Lovecký pes

      В ночь перед его «вербовкой» был страшный ливень. Все комнаты в сазавской корчме, единственной на всю округу, выкупили, однако хозяин за пару грошей позволил ему заночевать в сарайчике, в котором даже не было двери. Среди бочек, старых клеток для кур и рабочего инвентаря, но зато здесь было сухо и даже относительно удобно. Обычно там спали батраки, которым некуда было идти, — межевая рабочая сила, кочующая от деревни к деревне, не требовала многого. Индро тоже довольствовался малым. Так он и лежал на копне соломы, уже промятой кем-то до него, и смотрел, как дождь лил, не прекращаясь, даже когда мир вокруг затянуло чернильной тьмой. Серо-коричневые от грязи лужи пузырились, словно кипящая похлёбка в котле. Вода хлестала по крыше с такой силой, что казалось, будто вот-вот проломит её, и под ритм её глухих ударов Индро медленно проваливался в дрёму.       Последние недели выдались тяжёлыми. Не дав оправиться после сожжения родной Скалицы и жестокой гибели родителей, божья длань судьбы бросила его в самое пекло междоусобиц и политических интриг. Они всегда были далеки от его крошечного мира. В нём была только отцовская кузня, красавица Бланка и вечера с закадычными друзьями, проведённые в корчме — много ли надо простому деревенскому мальчишке. Когда-то Индро мечтал о том, чтобы взяться не за кузнечный молот, а за рыцарский меч и объездить мир (или хотя бы Богемию), найти себе приключение, о котором не стыдно будет рассказывать на старости лет. Но никогда бы в жизни он не подумал, что это произойдёт вот так, через пролитие чужой, пусть и половецкой, крови, через раскол власти в стране и столкновение с ужасающей реальностью надвигавшейся войны. В этой суматохе он чувствовал себя лишним. Пан Дивиш, пан Гануш, даже сам Радциг Кобыла так рассчитывали на него, а он хоть и делал всё, что мог, всё равно не чувствовал, будто хоть что-нибудь меняется. Словно нужно было сделать гораздо больше, но знатные господа твердили, что так и надо. Что всё сделано правильно, просто нужно время — и никогда не говорили, сколько именно.              Поэтому Индро ждал. Следил, расспрашивал, искал, убивал тех, кто посягал на его жизнь, и не понимал, когда же это время придёт. Шли дни, недели, а вопросов становилось всё больше, но ответов так и не было.              Что-то отдалённо приближенное нашлось в Сазавском монастыре, где среди белокаменных, напитанных ладаном залов укрывался Святоша. В них же он нашёл и утешение. Нойхофская резня открыла ему глаза, и он с тех пор не мог их сомкнуть, не вспоминая ту кошмарную ночь, и только покаяние перед Богом помогло ему. Не до конца — потому что такие вещи невозможно забыть, — но это было лучше, чем обречённое скитание по миру. «Я бы себя, наверное, убил, — сказал он как-то после вечерней молитвы, — всё равно богу я уже не мил за всё мною содеянное. Вот вроде сам никого не прирезал, а легче от этого мне не стало. Знал бы — в жизни бы туда не сунулся».       Игральная кость, обещанная Козлику, теперь была надёжно припрятана в кошеле, ожидая своего часа. Святоша — вообще звали его Павел, — наверняка уже был далеко отсюда, а Индро мог лишь гадать, куда судьба заведёт его. Может, снова уйдёт в послушники, а там дослужится до священника, как и хотел. Может, отпустит все принципы и станет очередным бандитом, соберёт шайку, чтобы грабить обозы купцов. Примкнуть ко злу всегда проще: оно не требует больших усилий, а соблазн порой сильнее любых, даже самых стойких принципов. Павел казался ему выше этого. Поэтому Индро мог только надеяться, что у того жизнь сложится лучше, чем его собственная. И что в эту ночь, когда ветер выл, словно разъярённый зверь, а дождь лил, не думая заканчиваться, ему тоже было где спать.       Под утро вернулся Барбос. Вымазанный в грязи, с налипшими еловыми иголками, он приткнулся к хозяину как ни в чём не бывало. Сперва Индро почти не шевельнулся, чувствуя знакомое тепло, но стоило в нос ударить резкому запаху, как он тут же распахнул глаза.              — Фу-у, тебя где носило, пёсель? — протянул он, ласково отпихивая Барбоса от себя. Тот радостно гавкнул, завиляв хвостом, и потянулся лизнуть Индржиха в лицо. Сквозь смех он пытался оттолкнуть его или хотя бы спрятать лицо от внезапного прилива собачьей радости. — Ну хватит, хорош, хорош.              Сев на лежанке, Индро потянулся. Нательная рубаха и ваффенрок пропахли его потом, а теперь до кучки ещё и бог весть какой грязью, которая налипла с шерсти Барбоса. Это ничего — где-то тут неподалёку были купальни с неприлично очаровательными девицами. Одна из них, Агнешка, бесстыже заглядывалась на него всякий раз, когда он проезжал мимо. Может, позволить себе на лишние гроши развлечься напоследок? Перед смертью, пусть даже возможной, не надышишься, но вдоволь потискаться с красивой банщицей — вполне. Да, пожалуй, так и надо сделать. Поесть как следует, намыться, а дальше прямиком в лес к указанному месту встречи, где снова нужно будет ждать. Наверное, нет ничего более изнуряющего, чем ожидание, особенно чего-то неизвестного. Что сделает Козлик? Убьёт на месте, потому что кто-то успел всё разнюхал про Индро? Даст ещё одно задание? Хорошо, если нет. Ему хватило монастыря с его неприглядной изнанкой, однако решать не ему. Его дело — заниматься грязной работой, слушать и смотреть. И снова ждать.              Барбос принялся вылизывать миску с харчами со вчерашнего вечера, пока Индро умывался в бадье рядом, смывая с себя остатки сонного марева. Утро выдалось хмурое: тучи наползали с востока по белёсому небу, предвещая затяжной дождь. Кое-где сквозь них, бывало, проскальзывали лучи солнца, но тотчас исчезали. В воздухе тянуло сырой прохладой с ночи, лёгкий ветер шелестел кустами за оградой корчмы. Очень тёплая в этом году выдалась весна, на порядок теплее прошлой. Многие надеялись, что и лето будет таким же, мягким и благоприятным на урожай, но кто-то всё равно углядел в этом недобрый знак. В основном это были старики, чудом дожившие до своих лет: они рассказывали, как у мадьяр несколько лет кряду были урожайные года, а после страну пожгли турки. Трудно было сказать, насколько они были правы. Однако суеверности им было не занимать, а Индро теперь и сам поневоле начинал искать совпадения.              Люди уже давно не спали. Пара крепко сбитых батраков выгружала муку с обоза, служанки намывали столы. Кухарка, жена корчмаря, готовила нехитрую снедь, от которой так сладко и аппетитно пахло луком, что живот предательски заурчал. По доброте душевной в миску Индро положили ломоть хлеба, сухого и практически такого же серого, как тучи на горизонте. Он плюхнулся на скамью недалеко от двух крестьян, игравших в кости; под их задорные комментарии и витиеватую брань он завтракал, размышляя о том, что будет ждать его в лагере бандитов. Встретит ли он там знакомые лица? Очень бы не хотелось. А если так и будет, то он даже не удивится. Если раньше Индро не понимал, как можно опускаться до краж и убийств, то сейчас вполне себе осознавал это и даже отчасти принимал. В одном только Ратае нищие заполонили улицы, кучкуясь поближе к рынку и замку в надежде получить грош-другой от знатных господ. Сильно ли это им помогло? Кому как. Неудивительно, что все они брались за что угодно, лишь бы выжить; жаль, что кому-то для этого понадобился нож и грубая сила.       На колени вдруг легли знакомые лапы. Барбос жадно нюхал воздух, чувствуя похлёбку, пока его хвост бил по ноге юноши, а коготки цеплялись за штанины, норовя продырявить те. Индро потрепал его по макушке, за что его руку тут же лизнули, перед этим требовательно гавкнув.              — Ты самое голодное животное на свете, знаешь об этом? — выудив из миски небольшой кусок мяса с костью, он бросил его псу, с улыбкой наблюдая, как тот сразу же принялся его грызть. — На, и больше не проси.              Точно, Барбос! Ведь с ним тоже что-то нужно было делать. Вряд ли его спокойно пустят на чужую территорию с собакой, — вдруг набросится на кого-то или, того хуже, загрызёт. Рисковать так сильно Индро никак не мог. Можно было отвести его к Йоханке в монастырь, подумал он, разламывая кусок хлеба. Только у неё своих забот полон рот, и обременять её ещё больше он не хотел. Наверное, так и придётся оставить его: он надеялся, что миссия займёт у него день-два, не больше, и тогда отпустить Барбоса не казалось чем-то страшным. А вдруг всё затянется? Или его убьют? Хотя в таком случае чего переживать; выбросят его хладный труп за ворота на корм диким псам и дело с концом.       От таких спонтанных, пугающе мрачных мыслей Индро поёжился. И с чего вдруг такое в голову лезет? Он же не собирался умирать и обязательно — через день-другой, — вернётся в Ратае. Откуда такое резкое упадничество духа? «Всё это от того, что девицы у тебя ладной давно не было», — сказал бы Птачек, ещё не друг, но уже и не просто приятель, и впервые за долгое время оказался бы прав.              В купальнях неподалёку его встретили вполне радушно. Банщицы, завидев его, немного оживились и принялись шептаться. Он окинул двор взглядом, ища ту самую девушку, но знакомого узкого лица с русой косой нигде не было. Хозяйка, невысокая округлая женщина в льняной барбетте, вышивала на скамье рядом с входом, когда он подошёл к ней.              — А где Агнешка?              — Работает, — она подняла на него взгляд и как будто бы узнала — но только на миг. — А ты к ней хочешь?              — Да, девка-то ладная.              — Тогда жди, вот-вот освободится. Хотя у нас и другие девочки не хуже.              Вот опять. Жди, жди, жди. Индро хотел сказать, что и без того ждёт слишком многого уже невыносимо долго, но прежде, чем ядовитые колкости прозвучали вслух, он одёрнул себя. Сам же просился к ней, нечего и возникать. Поэтому он молча сел на другой конец скамьи, принявшись наблюдать, как по двору снуют девицы, стараясь не запачкать юбки в лужах. В воздухе тянуло мылом и кипячёной водой, а ещё чем-то тяжёлым, удушающим — вот-вот пойдёт дождь, наверное. Хорошо, если бы это были всего лишь тучи, грозные с виду, но сами по себе безвредные; дороги и так размазало с ночи, что копыта у лошадей вязли в грязи, а вся одежда была перепачкана ещё больше прежнего. Барбос всё крутился рядом, как и полагалось верному псу. Индро, бывало, отгонял его, приговаривая, чтоб тот охотился лучше, но пёс, подобно хозяину, был своенравен и упрям. И вот как такого оставить?              — Слушайте, а вам собака не нужна? — вдруг спросил он, повернувшись к хозяйке. Та уставилась на него, словно он предложил ей съесть пуд земли.              — Твоя-то? На что она мне?              — Ну, будет вам девочек охранять... вдруг какой придурок заявится.              — Они у меня сами кому хочешь наваляют.              Спорить он не стал и лишь с тоской глянул на Барбоса, ничего не подозревающего. Освободилась Агнешка нескоро: когда она ступила на порог, сорочка на ней была вся мокрая от воды, а потемневшие волосы липли ко лбу. Увидев её, Индро звучно сглотнул.              — Агнешка, тут к тебе пришли, — окликнула её хозяйка. Стоило только девушке заметить его, как глаза у неё, круглые и небесно-голубые, тут же заблестели от счастья.              — Пойдём, пойдём скорее, — живо защебетала она.              Индро даже толком не посчитал, сколько отсыпал грошей — кажется, что с лихвой, — когда его потащили внутрь. Жар тут же окутал его; запах кипячёной воды ударил в нос ещё сильнее. Мельком он успел заметить, как в одном из залов, небольших обустроенных комнатушках, переодевался коренастый мужичок. Должно быть, её прошлый клиент. Агнешка завела его во второй зал, пустой и ещё более душный. Быстро раздевшись, Индро скинул вещи в корзину другой банщице, которая тут же унесла их на стирку. Агнешка готовила бадью, а он робко сидел на скамье, не решаясь взглянуть на неё. Она была ужасно красива. Высокая, стройная, с острыми коленками и локтями. Интересно, сколько ей? Может, чуть больше его годков, если не столько же; девушки почему-то выглядят обманчиво старше, чем они есть на самом деле. Тереза вот, например, выросла быстрее него и долго этим кичилась, пока он не догнал её всего за пару лет. Агнешка ещё выше. Или это из-за длинных ног ему так кажется?       Он бросил взгляд на её икры, чуть загорелые, с тонкими светлыми волосками. Спустился ниже, к бледным стопам, топтавшим мокрые доски, но, решив, что это уже слишком, быстро глянул на изящные коленки. Подол сорочки, полупрозрачный от воды, едва доходил до них, а под ним ведь совсем ничего не было... Агнешка вдруг посмотрела на него в ответ, и уши у Индро тотчас залились краской.       — Ну что, милашка, обслужимся по полной? — игриво спросила она, так, будто за её словами не скрывалось ничего.              — Мне бы только вещи постирать, — он мямлил так, будто впервые видел женщину, и сам не мог понять, почему. — Да и самому помыться.              — Совсем без продолжения? — тонкие губы скривились, но злобы или раздражения в её голосе отнюдь не было. Она подошла ближе, провела ладонью по его макушке, оглаживая сальные волосы. — Я видела, ты ночевал вчера в сарае. Тебе, наверное, было совсем холодно и одиноко там...              «Мне было горько», — подумал Индро про себя, но не стал ей этого говорить.              — Бывало и хуже.              — Тогда давай забирайся. Сейчас будет лучше, как никогда прежде.              Уже не будет. Никогда и нигде не будет лучше, думал юноша, но в бадью всё же покорно залез. Горячая вода приятно жгла кожу, а разведённое в ней масло ромашки поуспокоило неуёмную голову, в которой всё утро наперебой, словно рой пчёл, гудели мысли. Индро позволил себе откинуться на спинку бадьи, пока девичьи руки с особой тщательностью намыливали его волосы. Когда он позволял себе так расслабляться в последний раз? Казалось, будто это было целую вечность назад где-то в совсем другой жизни. А может, всего недели две назад. Время теперь ощущалось совсем иначе: то проносилось мимо, то затягивалось и никогда не играло в его пользу. Всегда нужно было куда-то ехать и как можно быстрее — от этого зависела судьба всей Богемии, возложенная на плечи одного мальчишки. Упаси бог, если он не успеет доехать; даже одна ошибка, одно малейшее опоздание может стать фатальным. Интересно, откуда только у панов столько уверенности в нём? Индро-то в себе так не был уверен, но делал всё, чтобы оправдать эти надежды, сколь бы абсурдны они ни были. В конце концов, если был бы кто-то лучше во сто крат, разве отправили бы его на столь важное задание?              — Я всё думала, когда же ты заглянешь к нам, а то ходишь, ходишь мимо... Ты же не здешний? — спросила она, когда Индро ополаскивал голову.              — Ага. Я со Скалицы, — отозвался тот, сплёвывая попавшую в рот мыльную воду.              — Я про неё слышала, но ни разу там сама не была. А какая она, эта Скалица?              Маленькая, уютная. С изумрудно-зелёной рощицей недалеко от озера, замком пана Радцига, гордо высившимся возле старого дома, и звонко журчащей речкой. С россыпью входов в серебряные шахты, крошечных и неприметных, если не знать, куда смотреть. Сожжённая, истлевшая. Усыпанная трупами и залитая кровью. Стёртая с лица земли в одночасье — одни угли да зола вокруг монастыря.              — Красивая... была, — он тяжело выдохнул.              — Тоже выкосили?              «Нет, не тоже. Её жгли, грабили и вырезали у меня на глазах, это совсем, совсем другое».              — Вроде того. Худо пришлось.              — Ещё бы... Главное, что ты выжил, — она зачем-то принялась утешать его, хотя ни о чём подобном он её не просил. — Может, отстроят ещё твою Скалицу. А если нет, всё равно найдёшь себе место. Хоть бы и здесь, в Сазаве.              — Мне тут делать нечего, — пробурчал Индро, морщась, пока она тёрла его за ушами.              — У нас деревня большая, работа всегда найдётся. Пойдёшь к панычу какому-нибудь служить — ты вон какой сильный, — Агнешка до трогательного нежно сжала его плечо, — и меч у тебя есть. Я видела. А как жалованье платить начнут, будешь к нам заглядывать...              Руки, заботливо омывавшие его, опускались всё ниже и ниже. Сперва на плечи, которые она массировала так долго и усердно, что его и вправду разморило, затем на грудь, отчего Индро тотчас покрылся мурашками. Только когда те опустились ниже по животу к бёдрам, а губы коснулись щеки, он, будто очнувшись от тревожного сна, перехватил её запястья — крепко, но не с силой.              — Постой.              — Ты если за деньги переживаешь, то не бойся, — промурчала она, снова целуя его в небритую, слегка колючую щёку. — Это лично от меня.              — Да нет же, нет. Я и так оставил больше, чем надо. Просто не хочу.              — Совсем? — изумление в её голосе смешалось с разочарованием.              — Ага.              Индро не видел её лица, но готов был поклясться, что та поджала губы. Он обидел её — не специально, не по своей прихоти. В другой день его бы уговаривать не пришлось, но от её слов перед глазами вновь плясали, словно всполохи огня, алые образы половцев. Они жгли и резали всех, кого видели, будь то девица или старый батрак; их кони, настоящие боевые скакуны, затаптывали бедолаг насмерть, а он мог поклясться, что помнил каждого, чьи лица были размозжены их подковами. И смрад: вонь от горелой древесины и жареного мяса перебивал острый металлический запах крови, до того сильный, что можно было почувствовать его языком в собственном рту, будто она разлилась по нему, а не вокруг.       Нутро взбрыкнулось в рвотном позыве. Слюна превратилась в липкое кислое месиво, заполнившее рот, которое нельзя было проглотить. Внутри словно вскипал жидкий огонь — из злобы, ненависти, боли, готовый изрыгнуться едкой желчью наружу. Агнешка ведь даже не виновата в том, что случилось. Однако её слова, по незнанию наивные, теребили ещё не успевшие зажить раны. Какой бы прекрасной она ни была, как бы сильно ни хотела его, Индро уже не мог ответить ей тем же. Он вообразил себе, как она забирается в бадью и ткань её сорочки становится прозрачной, почти что незримой в воде. Представил, как она ловко, со знанием дела седлает его бёдра, как однажды делала Бьянка, и всё перед глазами тотчас вспыхнуло пеленой ярости.              — Дальше я сам, — тихо бросил Индро, убирая руки банщицы с себя. Всего мгновением ранее её прикосновения казались нежнейшими, а теперь вызывали лишь стыд и отвращение. Та ничего не стала говорить и ушла, небрежно бросив мочалку прямо в бадью, а вскоре он услышал её возмущённый голос со двора.                     Из Сазавы он уезжал налегке. При нём был лишь меч, кошель и пара кренделей, припрятанных в кармане. Всё остальное пришлось отдать корчмарю на хранение: просил он за это столько, что Индро бранился как никогда прежде, не стесняясь в выражениях, хоть деньги всё же и отдал. Некоторые из тех вещей, в сути своей пустяки и безделушки, вдруг обрели для него такую ценность, что потерять их в стычке с врагом казалось не то что фатальным, но почему-то невыносимо печальным. Как будто мало ему пережитого, будто мало лишений в этой войне. Священник Флориан, закреплённый за их приходом, твердил, что «привязываться к благам материальным, скотине и искусству есть грех, нисходящий от Диавола», а потому каждый будет за это наказан. Ещё он говорил о том, что у взяточников отсыхают руки, которыми они берут деньги, а женщина не должна ухаживать за скотиной во время «красных дней», иначе загубит ту. Курей и нечестивых купцов в Скалице, впрочем, меньше не стало — уж точно не после его проповедей.              Монеты звонко бряцали всякий раз, когда Сивка, его верная кобыла, ступала по ухабистой дороге. От нажитого осталось всего ничего, но этого должно было хватить на ночлег и скромную провизию, если вдруг придётся бежать. Одному только богу — и Козлику, — известно, где шайка ублюдков разбила свой лагерь. Не под Ужице ли? Или, может, в окрестностях Сазавы на самом видном месте? Сколько раз он ездил по этим дорогам и сколько из них ему попадались разбойники: одни были вооружены до зубов и разбивали лагеря в чаще леса, пряча там наживу, пока другие нападали как есть, с топорами лесорубов и в крестьянских рубахах, поджидая прямо вдоль дорог.       Нет, эти, кажется, были под началом человека опытного. Только под твёрдой рукой знающего своего дело военачальника можно было организовать столь крупную, на удивление быстро действовавшую сеть. Это было очевидно и без наставлений сотника Бернарда, однако признавать в них что-то большее, чем простую шайку наёмников, жадных до лёгкой наживы, Индро не спешил. Что толку, что нашёлся какой-то умник, готовый ими руководить? К ним примыкало самое разное отребье — воры, насильники, выродки навроде Коротышки, — и никого из них не тревожила ни судьба страны, против которой они встали, ни судьбы людей, в ней живших. Даже собственные их мало беспокоили: Индро нередко думал, не страшно ли им сражаться за тех, кто так или иначе проиграет. Думают ли они так же, как он, патрулируя территорию лагеря глубокими холодными ночами или же лёжа у себя в палатках, о том, что с ними будет? Их же всех предадут виселице — вывесят позорно вдоль дороги в назидание тем, кто успеет сбежать.              О том, что подобное может случиться с ними, Индро не думал — они ведь сражались за правое дело. Никого не вешают за то, что они пытаются спасти законного короля.              Место встречи, о котором они условились, было укрыто в болотах недалеко от Сазавы. Добраться туда можно было меньше, чем за час, но, как оно всегда и бывало, всё пошло наперекосяк ещё с самого начала. Всю дорогу Сивка под ним брыкалась, злобно фырчала, то и дело норовя сбросить его. Её как будто вели на погибель, а она всячески этому противилась, словно чувствуя неминуемую трагедию.              — Тише, тише, девочка моя, ну чего ты? — Индро ласково похлопал её по шее. Лошадь, конечно, мало что могла ответить ему на это. Только тряхнула вороной гривой и фыркнула, а когда он натянул поводья вновь, заржала так, что слышно было на всю округу. Нервно выдохнув, Индро снова потянул, на этот раз приложив чуть больше силы. — Ну же, Сивка, пойдё-ём.              Она всё так же стояла, не двигаясь с места. Густой хвост раздражённо обмахивал круп, отгоняя пчелу, норовившую подлететь к нему. Тогда Индро спрыгнул и, снова взявшись за поводья, попытался вести её за собой, но и это не принесло никаких результатов. Сивка встала как вкопанная, только поднимая пыль, когда юноша тянул её вперёд. В конце концов он не выдержал и дёрнул поводья так резко, что лошадь взбрыкнулась.              — Да что ж ты упрямая такая, а? — в сердцах воскликнул он, сжимая кулаки. — Вот брошу тебя тут и пусть тебя забирает кто хочет!              Так они и стояли: Индро пыхтел, зло глядя в спокойные чёрные омуты Сивкиных глаз, и даже Барбос, крутившийся возле ног, замер, чувствуя настроение хозяина. Казалось, одно неверное движение, и он снова гаркнет или, того хуже, замахнётся, чтобы отогнать прочь. Почему она так упрямилась? Индро слышал о том, что животные чувствуют опасность лучше людей, но доселе не придавал этому значения. Барбос, бывало, рычал ни с того ни с сего, когда они срезали через лес, но никого в итоге не было. Это же зверь, в конце концов; сколько его людскими качествами ни наделяй, он всё равно останется тварью божьей, лишённой голоса и человеческого разума. Если ошибаются люди, то, стало быть, животным это тоже присуще. Поэтому хоть упрямство Сивки не было встречено им как что-то само собой разумеющееся, но и большого значения Индро ему придавать не собирался. Рвано выдохнув, он снова залез в седло и, взявшись за поводья, грубо пришпорил лошадь, на что та неприятно дёрнулась.              — Давай, пошла, — окликнул её Индро. Нехотя, она всё же пошла дальше, однако брать рысцу не стала, как бы он её ни подгонял. Грязь чавкала под её копытами, брызгая во все стороны, и вскоре не только её ноги, но и штанины были забрызганы серыми пятнами. Даже Барбосу досталось, у которого и без того шкура была не шибко чистая. Тучи так и не спешили расходиться, затягивая небосклон. В ветре начинала ощущаться прохлада, предвестница скорого дождя, и Индро обиженно засопел. Не хотелось мокнуть, не хотелось мёрзнуть, снова ожидая бог весть чего или кого. Вспомнились укоры отца: слишком много Индро фантазировал о том, какими могли быть его приключения, не будь он сыном кузнеца, и слишком мало при этом задумывался о неприглядной реальности. Оказывается, плащ — незаменимая вещь, но трудно найти качественный за те немногие деньги, которые у него были. Не в каждой корчме хорошо готовят, поэтому лучше иметь с собой хоть какую-то провизию. Лагери кочевников, сверкающие тёплым золотом в ночи, не всегда готовы приютить путника, не прирезав его во сне. И ещё сотни, если не тысячи вещей, о которых Индро не думал, пока Скалица не сгорела дотла, выбросив его на улицы Богемии. Ненадолго, конечно: вернись он сейчас в Ратае или, к примеру, в Тальмберг, его будет ждать собственная кровать и горячие харчи. Но как часто он там бывал в последние дни? Вся его жизнь теперь состояла из череды приключений, и ни одно из них Индро не мог назвать хоть сколько-нибудь весёлым.              Вскоре потянуло стоялой водой — он был на месте. В гуще деревьев виднелась небольшая опушка, где они и должны были встретиться, но дойти до неё ещё только предстояло. Идти через болото на своих двоих было, пожалуй, самой дурацкой идеей, поэтому Индро принялся оглядываться в поисках какого-нибудь обхода. Может, сделать крюк? Попробовать как-нибудь обогнуть бы эту трясину, но, куда ни глянь, всюду была вода. Здесь и в сухие дни невозможно было пройти, не промочив ноги; после дождя земля вконец размякла, и пробраться можно было только верхом. Вздохнув, Индро осторожно пришпорил Сивку, безмолвно приказывая ей идти. Противилась она уже не так резво, как прежде, но даже так чувствовалось её напряжение, нежелание идти дальше. Топь, густая и словно бездонная, хлюпала под её копытами, а Индро крепко держался за седло, боясь свалиться прямиком в неё. Вдруг до его ушей донёсся протяжный скулёж. Обернувшись, он увидел, как Барбос, стоя у дороги, нервно топтал землю лапами. Идти следом тот не решался — слишком глубоко здесь было для него.              — Беги, малыш, — окликнул его Индро, остановив Сивку. Барбос вновь проскулил и склонил голову набок. — Беги домой. Домой, слышишь?              Тот принялся лаять, жалобно и настойчиво, словно зазывая хозяина вернуться обратно. Да что ж они все заладили? Одна упрямится и не хочет ехать дальше, второй голосит как не в себя. Индро не хотел гнать его силой, но и просто так оставить не мог. Вопреки утверждениям приходских священников он привязывался — и к личным вещам, и к месту, где жил, и к одинокому тощему псу, который ещё не так давно даже не был его собственным. А, как известно, расставаться с тем, что дорого сердцу, всегда невыносимо.              — Барбос, иди домой. Иди на мельницу.              Бесполезно. Он стоял и вилял хвостом, снова несколько раз пролаяв. Не кидаться же в него камнями, чтоб отпугнуть... Тихо выругавшись под нос, Индро принялся слезать с лошади. Правда сделать это быстро, как он рассчитывал, не вышло. Не нащупав плотного дна свободной ногой, Индро с громким плеском свалился в воду, напугав себя и лошадь за компанию. Из кроны ольхи, росшей неподалёку, тут же вылетела стайка птиц, возбуждённо щебеча. Сплёвывая попавшую в рот воду, Индро кое-как поднялся: вода с него стекала ручьём, а к подолу ваффенрока и рукавам липла ряска, тянувшаяся как тонкий шлейф зелёного бархата. Отряхиваясь, он побрёл через воду к берегу, медленно и неуклюже, пытаясь не увязнуть под весом брони. Любой другой на его месте уже давно плюнул и уехал бы, бросив собаку как есть, но ему подобная мысль даже не пришла бы в голову. Как мог он вот так молча оставить своего друга? Нужно было отправить его хотя бы к Терезе; до мельницы отсюда считай что рукой подать, дорогу он знает. Ещё бы только шёл туда.       Едва Индро выбрался на поросший осокой берег, Барбос тут же подбежал к нему, пуще прежнего завиляв хвостом, и встал на задние лапы, упираясь в него передними. Индро потрепал его за ухом, невольно улыбаясь.              — Я скоро вернусь, обещаю, — он говорил тихо, как если бы утешал не пса, а осиротевшего мальчонку. В каком-то смысле, наверное, так оно и было: его первым и настоящим хозяином всё-таки был не он. — А как приеду, куплю тебе что-нибудь.              И снова скулёж. От одного только звука сердце у юноши разрывалось в клочья, но и взять с собой он его не мог. Слишком много рисков — слишком боязно ему было за своего друга, уже не раз спасшего ему жизнь.              — Ну что мне, клясться тебе, что ли? — отчасти в шутку, отчасти всерьёз спросил Индро, снова трепля его за ухом мокрой перчаткой. Барбос только гавкнул на это, и он принял это за весьма характерное «да». — Хорошо, хорошо. Всем, что у меня осталось, клянусь тебе, что приеду. Глазом моргнуть не успеешь. А теперь иди домой на мельницу. Иди, иди.              Пса он провожал тоскливым взглядом, как если бы виделся с ним в последний раз. Конечно же, это было не так: как бы ни противилась Сивка, как бы ни заливался лаем Барбос, но он чувствовал, что всё будет в порядке. Не так, как хотелось бы, с миром и покоем, с возвращённым на трон законным королём, но в том, что он вернётся живым, Индро был уверен более чем. Забраться в седло теперь было не то что невозможно, но и в сути своей бесполезно. Он повёл Сивку дальше, прямиком к опушке, проглядывавшей сквозь заросли рогоза и хрупких берёзок. Вода, доходившая ему чуть выше колен, колыхалась от каждого его шага, тяжёлого и неуверенного; то тут, то там взлетала мошкара, а пару раз он даже увидел стрекоз. Как тихо и спокойно здесь было, думал Индро, и как жаль, что он здесь не для того, чтобы созерцать красоты природы.              Когда они забрались на опушку, пот катился с него градом. Всё тело вспрело под одеждой, а из-под поножей стекали тонкие струйки воды. Вместе с Козликом они условились на том, что в качестве сигнала Индро разожжёт костёр, и сейчас тот был как нельзя кстати. Полностью высушить одежду не выйдет, но по крайней мере получится немного обсохнуть. Привязав Сивку за поводья к одному из деревьев, он принялся разводить огонь. Худо-бедно, но вскоре ему это удалось: сизоватый дым повалил вверх тонкой струйкой, сгущаясь по мере того, как разгоралось пламя. Сняв перчатки, Индро плюхнулся рядом с костром и принялся торопливо снимать поножи. Ремешки скользили, не поддаваясь дрожавшим от волнения пальцам, однако вскоре листы металла уже валялись поодаль, пока он сушил промокшие шоссы и стопы, моментально замёрзшие от влаги.              Ожидание было томительным. Если был где-то в мире список жесточайших пыток, оно непременно было если не в самом его верху, то однозначно рядом. Индро успел просушить часть одежды, сосчитать каждую ветку на старых корягах вокруг. Особе внимание привлёк монастырь: тот высился на противоположном берегу реки и даже отсюда имел внушительные размеры, отчего строители на его фоне выглядели крохотными, будто муравьи, возводящие своё жилище. «Где же ты теперь, Павел?» — спрашивал Индро не то у себя, не то у бог весть кого. Ответом был щебет птиц в листве ольхи, качавшейся под гулом ветра. Дождь так и не начался. Лёжа на земле, Индро смотрел, как угрюмо плыли тучи на запад, уступая место холодному белёсому небу. Было всё так же прохладно, но тянущее чувство, будто вот-вот должно зарядить, исчезало вместе с облаками. Исчезло бы с ним и беспокойство ожидания, думал он.       Казалось, прошло немало часов, прежде чем Козлик и его шайка наконец-то объявились. К тому моменту он уже задремал, поэтому едва не свалился с пенька, на котором сидел, заслышав голос бандита.              — Доброе утро. Не разбудили, надеюсь?              — Сука! — воскликнул Индро, вскакивая с пня. — Зачем подкрадываться, как воры?              — А мы и есть воры, — Козлик развёл руками, широко улыбнувшись. — А ещё должны были убедиться, что за тобой не следят и ты не устроил нам ловушку.              С беспечностью, с которой мясник достаёт топор, чтобы отрубить курице голову, Козлик выудил меч из ножен. Кончик, сверкнув ослепительно белым, уткнулся прямиком в грудь Индро. «Разве я похож на такого человека?» — вопрос в его мыслях звучал растерянно, почти что с обидой. Сердце затрепетало быстрее, когда он заслышал шаги сзади; он знал, что его подельники ничего ему не сделают, но теперь улизнуть, даже если бы он захотел, у него бы не вышло. Козлик выдержал пристальный взгляд в глаза с несколько секунд, а затем убрал меч обратно. Ему это, кажется, нравилось — шугать новичков. Наверняка это не более, чем игра, чтобы припугнуть, а заодно и понять, лжёт ли будущий наёмник, однако нужный эффект она производила. Индро старался выглядеть беспристрастным, и, стало быть, вышло у него неплохо. Только пот, выступивший на вмиг похолодевших ладонях, выдал бы его с потрохами, не будь он в перчатках.              — Ну ладно, хватит болтать, — деловито, практически что по-хозяйски плюхнувшись на пенёк, он кивнул Индро, приказывая сесть. — Давай к делу перейдём. Мы слышали, что в монастыре были какие-то... неприятности. Вопрос в том, устраивают ли они нас? Сделал то, о чём мы договорились?              — Думаешь, я бы сидел здесь, если б не сделал? — попытался было защититься Индро.              — Я откуда знаю? — Козлик пожал плечами. — Мир полон дураков.              — Всё сделано.              — А доказательства есть?              Порывшись в кошеле, юноша достал оттуда кость, которую отдал ему Павел. Глаза у Козлика тотчас заблестели, словно ему показали пригоршню золота.              — У него при себе было вот это.              — Да-а, всё правильно, всё правильно. С телом что сделал?              «Отпустил. Потому что он раскаялся за ужасные вещи, которые творил. Потому что я не хочу ещё больше бессмысленной крови на своих руках».              — Оттащил в сторону и закопал.              — Та ещё была работёнка, наверное.       — Да, нелегко было, но если бы я оставил тело на месте, они бы догадались, что я — убийца. А так у них просто пропали два послушника. Или считаешь, что лучше было оставить тело на месте?              — Нет-нет, — всплеснул он руками, словно защищаясь. — Просто хочу убедиться, что ты сделал всё как надо. В этот чёртов монастырь даже мышь не проскочит, поэтому у меня нет выхода — приходится тебе верить.              Верить. Какое сильное слово, подумал Индро и на мгновение засомневался, не было ли подвоха в сказанном. Ещё одна проверка, теперь уже на внимательность? Индро украдкой глянул на людей, сопровождавших его. Те стояли, не шелохнувшись, каждый держа руку на своём оружии; лица у них были скучающие, и как будто ничего не предвещало беды. Затишье перед бурей.              — А ты... веришь мне?              — Да, — просто кивок, ничего более. Значит, притворства в его словах действительно не было. Вот так всё просто? Ни расспросов, откуда он родом и зачем решил присоединиться к ним? К некоторым в подмастерья так просто не попасть, как прибиться к этой шайке воров.              — И что теперь?              — Что теперь? Ты справился с работой, добро пожаловать! Нам такие люди, как ты, нужны.              — Зачем они вам?              — Ха-а, — посмеиваясь, Козлик отмахнулся, — я всего лишь вербовщик. Можешь теперь пойти к нашим, а там тебе всё расскажут.              — Куда? — вопрос прозвучал слишком оторопело. Лицо у Козлика вытянулось от удивления, но после он рассмеялся; где-то позади усмехнулся лучник.              — Бля, ты хочешь сказать, что лагерь наш не заметил? Не сильно-то ты наблюдателен, пацан. Ну... Рядом с Сазавой есть холм, а на нём стоит заброшенная крепость. Только теперь она не такая уж и заброшенная — мы там лагерь разбили. Поезжай туда, найди там Эрика и доложись ему. Скажешь, что тебя Козлик послал.              — И меня вот так просто туда пустят?              — Во, чуть не забыл! — он указал пальцем на сжатые в кулак пальцы Индро. — На входе покажи кость, которую у Святоши забрал. Это наш знак.              — Это всё?              — Это всё. Остальное во Вранике узнаешь. И поторопись, потому что кажется мне, что у нас что-то намечается.              Что-то. Скрываться за этим могло практически что угодно, и от одной только мысли Индро стало не по себе. Может, стоило вернуться с докладом к пану Радцигу? Он подумал, что это как будто бы самое очевидное, что он мог сделать, но после стольких дней его ждали наверняка с чем-то большим, чем просто местоположением лагеря. Сколько в нём людей, насколько хорошо они вооружены, хватит ли им припасов для обороны, если– когда пан Радциг и его люди начнут осаду. Кто, в конце концов, стоит за всем этим. Нет, вернуться в Ратае сейчас всё равно, что прийти с пустыми руками. Не этого он хотел: раз уж на него возложили столь важную и опасную миссию, достойную королевского шпиона, нужно было соответствовать.              Никто здесь не пожимал руки, ни бросал напутственного «удачи». Почти сразу Козлика отвлёк кто-то из его сброда, и они разговорились, напрочь позабыв о юноше. Решив, что с него тоже ничего не причитается, Индро побрёл к своей лошади, так и стоявшей поодаль от кострища. Взгляда она не подняла, но в тёмных глазах словно бы затаилась тоска, глубокая, тяжёлая — совсем как у человека.              — Ну, не горюй раньше времени, — прошелестел Индро, трепля её по гриве. — Всё будет хорошо.              Сивка лишь дёрнула ухом, отгоняя мошкару. Говорят, животные хорошо чувствуют приближение зла, в особенности смерти. Но кошки, уходящие умирать в лес, ещё не показатель. Ни одна курица или другая скотина, ни один бродячий пёс не сбежал перед тем, как половцы выжгли Скалицу. На то они, наверное, и суеверия — бессмысленные, но утешающие, когда других ответов не найти. Забравшись в седло, Индро напоследок бросил взгляд на вербовщика. Он ничем не выделялся: был среднего роста, в одежде и броне, какую можно сыскать у любого наёмника. Лицо у него было простецкое, слегка одутловатое. Интересно, кем он был до войны? Он не выглядел злым, не выглядел, как человек, который без колебаний убьёт первого встречного. Может, столяр? Обычный батрак? Сын мясника? Должно быть, там, откуда он родом, денег совсем не водилось — иначе зачем примыкать к тем, кто занимается столь нечестивым делом, если не ради наживы. Все здесь очутились не от хорошей жизни, но кто-то ведь смог найти себе работу, а кто-то, как он сам, даже выбрался на службу к благородным панам. Значит, тот, кто руководит всем этим сбродом, — Коротышкой, фальшивомонетчиками, Козликом и его дружками, загадочным Эриком, — имеет немалые деньги и связи, чтобы столько людей охотно шли на службу к нему. Дело же теперь оставалось за малым — выяснить, кто этот тип, и вернуться домой живым и невредимым. Как он обещал.              Покинув болота, Индро гнал Сивку так быстро, как только мог. Одежда просохла не до конца: сырая туника липла под гамбезоном, сапоги то и дело хлюпали несмотря на старательные попытки высушить их в первую же очередь. Потому он так быстро замёрз: стопы казались двумя кусками льда, случайно приросшими к плоти, а когда Сивка переходила на рысцу, Индро ёжился, чувствуя, как прохладный воздух забирается под одежду, пробирая до мурашек. Снова пришлось ехать через Сазаву, по которой он пронёсся галопом, стараясь не задерживать взгляд ни на чём. Только у подножья холма Индро притормозил и, спустившись с лошади, повёл её мерным шагом. Извилистые тропки здесь были коварны, идти по каменистому склону было непросто, особенно после дождя. Любой неверный шаг, и падать придётся долго, поэтому Индро старался быть предельно осторожен, иногда прощупывая ногами уступ по нескольку раз. Под весом брони подъём давался ещё тяжелее: будь его воля, он бы скинул с себя эту проклятую кольчугу и поножи вместе с дурацким ваффенроком и шёл бы так, налегке. Она до сих пор была непривычна, чужеродна; Индро поражался, с какой лёгкостью Борек носил полный доспех так, словно тот был не тяжелее простой рубахи. Кроме того, Сивка упрямилась, когда местность оказывалась слишком крутой для неё. Словно это хоть как-то могло её утешить, изредка он бросал ей «пойдём, пойдём», и тогда она всё-таки послушно брела за юношей.       На самой вершине холма их ждал негустой лес. Вспотевший и запыхавшийся, Индро громко выдохнул, утирая пот со лба. Ноги, хоть и сырые, теперь гудели от прилившей к ним крови; прошла и мерзлявая дрожь, сменившись волнами жара. Впереди маячили очертания чего-то, похожего на кольцо из частокола; поднимавшиеся к небу струйки дыма, по-видимому, тянулись от костров. Место и впрямь было достаточно укромным, что бы Козлик ни говорил. Когда он вывел Сивку из леса, взору предстал небольшой пустырь, усеянный травой, ломаными ветками и грязью. Дорога представляла из себя месиво — все неровности, все ухабины на ней были залиты дождевой водой. А по левую руку стоял тот самый Враник. Он не казался таким уж внушительным, каким Индро себе его представлял: обычный лагерь, обнесённый частоколом, с торчащей смотровой башенкой, в которой никого не было. Только одинокий стражник у входа, зевавший не то от усталости, не то от скуки. Даже как-то... досадно.              С оглушительным карканьем в небо вдруг взметнулась стая ворон. Индро замер, провожая их взглядом, и глубоко внутри что-то ухнуло от внезапно накатившей тревоги. Вдруг так расхотелось идти, хотя ещё миг назад он был готов встретиться с врагом лицом к лицу, а теперь кишки чуть ли не липли к спине. Он посмотрел на Сивку: та стояла как отрешённая, но больше не протестовала. Смирилась с неизбежным, хотя он так и не понял, с чем. Если бы только звери могли говорить... Индро крепче сжал поводья и, вздохнув, повёл лошадь за собой.              Дурацкие птицы. Дурацкие суеверия, дурацкий день, дурацкая война.              Стражник у ворот, завидев его приближение, даже не шелохнулся. Только вблизи юноша заметил, как холодно и отчуждённо тот смотрел на него, хотя он даже слова не успел сказать. Он был ниже ростом, а длинный батват лишь сильнее подчёркивал это. За спиной у него торчал лук, казавшийся до нелепого большим; не нервничай Индро так сильно, его бы это, может, заставило улыбнуться.              — Тебе чего тут надо? — голос у него был хриплый и неприветливый, под стать взгляду. Индро пытался не смотреть ему в глаза — куда угодно, хоть бы на складку загорелой кожи промеж бровей, но лишь бы не в водянистые глаза.              — Пусти меня внутрь.              — Внутрь тебя пустить, значит? — кривая бровь, изогнутая как чёрное лезвие серпа, дёрнулась вверх. — Пароль сначала назови.              — Вот, — он протянул игральную кость Павла. — Я в кости пришёл поиграть.              — Ну-ка покаж... — вблизи от него тянуло потом до того едким, что он практически напоминал мочу. С большим усилием воли Индро не морщился — вдруг не пройдёт какую-нибудь очередную проверку. Ждать от этих людей можно было чего угодно. Но стоило только ему узнать кость, настроение у него, как и у Козлика, мигом переменилось. В глазах мелькнул довольный блеск и даже голос зазвучал теплее. — О-о, хорош. Добро пожаловать во Враник, брат.              — Спасибо за тёплую встречу... брат. Кому мне доложиться?              — Эрику. Он должен быть в доме, там, наверху. В белом весь такой. Щас пустим тебя, — он пару раз с силой ударил кулаком по воротам, и вскоре те медленно отворились, пронзительно скрипя. Взгляду юноши предстал кипящий жизнью лагерь, заставленный бесчисленными палатками, шестами с бельевыми верёвками, бочками и прочим хламом. Кивнув в знак благодарности, Индро повёл Сивку внутрь, как вдруг услышал оклик позади. — Кобылка-то у тебя ничего, кстати.              — Ага.              С пронзительным скрежетом ворота захлопнулись за его спиной, отрезая от внешнего мира. Он огляделся по сторонам, ища хоть что-нибудь отдалённо похожее на стойла, но поблизости не было ничего. Должно быть, их уводят подальше от стен на случай атаки — значит, не так уж их и много. А ещё практически нет всадников; на содержание должным образом хотя бы одной кобылы уходит безумное количество денег, поэтому конную пехоту, пусть даже малочисленную, могли позволить себе лишь паны. «Не такой уж ты и богатый, как все говорят», — ехидно отметил Индро про себя.       Лагерь смердел — столько запахов Индро не встречал даже в городе. Гарь от костров, коих было не меньше, чем палаток; вонь от выгребной ямы, которую он даже не мог увидеть, тянулась аж до ворот. Сырая земля, вино и человеческие тела — все они, живые, тоже заполняли воздух своими удушающими запахами, а поднявшийся ветер разносил их дальше. Больше всего пахло едой: котелки с солоновато-пряной похлёбкой висели практически над каждым кострищем, бурля и дымясь. По виду она мало чем отличалась от той, что подавали в корчме. В ней тоже плавали куски лука и капусты, местами даже проглядывали добротные куски мяса. От одного только запаха в животе гулко заурчало. Рано, подумал он. Нужно хотя бы доложиться Эрику, а там...              А там ждал быт. Суровый солдатский быт, в котором предстояло жить всего ничего, но к которому Индро не сильно-то успел привыкнуть. Путешествия в одиночку, несмотря на все лишения, разнежили его, и, по правде говоря, он совсем не знал, как ужиться среди стольких людей. Не пражская армия, конечно, но даже то немногое, что Индро успел заметить, здорово смущало его. Он успел посмотреть на то, что представляют из себя воины при дворах благородных людей вроде Дивиша или Гануша, и уже тогда подивился тому, сколь много они позволяют себе в словах и действиях. А здесь? Здесь, должно быть, ещё хуже. Ни один честный крестьянин, ни один хороший человек ведь не пойдёт на службу к тому, кто встал против законного короля. Хотя он вот пошёл — но не просто же так. До чего судьба порой жестока в своей иронии.              Конюшен не было: вместо них Индро нашёл открытые стойла с соломенным козырьком, который худо-бедно, но должен был укрывать от дождя. Лошадей вправду оказалось немного, всего две кобылки, по виду довольно ухоженных и не обиженных жизнью. Все обычные, как его Сивка, подумал он, ни одного тяжеловоза. Рядом на траве, прислонившись к скошенному деревянному заборчику, сидел долговязый парнишка. Вытянув длинные тощие ноги и сложив руки на груди, он, казалось, дремал, но стоило Индро подойти ближе, заговорил:              — Новенький?              От неожиданности Индро чуть было не подпрыгнул. Рука, державшая поводья, дрогнула, и он глянул на незнакомца. Тот повернул голову: из-под широкополого шлема глянули круглые тёмно-голубые глаза с залёгшими под ними мешками.              — Угу, — он кивнул.— Ты конюх?              — Нет у нас конюхов. Я Пырей. Вон тот — Кусач, — он указал пальцем на огромного солдата, отдыхавшего возле палатки неподалёку. — Добрая душа, но в бою... Как-то повздорил с придурком одним и ухо ему откусил. Мы его шлем с тех пор намордником зовём. Тебя как звать?              — Индро.              — Индр у нас хватает, — он деланно поморщился. — Что умеешь?              — Ну, отец мой был кузнецом, я что-то вроде тоже умею...              — А-а, ремесленник. Нам такие люди тут нужны. Мечи без дела ржавеют, все топоры затупились уже. Руки у всех тут как из жопы. Ну, если нигде не обосрёшься, погоняло будет солидное. Мечник там или просто Кузнец... Явно лучше Подзалупки какой-нибудь.              Пырей тихо рассмеялся. Индро подхватил его смех, хоть и ощутимо неловко, — он же совсем его не знал. Такой он был странный, неказистый на первый взгляд и сам по себе еле заметный; грязно-зелёный гамбезон у него сливался с травой, и если бы не широкий, натёртый до блеска шлем, Индро бы далеко не сразу увидел его. Лицо у него было узкое и вытянутое, едва тронутое тенью светлой щетины; из-под шлема торчали криво остриженные волосы. Он чем-то напомнил ему Птачека, но только лишь на миг. Прожитая им жизнь, какой бы та ни была, оставила на нём заметный отпечаток. Молодость сохранялась лишь в общих чертах, однако мелочи выдавали то, как несвоевременно быстро он повзрослел. Индро уже встречал подобных ему. В некотором роде сам стал таким: порой трудно было узнать собственное отражение в водной глади, как бы он ни пытался. Всё те же глаза, светло-голубые, как небо поутру, те же нос и рот, но увидеть в них прежнего себя уже не получалось. А ведь ему всего двух месяцев до шестнадцати не хватило.              — Почему тебя зовут Пырей?              — Я сам так назвался. Знаешь, что это?              — Не-а.              — От голова садовая, — раздосадовано бросил он. — Сорняк это, хер ты его выведешь, если он прижился у тебя. Вот и я такой же — где ни окажусь, меня прогнать не могут, пока сам уйти не захочу.              Что бы это ни значило, Индро кивнул в знак понимания. Пырей тоже кивнул и вновь закрыл глаза, возвращаясь — или только делая вид, — к дрёме. Привязав поводья к деревянному столбику, Индро задумчиво провёл по ним пальцами.              — А где тут Эрик находится? — решил уточнить он. Мало ли что говорил стражник; доверяй, но проверяй. — Мне сказали–              — Прямо пойдёшь — в дерьмо попадёшь, направо пойдёшь — все деньги просрёшь, а налево пойдёшь... там его и найдёшь, — протянул наёмник почти что нараспев, не открывая глаз и не поднимая головы.              — И что это значит?              — То и значит, балда. Повернёшь налево, а там вверх по холму, дальше будет забор. За ним дом стоит, наполовину развалюха. Там он и сидит.              Больше лезть с расспросами не хотелось. Скривив губы, Индро покинул стойло, отправившись дорогой, которую указал Пырей. Та оплетала холм, поднимаясь вверх через пёстрое множество палаток, усыпавших низину как цветы по весне. Красные, белые, жёлтые; у тех, кто явно был побогаче, шатры вовсе были разноцветными и с орнаментами. От них, как и от начищенных до блеска шлемов, рябило в глазах. Индро и прежде заметил, что за бронёй некоторые ухаживали так, словно были рыцарями, а не поборниками в найме. Но рыцари, в отличие от них, не грабят свою страну и не жгут деревни. Не чеканят и не перевозят фальшивые монеты, не клянутся в верности какому-то иноземцу. Сотник Бернард говорил, что такие клятвы не более чем пустое сотрясание воздуха: сегодня он есть, завтра его нет, а преступления, совершённые ради него, останутся.       На мгновение перед глазами скользнули, будто марево, их образы, повешенные и четвертованные, казнённые за то, что пошли против короля и божьего закона. Его тотчас окатил холод, растекаясь от затылка к рукам и нутру — так живо он представил это. До подобного, конечно, было ещё далеко. Сперва нужно выведать всё, вернуться в Ратае и только тогда что-нибудь да будет. Не замарать бы только сапоги в этой крови. Индро жаждал правосудия, но мысль о том, что чья-то казнь случится именно из-за него, приводила в оцепенение. Что-то правильное и необходимое вдруг теряло свою справедливость, пусть даже на миг. Временное ли это наваждение? Станет ли легче со временем, как это было после убийства Коротышки и нескольких половцев, чьих имён Индро даже не знал?              Довести мысль до конца не вышло. Что-то грузное врезалось в него так, что Индро с силой приложился лбом об него, тут же выдав протяжное «а-ай!».              — Смотри куда прёшь!              Он отшатнулся и только теперь увидел перед собой высокого мужчину. Чёрная, как смоль, борода свалялась, больше напоминая шерсть старого животного. Некогда багрово-красный ваффенрок весь полинял, и сквозь мелкие дырочки на нём Индро углядел блеск нагрудника. Вот что это было!              — Прости, — отозвался юноша, потирая ушибленное место.              — Что прости-то? — он рявкнул так, что ещё чуть-чуть и земля под ногами сотрясалась бы. — Нехер ворон считать, блядь. Понаберут вас хер пойми откуда...              Наёмник ушёл, продолжая браниться, а Индро так и застыл, как пришибленный, соображая, что это сейчас было. Лоб саднил от удара об металл; как бы шишка не выскочила, с досадой подумал он. Надо ж так было... Хороший воин много не думает, говаривал всё тот же Бернард. «Чем больше думаешь, тем меньше замечаешь. Меньше замечаешь — получаешь стрелу промеж глаз или меч в брюхо». Ни того, ни другого шибко не хотелось.       «Ну и дурень же ты, а», — с укором пронеслось в голове эхо уже собственного голоса.              От лагеря «хозяйская» территория была отделена ещё одним забором. Постовые даже не спрашивали, кто он и что ему нужно. Окинув его безучастным взглядом, те продолжили сетовать на свою нелёгкую жизнь. Дом, о котором все твердили, выглядел жутко: часть его была разрушена, и сквозь брёвна, некогда бывших его стенами, прорастал молоденький бурьян. Вряд ли это дело рук войны, по крайней мере этой — уж очень давно заброшенным он казался. Рядом стояла хатка, от которой и вовсе практически ничего не осталось. Из чистого любопытства заглянув внутрь того, что осталось, Индро не нашёл ничего, кроме телеги, забросанной обрубленными ветками, и одинокого сундука в углу. Что же здесь было? Может, когда-то жил некий зажиточный крестьянин? Хотя нет, на таких холмах обычно возводили крепости и замки, но из руин здесь были только старые деревянные постройки, кое-как оприходованные новыми хозяевами. Единственное, что представляло для Индро хоть какую-то ценность, это сам факт выгодной позиции и наличие внутренние укрепления. А ещё до зубов вооружённые наёмники. Уж что-что, а на это загадочный гетман не скупился.       Дом встретил его тьмой. После слепяще белого неба ориентироваться в полумраке было так сложно, что заходил Индро практически на ощупь, пока глаза не привыкли к тусклому желтоватому свету. Шаги отзывались глухо — земляной пол был устлан коврами, они же висели на стенах, одновременно украшая жилище и пряча бреши в стенах, через которые неистово сквозило даже сейчас. Недостаточно богатый, чтобы держать коней и опытных наездников, но достаточно, чтобы заниматься украшательством в боевом лагере. Или же всё это награбленное? Чем больше Индро узнавал, тем сильнее росло его замешательство: кем же был этот странный, неназванный человек, у которого схвачено практически всё? Чеканка фальшивых монет, целый лагерь наёмников, которые мало-мальски, но были организованы подобно воинам,— на всё это нужны были деньги, которые могли водиться лишь у знати или кого-то с очень хорошими связями. Разгадка была совсем рядом, но, чтобы схватить её, нужно было ещё постараться.              В доме был всего один человек. Сидя за столом в окружении лампадки и бумаг, он что-то бегло строчил на пергаменте и поначалу даже не обратил внимание на то, что кто-то вошёл. Кираса, о которой предупреждал стражник, была заляпана грязью, словно его хорошенько вываляли в луже возле порога. Впрочем, Индро сейчас тоже не был образцом чистоты. Шоссы заметно полиняли в цвете после носки, подол ваффенрока потемнел от засохшей грязи. Стоило ли тратить гроши на мытьё этим утром — вопрос риторический.              Дверь скрипнула, когда Индро закрыл её, и тогда он, наконец, поднял голову.              — Чего тебе? — резко бросил он. Волосы, светлые и на вид жёсткие как солома, едва укрывали лоб. Но он тоже был молод: несмотря на грубоватый, низкий голос и тяжёлую броню, в нём проще было признать юнца, чем в том же Пырее. Индро растерялся — он думал, что встретится с кем-то сильно взрослее. Только потом вспомнил, как кто-то прозвал его «задравшим нос молокососом», и это было пугающе ближе к правде.              — Меня Козлик прислал. Ты же Эрик?              Холод в глазах незнакомца исчез, сменившись чем-то, лишь отдалённо похожим на дружелюбие.              — А-а. Так ты тот парень из монастыря. Да, садись, — он кивнул на стул. Юноша послушно сел, впервые за долгое время чувствуя хоть что-то комфортнее седла. Взгляд упал на маленький бочонок и пустые кубки рядом, однако вина ему не предложили. — Значит, ты правда убил ту крысу?              — Да, пан.              Тень от лампадки плясала на худощавом лице. Вблизи Индро углядел не только следы грязи, но и блеклую, едва уловимую щетину, неровно покрывавшую подбородок и щёки. Рукава гамбезона были заляпаны, к кирасе прилип кусок земли. Весь его вид — и запах, — говорили о том, словно он только недавно был на спарринге; на это намекал и влажно блеснувший лоб, к которому липли волосы, и румянец на щеках. С этим лучше лишний раз не спорить — себе дороже будет, подумал Индро.              — Молодец! — трудно было понять, сколько искренности было вложено в это одобрение. Индро всё равно чувствовал себя неуверенно и уже не мог понять, было ли это из-за вкрадчивого голоса Эрика или его уязвимого положения в принципе. — Я про тебя слышал, но, честно говоря, не верил, что ты справишься. С мечом как, умеешь обращаться?              — Ну, то там, то сям... Умею, в общем. Как-то же я выжил, чтоб сюда добраться.              — Твоё выживание мне неинтересно, — Эрик отмахнулся от него как от настырной мошки. Вся благосклонность в голосе мигом улетучилась, уступив сухому пренебрежительному тону. — Сходи-ка к нашему фехтмейстеру, Ванеку, он быстро поймёт, чего ты стоишь.              Ванек. Сердце пропустило удар — неужели это тот самый Ванек, который учил его?              — Иди вниз до частокола, там найдёшь и ристалище, и его самого. Мне потом отчитаешься. И не вздумай юлить, — он почти что рыкнул, смотря Индро прямо в глаза, — заподозрю, что врёшь, лично у него спрошу.              — Как прикажете, пан.              Покидая дом, он чувствовал, как на душе скребли кошки. Ванека он запомнил как человека исключительно справедливого: тот старался не желать зла людям, хоть тягостей на его век пришлось немало. Ему важнее было научить, и он учил — по-своему, явно хуже, чем Бернард, но что-то да смог вложить в голову Индро. Как же его жизнь так завела сюда? Почему же он не сбежал, почему вдруг решил, что служить иноземцу вдруг стоит того? Да ведь такого, как он, должны всюду с руками и ногами отрывать, размышлял Индро, спускаясь к ристалищу, — вернее тому, что им здесь называлось.       То была крошечная, ничем не огороженная площадка, которую за ночь размыло так, что теперь она больше напоминала лужу в свинарнике. Неподалёку сидел Ванек — его Индро узнал бы из тысячи. Невысокий, в светлой накидке и с редеющими на затылке волосами, он методично стачивал деревянную заготовку под учебный меч.              — Мастер Ванек? — голос прозвучал как-то надрывно, слабо, а сердце вдруг забилось пуще, чем в хозяйском доме при виде Эрика.              — Я за него, — отозвался мужчина, подняв голову. — Ты чего хотел?              — Эрик мне сказал, чтобы вы проверили, насколько хорошо я обращаюсь с мечом.              — О, значит, новенький! Вижу, своё дело Козлик знает. Хотя большинство крестьян, которых он сюда прислал, не то что с мечом не ладят, но с вилами с кучей навоза справиться не могут, — будто заметив что-то, он принялся рассматривать Индро, прищуриваясь. — Слушай... а я тебя раньше нигде не видел? Лицо-то у тебя больно знакомое.              — Да, вы меня в Скалице учили драться на мечах. Индржих, помните?              Ванек тут же хлопнул в ладоши и указал ладонью на него, широко улыбаясь. Губы юноши дрогнули в ответной, пусть и короткой улыбке — так тепло на душе стало от того, что хоть кто-то ещё сумел выжить. Он не был местным, говорил, что приехал откуда-то с южных земель, из-под Будеёвице, но после всего пережитого он казался ему родным не меньше, чем Тереза, Йоханка или Фейфар.              — А-а, ну точно! У корчмы познакомились же, ну! Вот дурак старый, а. Рад, что ты выбрался живым оттуда. Я-то успел дёру дать ещё до того, как всё случилось. Ладно, давай посмотрим, чему я тебя научить смог. Оружие у тебя есть?              Индро кивнул и вынул из ножен меч. Ванек тоже церемониться не стал, взяв обычный короткий меч, практически идентичный тому, что был у него. Вмиг зазвенела сталь. Ванек бил первым, а ему только и оставалось, что отражать удар за ударом, которые сыпались на него градом. Учиться с ним было легче лёгкого: бил он вполсилы даже тогда, когда говорил, что дерётся как с настоящим воином, а мечи были тупыми и деревянными. Теперь же вместо щеп летели искры, и каждый парированный удар отдавался волной по рукам юноши, так до сих пор и не привыкшему к ближнему бою. Не то чтобы его не учили — Бернард, будь его воля, драл бы его как сидорову козу за каждый плохо выученный приём, и не выпускал бы с ристалища до зари, — но как много времени было у него в дозволении, чтобы учиться? Меньше, чем стоило бы. Меньше, чем было у всех них, знатных панов, которых приучали держать меч с ранних лет, потому что в том их священная обязанность — защищать своих подданных. Индро что и знал, так это то, как выковать хороший меч; как и чем оплести рукоять, чтоб та не скользила даже в мокрых руках, как закалить хорошую сталь, как определить плохой сплав. О том, как вспарывать брюхо врага, его научили скалицкие мародёры, послужив неплохим тренировочным материалом.       Что-то из уроков и Ванека, и Бернарда, разумеется, уложилось в его памяти. Индро оказался довольно манёвристым и ловко увиливал от многих ударов, умудряясь толкнуть соперника, сбивая его ориентир. Недостойное рыцаря поведение, но и он им никогда не был — значит, не так уж это и страшно. На войне трудно соблюдать замудрённые правила из кодексов чести, о которых когда-то рассказывал Птачек: какой толк от благородства, когда ты сражаешься с человеком, зарезавшим всю твою семью? И потому Индро позволял себе мелкие хулиганства, будь то подножки, тычки локтем и попросту некрасивые, почти трусливые отступления назад. В конце концов Ванека это начало порядком изнурять, а удары стали ощутимо слабее. Он начал больше открываться — тогда Индро, хватая ситуацию под свой контроль, принялся обрушивать на него свои удары, не настолько же сильные, но уверенные и бодрые.              — Всё! — гаркнул Ванек в какой-то момент, опуская меч. — Хорош, хорош!              Только теперь Индро почувствовал, как взмок под бронёй и одеждой. Пот будто струями катился под ними и разил так, что едва ли не слепило глаза.              — Смотрю, ты неплохо так поднаторел, — пробросил Ванек с нескрываемым одобрением, убирая меч в бочку к другим. — Не знаю уж, кто тебя учил, но фехтует хорошо. Только вот парируешь плохо, я тебя чуть без зубов не оставил.              — Я ещё не привык просто.              — Это ничего, ты ж до меня меча, считай, и не держал. Всё приходит с опытом, только будь повнимательнее. В настоящем бою такими темпами от тебя дырявых портков даже не останется, хе-хе.              Вдруг раздался протяжный гул — часовой в башне трубил в горн. Индро, напрягшись всем телом, не спешил убирать меч в ножны, ожидая второго, третьего сигнала, но ничего так и не произошло. За ним вскоре последовал чей-то еле слышный возглас и скрип открывающихся ворот, а затем раздался топот копыт, быстро семенивших вдалеке.              — О, вот и пан пожаловал, — довольно пробросил Ванек, наблюдая вместе с ним, как чёрная лошадь и её наездник, облачённый в такие же тёмные одежды, исчезают где-то в гуще палаток.