касаться вас напрямую. Долго. И вам придётся полностью убрать защиту. Даже пассивную. В области раны и вокруг. Годжо наконец повернулся. Его лицо было спокойным. — Это больно? — Вероятно. Не сама процедура. Но… моя техника работает на грани вашего восприятия. Вы будете чувствовать, как стирается чужеродное. Это неприятно. — Неприятности — моё второе имя, — усмехнулся он, но усмешка вышла невесёлой. — Делай. Сёко оставила в шкафчике чистые полотенца и одноразовые простыни. Аяхиме расстелила на кушетке свежую, жестом предложив Годжо лечь. — Так удобнее, — пояснила она. — Мне нужен свободный доступ. — Как скажешь, доктор. Он лёг на живот, подложив согнутые руки под голову. Свет лампы падал ему на спину — широкую, мощную, с идеальной осанкой человека, привыкшего держать мир на плечах. Для «Белой Страницы» нужен прямой контакт. Она сняла свои перчатки, положила на столик. Потом замерла. Она впервые видела его спину. Не ту, в обычной одежде. И не мельком, в полумраке. А здесь — при ярком свете, на расстоянии вытянутой руки. Беззащитную. Обнажённую. И на ней были шрамы. Много шрамов. Она знала, что он воевал. Что его сила не делала его бессмертным — просто очень трудно убиваемым. Но видеть доказательства этого на его коже… было иначе. Вот тонкая белая линия вдоль позвоночника. Старая, почти незаметная — но если приглядеться, понятно, что удар был глубоким. Смертельным для любого другого. Вот звездообразный рубец под левой лопаткой. Края неровные, как будто что-то вошло и взорвалось изнутри. Её пальцы дрогнули, когда она представила, сколько боли это могло причинить. А вот этот — длинный, тянущийся от поясницы до середины спины — выглядел так, будто его рассекли чем-то, что не могла залечить даже реверсная техника. Края шрама были гладкими, но сама ткань — иная. Более плотная. Будто тело заменило уничтоженное не совсем обычной плотью. Некоторые шрамы были почти незаметны — бледные, тонкие, как паутина. Другие — глубокие, белые или розоватые, с неровными краями. Третьи — и вовсе исчезали на глазах, потому что его регенерация продолжала работать даже спустя годы. Она не считала. Но их было больше десятка. Может, двадцати. Сколько раз он едва не погибал? Мысль пришла неожиданно и ударила под дых. Она смотрела на эти шрамы — следы его жизни, его войны, его одиночества — и впервые подумала не о его силе, не о его титуле, не о его насмешках. О том, что за каждым из этих рубцов стояла боль. Кровь. Момент, когда даже Сильнейший не знал, выживет ли. Ей стало трудно дышать. — Ты там уснула? — донёсся его приглушённый голос. Она моргнула. Пришла в себя. — Нет. Простите. Я… начинаю. Она села на край кушетки, рядом с его боком. Правой рукой коснулась здоровой кожи — чуть выше раны, чтобы считать «исходное состояние». Кожа была тёплой, живой, с лёгкой мускульной вибрацией — он не полностью расслабился, хотя старался. Левую руку она положила прямо на остаточный след проклятия. Багровое пятно под её ладонью дёрнулось. Как живое. Как защищающееся. Аяхиме закрыла глаза и активировала «Белую Страницу». Техника обнуления была сложнее всего, что она умела. Ей нужно было не стереть, а восстановить. Найти в хаосе искажённой энергии ту самую, исходную точку — до вторжения — и вернуть всё к ней. Клетка за клеткой. Связь за связью. Процесс шёл медленно. Очень медленно. Она чувствовала под пальцами его кожу — горячую, напряжённую. Чувствовала, как мышцы спины непроизвольно сокращаются, когда её техника касается особенно глубоких слоёв проклятия. Он не издавал ни звука. Но его дыхание, ровное в начале, стало сбиваться. Не от боли. От непривычного ощущения — что кто-то копается в самой его сути, стирая чужеродное, но оставляя своё. Аяхиме старалась не отвлекаться. Но не могла. Она замечала слишком много. То, как свет лампы падает на его лопатки. То, как расслаблены его руки — он полностью убрал защиту, даже инстинктивную. То, как он не дёргается, хотя его тело должно кричать от вторжения чужой техники. Он доверял ей. Полностью. Безоговорочно. Впервые за долгое время она не боялась прикосновения. Не контролировала каждую клетку, каждую частицу силы. Она просто… работала. А её руки касались его кожи — и не разрушали её. Это было так странно. Так правильно. Он лежал с закрытыми глазами и считал её дыхание. Вдох — её техника углубляется. Выдох — расслабляется, перестраивается. Он чувствовал каждое её движение. Не только физически — энергетически. Его Шесть Глаз, даже без активного использования, видели, как её сила течёт через кончики пальцев, как она находит искажённые участки, как аккуратно, почти нежно, обнуляет их. И он понял: он отключил Бесконечность. Полностью. Не потому что рана была слишком серьёзной и требовала этого. А потому что рядом была она. Он даже не подумал о защите. Просто убрал барьер. Добровольно. Сознательно. Если бы кто-то сказал ему год назад, что он позволит кому-то касаться себя с непокрытой кожей, не контролируя каждое движение, не просчитывая каждый миллиметр дистанции… он бы рассмеялся. Сейчас он не смеялся. Он лежал и слушал её дыхание. И впервые за долгое время чувствовал себя не Сильнейшим, не Главой клана, не легендой. Просто человеком, которого лечат. Которому доверяют. Который может позволить себе быть уязвимым. Это было страшно. И это было правильно. Прошло, наверное, полчаса. Или час. Аяхиме потеряла счёт времени. Когда последний осколок чужеродной энергии был обнулён, она отдёрнула руки, как от ожога. Не потому что было больно. Потому что стало пусто. Без его кожи под ладонями. Без его дыхания рядом. Без этой странной, пугающей близости, которая вдруг возникла между ними. Рана исчезла. Осталась лишь чуть покрасневшая кожа — здоровая, живая, которая затянется сама за несколько часов. Она смотрела на свою работу. На его спину. На шрамы, которые останутся с ним навсегда. И чувствовала, как внутри разрастается что-то тёплое и тяжёлое одновременно. — Готово, — сказала она. Голос прозвучал хрипло. Годжо не пошевелился несколько секунд. Потом медленно сел, потянулся — позвонки хрустнули. Он оглянулся через плечо, посмотрел на то место, где только что была рана. Коснулся его рукой. Кивнул. — Хорошая работа. Он встал, потянулся за водолазкой. Натянул её через голову одним плавным движением — чёрная ткань скрыла шрамы, скрыла его спину, скрыла мгновения их странной, молчаливой близости. Аяхиме сидела, не двигаясь. Смотрела на свои руки — бледные, тонкие, всё ещё слегка дрожащие. На них осталось тепло. Не энергетическое. Человеческое. Тепло его кожи. Годжо застегнул ворот, поправил рукава. Направился к двери. Остановился на пороге. Не оборачиваясь, произнёс: — Странно. Аяхиме подняла голову. — Что? Пауза. — Всё это время я думал, что твоя техника холодная. Он не договорил. Не сказал «а она тёплая». Не добавил «как твои руки». Не сделал привычной двусмысленной шутки. Просто — «странно». И вышел. Дверь закрылась с тихим щелчком. Она осталась одна. Смотрела на свои ладони. Потом подняла руку и коснулась шеи — там, где лоза мягко светилась серебристым светом, без тревоги, без напряжения. Спокойно. Почти тепло. И впервые за долгое время Аяхиме поняла: её пугает не собственная сила. И не то, что она может причинить боль. А то, насколько сильно она запомнила ощущение его присутствия под своими пальцами. Насколько оно стало частью неё. И насколько страшно будет, если однажды этого ощущения не станет. Она сидела в пустом медпункте, сжимая в руках память о его тепле, и не знала, радоваться ей или бояться. Но лоза светилась спокойно. И это было ответом.