Heaven Is Going to Fall

      Доски под ногами были еще едва тёплые после солнечного дня, местами сырые и скользкие там, где накануне вываливали рыбу. В воздухе висел густой запах смолы и гниющих водорослей.       На пристани не было музыки, только размеренный шум прилива, скрип снастей и редкие, ленивые перекрики чаек. Якорные цепи глухо позвякивали, цепляясь друг за друга при каждом покачивании волн. Море шевелилось в темноте, тянуло за собой прохладу ночи и что-то опасно завораживающее, что волнением оседало внутри, стоило лишь вдохнуть глубже.       Масляные фонари вдоль причала горели неравномерно, где-то свет был жёлтым и насыщенным, где-то тусклым, почти мёртвым, оставлявшим между собой полосы теней, в которых легко было спрятаться.       Хан Джисон шёл, заметно шатаясь, и дело было вовсе не в долгих часах конной езды. Сегодня его упрямое тело словно отказывалось подчиняться. Алкоголь, выпитый без меры, горячо плескался под рёбрами, растекаясь огнём по жилам, делая движения неточными, мысли вязкими, а настроение оскорблённым. Именно так. Как будто мир лично над ним подшутил.       Он знал, разумом знал, что друзья его не бросили, но душа, предательски уязвимая, этому знанию не верила.       Чан сорвался с места в тот самый миг, когда в зале таверны появился длинноволосый, самоуверенный ночной мотылёк, слишком яркий и заметный для этого прокуренного логова. Бан даже не оглянулся на товарищей, ушёл быстро и решительно, как действуют люди, у которых цель уже выбрана и сомнений не осталось.       Бин по обыкновению остался прикрывать тыл. Его задачей было устранить помеху — Веснушку, сделать всё аккуратно, чисто, без шума и лишних глаз, а затем вернуться за их стол, чтобы, как ни в чём не бывало, обсудить дальнейшие шаги их шайки.       Но не вернулся. Ни один из них.       Хан остался с кружкой хмельного, которая давно опустела, с парой несмешных шуток, которые не успел рассказать, и ощущением, что в эту ночь оказался проигравшим в собственном же пари. Ни драки, ни сделки, ни даже с кем покувыркаться, чтобы выбить тоску из головы. Смешно? Возможно. Но именно это почему-то и задело сильнее всего.       Он вывалился из «Фортуны», хлопнув хлипкой дверью чуть громче, чем следовало, и пошёл, куда глаза глядели. Ноги сами привели его к воде. Теперь он неспешно брёл вдоль причала, иногда задевая плечом столбы, иногда останавливаясь, чтобы посмотреть на отражения огней в тёмной, почти чёрной воде. Они дрожали, ломались, снова сходились, как и его сумбурные мысли, которые никак не хотели выстроиться в порядочную очередь.       Потому Хан волочился дальше без цели, как ходят те, у кого внутри недопустимо много энергии, чтобы сидеть, сложа руки. Он шлепал по лужам так, будто океан должен был извиниться за их наличие, и разглядывал всё подряд: канаты, узлы, чужие редкие лица и тени силуэтов. Мир казался слишком большим и слишком интересным, чтобы пройти мимо.       — Ну и ладно, — пробормотал он самому себе. — Плевать.       Слова утонули в пенных водах. Впереди, где-то в темноте тихо скрипнула пустая бочка, покачнувшись от порыва ветра. На ней почти небрежно, будто забытая в спешке или оставленная нарочно, лежала широкополая, чёрная шляпа с потёртым краем и длинным пышным пером. Плохо лежала.       Хан замедлил шаг. Внутри шевельнулось привычно то самое игривое чувство, из-за которого он постоянно попадал в передряги. Азарт, любопытство, желание проверить судьбу на прочность. Разбойник даже на секунду не задумался, его пальцы подцепили край, провернули шляпу, стряхнули невидимую пыль, и уже в следующий миг она сидела у него на голове, чуть набекрень, как будто всегда там и была.       Джисон усмехнулся по-ребячески, с тем дерзким вызовом миру, который редко оставался без ответа. Именно в этот момент холодок коснулся его спины, прямо сквозь тонкую ткани рубахи, под лопаткой кольнуло — остриё клинка упёрлось неглубоко, но достаточно ощутимо, чтобы дыхание сбилось, а мышцы рефлекторно напряглись.       — Мамочка не учила тебя не трогать чужие вещи? — раздалось негромко позади.       Голос был низкий, тягучий, с ленивым хриплым урчанием, как у кота, который думал поймать мышь, а наткнулся на полную банку свежих сливок.       У Хана по коже прошлась крупная стайка мурашек, от затылка вниз до самых кончиков пальцев. Он поднял руки демонстративно медленно, с театральной покорностью, раскрыв ладони, но шляпу не снял.       — Матушка учила забирать всё, что нравится, — хмыкнул Джисон, повернув голову ровно настолько, чтобы показать профиль. — Особенно если выглядит так, будто ждало именно меня.       Оружие ткнулось чуть сильнее, ровно на полвдоха. Доски тихо скрипнули от чужих невесомых, крадущихся шагов. Ветерок принес звучный смешок и плотный, густой шлейф табака. Уже через миг давление едва заметно ослабло, как если бы хищник позволил добыче перевести дыхание, а потом сталь исчезла вовсе. Вместо нее Хан почувствовал горячий выдох в затылок и чьё-то присутствие слишком близко, чтобы можно было его проигнорировать или списать на воображение.       — Смелый, — протянули вкрадчиво за спиной. — Или глупый. Иногда, к сожалению, это одно и то же.       Хан опустил руки осторожно, без резких движений. Пальцы чуть дрожали, но не от страха, а от предвкушения, сладкого и опасного. Он развернулся вполоборота.       Мужчина стоял, опершись бедром о бочку, расслабленно и почти небрежно, будто весь пирс принадлежал ему. Кинжал уже был убран на пояс, но рука всё ещё лежала на рукояти из привычки, вросшей в тело.       Широкополая шляпа на голове Хана явно его забавляла: взгляд задержался дольше положенного, уголок губ дёрнулся вверх в короткой, хищной усмешке.       — Нравится? — спросил Джисон, дерзко приподняв подбородок. — Сидит как родная.       — Заберёшь, если выиграешь, — ровно ответил тот. В свободной руке его что-то промелькнуло и тут же исчезло. — Или вернёшь, если проиграешь.       Хан прищурился. Глаза его метнулись в сторону, где у причала стоял корабль без флага. Корпус тёмный, потёртый и израненный, с боками, исцарапанными временем и чужими берегами. Осадка глубокая — галеон шел набитым под завязку. Из приоткрытых люков тянуло сыростью трюма, пряными специями и чем-то ещё неуловимым, что всегда узнаешь сразу, даже если не можешь назвать, — деньгами, кровью, краденым.       Разбойник медленно вернул своё внимание к незнакомцу, окинул его всего с головы до пят уже без шутливой беспечности, с тем самым настороженным замиранием, которым обычно оценивают опасность.       Мужчина стоял спокойно, будто время рядом с ним всегда чуть преломлялось и замедлялось. Одет он был просто, но явно не бедно: тёмная рубашка из плотной ткани, застёгнутая не до конца, но аккуратно; потертый пояс с ножнами, явно не для красоты; кожаные сапоги, знавшие палубу и качку. Ни одной лишней детали, но каждая на своём месте.       Хан нахмурился сильнее.       Незнакомец был слишком ухоженным для портового головореза, слишком собранным для случайного моряка. И всё же… Слишком молод и хорош собой. Черты лица строгие, почти аристократичные; кожа ровная, тронутая золотым загаром; взгляд ясный и живой, без той мутной усталости, что обычно цеплялась к настоящим мореходам после лет скитаний и бессонных вахт.       В нём не было излома, что выдавал людей разбоя быстрее любых слов. Такие не командовали суднами, либо нагло врали, либо играли свою роль. А, может, и то и другое сразу, — мелькнуло с насмешкой в мыслях. Два плюс два складывались, но сумма выходила подозрительной.       — Пират, — выдохнул Джисон скорее для себя, пробуя слово на вкус.       Мужчина не стал отрицать, только улыбнулся шире, как мог позволить себе лишь тот, кого узнавали часто и, как правило, слишком поздно. Выражение его лица было уверенным, без излишнего пафоса, ведь он давно привык к этому моменту, когда собеседник наконец понимает, с кем имеет дело.       Хан усмехнулся.       Ладно, — решил он. — Если врёшь, посмотрим, как долго продержишься. А если нет… Ну, что же, тогда ночь обещала стать куда интереснее, чем начиналась.       — Играем? — спросил мужчина, вскинув бровь. — В «Лжеца».       Джисон промолчал, провёл языком по пересохшим губам, задумчиво скосил взгляд ещё раз на путь по причалу, по которому еще можно было уйти. Внутри снова кольнул тот самый озорной запал, который раз за разом заводил его туда, куда не следовало. Но лишь так он и чувствовал себя по-настоящему живым.       — Ох, блефовать я люблю, — расплылся в ухмылке Хан. — Но…       Зажевал нижнюю губу, надкусив обветренную кожицу до лёгкой боли — старый, проверенный способ заземлиться, когда мысли начинали нестись чересчур быстро.       — Что, если выиграешь ты? — продолжил тише. — Какова будет твоя ставка?       Пират прищурился. В глазах мелькнуло довольство, не похоть и не жадность, а чистый, искренний интерес. Он явно уже давно придумал ответ.       — Пойдёшь ко мне в команду, — сказал он неожиданно серьезно, без прежнего смешка. — Лишние руки не помешают. Я потерял троих стариков по пути сюда, теперь ищу молодую кровь.       Хан растерянно моргнул.       — В команду? — переспросил он, даже не подумав скрыть удивление.       Море, палуба, качка. Один лишь образ стянул желудок узлом. Его бы вывернуло наизнанку уже через пять минут хода по волнам, и это еще не говоря обо всём остальном. Да и…       — У меня уже есть команда, — ответил он твёрдо, гордо выпрямившись и расправив широченные плечи. Улыбка получилась привычно харизматичной, но в тоне слышалась сила. — И я её не предам.       Пират покачал головой так, словно разговор шел о погоде.       — Вот как… — промурчал он. Усмешка вновь стала хищной, угольные глаза прищурились. — Тогда тебе следует выиграть. Иначе не отпущу.       Он резко ударил ладонью по бочке. Глухой хлопок разошёлся по округе, перекрыв отдаленные переговоры моряков в каютах. Из-под его руки выкатились старые, поцарапанные игральные кости, с выбитыми гранями. Такие вещи не найти на рынке, их передают по наследству веками.       Хан посмотрел на них, потом на шляпу, всё ещё сидевшую у него на голове, и улыбнулся.       — Твоя взяла, — ответил он почти на выдохе. — Давай посмотрим, кого сегодня побалует госпожа удача.       Джисон кивнул в сторону галеона, добавив почти с нарочитой, равнодушной небрежностью, хотя взгляд оставался острым:       — Но на корабль я не поднимусь.       Незнакомец одобрительно хмыкнул.       — Я и не приглашал, — парировал он, слегка склонив голову набок.       Пауза повисла нарочно.       — Пока что.       Слова остались между ними, как наживка.       Они устроились тут же, на пристани. Подтащили к бочке вместо кресел два старых скрипучих сундука, с облупившимися уголками и потемневшими замками. Где-то рядом плеснула волна, ударившись о сваи, и этот звук лег фоном, успокаивающим и поддразнивающим одновременно.       Хан бухнулся первым, слишком уверенно для человека, который только что заявил о недоверии. Тут же потянулся к костям так ловко и привычно, будто делал это сотни раз, подбросил их в ладони, проверяя вес, затем огладил одну грань подушечкой большого пальца.       — Неплохие, — заметил он. — Не подделка.       Мужчина не отрывал от него взгляда. Улыбка мелькнула на его губах необъяснимо довольная, словно ему доставляло особое удовольствие наблюдать, как чужой характер проявляется постепенно, слой за слоем, без принуждения.       Пират поставил на деревянную поверхность простецкий перевернутый стакан — половинку кокоса, обрезанную грубо, но сносно ровно. Накрыл им кости, почти не глядя. Стук соприкосновения вышел неожиданно громким в ночной тишине.       — Начинай, — выдохнул он.       Хан чувствовал, что это не ловушка. Пока нет. Но и просто игрой происходящее тоже не казалось. Где-то глубоко внутри в третий раз отозвалась интуиция: снова делаешь шаг туда, откуда просто так не возвращаются.       Он улыбнулся шире и потянулся сделать первый ход.       — Лжец, — напомнил разбойник с двусмысленной ухмылкой, пальцами лениво постукивая по «юбке» бочки. — Считаем сумму. Веришь, повышай. Не веришь, открывай.       Капитан откинулся корпусом чуть назад, устроившись удобнее, и скрестил руки на груди. Свет фонаря выхватил блик от крупной серьги в ухе, резкую линию его скулы и ленивый прищур кошачьих глаз. Он не спешил, смотрел на Хана так, будто считывал не стратегию — дыхание.       — Семь, — уверенно начал Хан.       Мужчина хмыкнул, качнув головой, чтобы откинуть прядь волос с лица:       — Восемь.       Хан даже не моргнул:       — Девять.       Пират промолчал. Они открыли кости. Джисон оказался прав, потому рассмеялся громко, звонко, по-простому и даже в порыве хлопнул ладонью по своему бедру. Противник его тоже усмехнулся без раздражения, напротив, с явным удовольствием.       — Везучий, — шепнул он с каким-то странным, тягучим подтоном в голосе, и это прозвучало почти как предупреждение.       Следующий раунд. Ещё один. Хану действительно везло. Комбинации складывались, как по заказу, блеф сходил с рук легко и нагло, а уверенность росла, подпитываемая остатками опьянения и тем призрачным азартным теплом, что повисло между ними. Они смеялись, перебивали друг друга, иногда вскрикивали, когда ставки взлетали. Бочка гремела под ударами ладоней, фонарь над головами качался, отбрасывая растянутые тени на доски причала.       Ночь, казалось, следила за их игрой.       В какой-то момент пират вдруг протянул ему свою фляжку.       — За знакомство, — сказал просто, даже не оторвав взгляд от новой суммы чисел.       Хан взял ее, не раздумывая, но, прежде чем сделать глоток, дернул подбородком дерзко, почти оскорбленно:       — Хоть бы имя своё назвал сначала для приличия…       — Капитан Ли Минхо, — хмыкнул тот, будто между делом, и невзначай указал на свою татуировку на пальце. — Думал, тебе известно.       Хан понятия не имел о пиратских отметинах, да и времени разбираться не было — пойло обожгло горло так, что глаза сами собой зажмурились. Он шумно выдохнул, поморщился, кашлянул и тут же рассмеялся, вытирая рот тыльной стороной ладони.       — Чёрт… — ругнулся он. — Ты там что, порох настаиваешь?       — Почти, — расплылся в улыбке Минхо.       Следующий раунд. Хан накрыл кости и вдруг почувствовал — что-то не так. Дыхание сбилось, ладони взмокли, мысли чуть замедлились. Мир вокруг малость поплыл, но отступать было уже поздно. Он выдержал короткую паузу, почесал затылок, словно прикидывая шансы, и сказал:       — Пара шестёрок.       Минхо не ответил сразу, подался вперёд, упершись локтями в колени. Взгляд стал тяжелее. Язык медленно скользнул по нижней губе — жест почти неосознанный, но слишком выразительный, чтобы остаться незамеченным.       — Не верю, — выдохнул тихо. — Открывай.       Хан перевернул стакан с демонстративным смешком, будто всё происходящее по-прежнему было пустяком. Не хватало единицы, всего одной. Теперь о безоговорочной победе разбойника над пиратом не могло идти и речи.       Тишина обрушилась резко. Даже море, казалось, затаилось, превратившись в ленивый, вязкий кисель.       Минхо посмотрел на кости, потом на Хана. Улыбка его стала другой, не насмешливой, а спокойной и уверенной, словно… выжидающей.       — Боишься боли? — спросил шепотом.       Хан сглотнул громко. В голове вспыхнули десятки вариантов, от глупых до по-настоящему скверных. Он пытался понять, к чему тот клонит, но алкоголь и азарт путали мысли и сбивали ориентиры.       — Это… зависит от обстоятельств, — выдавил он с нервной усмешкой. — А что, есть выбор?       Пират медленно выпрямился, упершись руками в бока.       — Всегда есть, — ответил он ровно. — Вопрос только в том, какой тебе по душе.       Волна накатила на берег. Фонарь скрипнул. Хан вдруг понял, что следующий раунд будет уже не забавы ради.       — Ты славный малый, — выдал вдогонку незнакомец, странно дернув бровью. В этом было и немного иронии, и капля веселья, и явный, нескрываемый интерес.       Хан непонимающе нахмурился. Пальцы всё ещё машинально перебирали кости, словно руки знали, чем заняться, пока голова пыталась догнать происходящее.       — Слышал и не такое в свой адрес… — пробормотал он, встряхивая стакан и тасуя заново.       Высушенная кора тихо щёлкнула о край деревянной бочки. Где-то внизу, под ногами, вода лениво плеснула по гальке.       — А то, что красивый, — продолжил пират так же спокойно, не дрогнув ни единой мышцей лица, — слышал?       Он не отвёл взгляд ни на миг, смотрел прямо и открыто, с той самой наглостью, о которой шептались в порту. Правду говорят о морских чертях, — мелькнуло у Хана, и уголок губ сам собой дёрнулся.       — Слышал, — усмехнулся он. — Но ты, Минхо, тоже ничего. Не печалься.       Он сказал это легко, без расчёта, скорее по привычке: отзеркалить, уколоть, не дать взять верх.       — Капитан, — отчётливо поправил его соперник, заметно понизив голос.       Хан растерянно моргнул и замер на долгую минуту ровно с тем, как застыла в воздухе его рука.       — Да… капитан… — призрачным выдохом повторил он, едва разомкнув губы.       И тут пират рассмеялся так задорно, что звук прокатился по пристани, отскочил от воды и вернулся эхом. Он откинул голову, на мгновение закрыв глаза, плечи дрогнули. Смех был живой, не отточенный, не для публики.       Хан снова моргнул, а потом не выдержал и рассмеялся тоже, сначала коротко фыркнув себе под нос, затем громче, хлопнув ладонью по пустой бочке так, что та снова загремела, как барабан. И в этот миг что-то между ними сдвинулось с мертвой точки… неуловимо, почти незаметно, но уже окончательно.       Усталый смех стихал медленно, неохотно отпуская их обоих. Хан вытер глаза тыльной стороной ладони, всё ещё улыбаясь, и вдруг понял, что напряжение ушло. Осталась опасность — да. Запал — тем более. Но поверх них легло странное, приятное ощущение, словно они были знакомы дольше, чем длилась эта ночь. Как бывает, когда после долгих лет странствий по миру неожиданно встречаешь родственную душу и узнаёшь её сразу, без слов.       Пират смотрел иначе. Разбойник тоже.       — Ну что, симпатяга, — протянул Минхо, разорвав зрительный контакт и снова накрыв кости стаканом. — Продолжим?       Ну, вот… Перепутье судьбы, от которого было уже нельзя уйти. Игра пошла дальше, но уже совсем на иных условиях.       Минуты текли незаметно, как песок сквозь пальцы. Фонарные фитили давно догорели до тусклого янтаря, прибой вновь сменил ритм, а ночь накрыла собой землю так, что утро казалось ныне чем-то далёким и почти невозможным.       Кости уступили место картам. Из кармана Хана показалась потёртая колода с мягкими засаленными краями, знакомыми ладоням. Он перетасовал её умело, красиво, будто руки знали этот танец лучше, чем голова.       — Ставка та же? — как бы между делом спросил Джисон, не взглянув на компаньона, но остро ощутив, как воздух между ними изменился, стал плотнее и насыщеннее.       — Хочешь что-то предложить? — без заминки хмыкнул пират, хитро подтянув уголок губ, и это прозвучало уже не как вопрос, а как приглашение.       Джисон поднял глаза.       Они встретились взглядами, в которых не было вызова и не было шутки, только внимательное взаимное изучение, будто ответы стоило искать не в словах, а между ними.       — Я плох в плетении морских узлов, — усмехнулся Хан спустя долгую паузу. Улыбка вышла лёгкой, но под ней скользнуло напряжение. Он поднял руки, показывая пустые ладони. — Зато умею делать нечто такое… что тебе явно понравится.       Минхо не ответил сразу. Он смотрел на него безотрывно, почти пристально, словно взвешивал не предложение — последствия. Взгляд скользнул по пальцам, по шее, по линии челюсти, по губам. Лишь после этого он тихо хмыкнул.       — Нечто посложнее, чем украсть чужую шляпу, что оставили лишь на минуту?       Хан фыркнул, показательно выпятив крепкую, тренированную грудь.       — Нечто такое, что способно украсть чужое сердце, красавчик.       Слова упали между ними, и что-то отчётливо щёлкнуло, но не громко и резко, а как если бы старая трещина наконец дошла до самого края. Мир не взорвался, он покатился в бездну. Реальность вдруг накренилась, и стало ясно, что назад дороги больше не было.       Минхо медленно расплылся в улыбке. Он давно уже знал: рая не существует ни на воде, ни на суше. Есть только путь, и имеет значение лишь то, с кем ты по нему пойдёшь, когда придётся спуститься в ад.       Он протянул Хану карты.       — Сдавай.       Игра продолжилась без обозначения вслух, что именно стояло ныне на кону. Карты ложились мягко, с глухим шорохом. Дерево под ними было тёплым от ладоней, пропитанное морской солью и выдержанным в этой бочке ромом. Хан раздавал чуть вальяжно, позволяя картам скользить между пальцев так, будто это была ещё одна форма флирта. Минхо принимал их, не торопясь, с тем спокойствием, которое либо приходит с опытом, либо рождается из уверенности в исходе.       Первый раунд Хан выиграл чисто, без подтасовок, просто удача и масть сошлись, как надо. Он усмехнулся, пафосно развёл руки в стороны и откинулся чуть назад, позволив себе короткую секунду самодовольства. Пират лишь кивнул, отметил что-то про себя и снова потянулся к фляжке, сделав глоток, не отрывая взгляда от оппонента.       Второй раунд остался за Минхо. Он взял его осторожно, стратегически, словно специально оставляя разбойнику надежду до последнего. Когда карты вскрылись, разница оказалась минимальной. Джисон щелкнул языком, качнул головой, но посмеялся.       — Дьявол, — выдохнул он. — Ну, ладно. Теперь держись…       Минхо улыбнулся краем губ.       Они подсели ближе не потому, что так решили, а потому что иначе уже не выходило. Колени почти соприкоснулись, дыхание стало различимо отчётливым. Хан уловил чужой запах: кожа, крепкий табак и что-то терпкое, явно не портовое. Ли заметил, как у разбойника дрогнули пальцы, когда тот потянулся за картами.       Джисон больше не шутил и смотрел в ответ внимательно, будто пытался понять, где именно они свернули не туда и было ли это ошибкой.       — Мы ведь уже… не про долг службы, да? — бросил он, тасуя колоду.       Минхо медленно сцепил пальцы в замок, кольца тихо звякнули друг об друга. Его голос, когда он всё же прозвучал, стал еще тише и вкрадчивее.       — А ты хочешь, чтобы было про…?       Хан поднял глаза, словно искал подтверждение чему-то, что уже понял, но ещё не решился признать.       — Хочу, — ответил наконец.       Минхо чуть склонил голову набок, внимательно рассматривая его, будто прикидывал не слова, а вес сказанного.       — Тогда играй честно, — прошелестел он. Не потянулся вперед, не коснулся, не приблизился ни на дюйм, но Хана пробрало дрожью.       Именно это сделало момент особенно опасным. Разбойник явно чувствовал: он все еще мог уйти, прямо сейчас, сказать что-нибудь грубое, рассмеяться показательно, разорвать эту тонкую нить между ними, пока она не натянулась окончательно и не запуталась в узел. Он ведь знал такие ситуации, они всегда заканчивались одинаково, либо болью, либо бегством.       Но Джисон всё равно остался.       — Сдавай, — выдохнул почти неразличимо, подтолкнув колоду обратно к пирату, из-за чего карты рассыпались по столу веером. — Посмотрим, кому сегодня повезёт по-настоящему.       И в этот миг стало ясно, игра ещё идёт, но выбор уже сделан.       Три туза легли на бочку медленно, почти торжественно. Хан даже не сразу понял, что проиграл, просто смотрел на расклад и пытался отыскать в нём ошибку, скрытый ход, крошечную брешь. Но рисованные символы были упрямы, просты и беспощадны. Слишком сильны, чтобы с ними спорить.       Он выдохнул негромко, почти смешком.       Минхо не шевельнулся, не протянул руку, не произнес ни слова, просто смотрел на него без самодовольства, как человек, который ни на миг не сомневался в исходе, но всё равно позволил ему случиться.       Джисон в ответ поднял растерянный взгляд. Сердце стучало по ребрам странно глубоко, как волна, уходящая под корпус корабля.       — И что теперь? — спросил он хрипло, с едва уловимой дрожью в голосе.       Ли поднялся с сундука по-прежнему плавно, лениво, по-кошачьи, будто само время принадлежало ему. Он оказался намного ближе, чем ожидалось, но всё ещё не вторгался, держал ту самую дистанцию, от которой становилось только хуже.       — Теперь ты решаешь, воришка, — шепнул тихо, ловким жестом сбросив свою шляпу с чужой головы прямо на пыльную пристань. — Как выполнить свое обещание.       Хан сглотнул и почувствовал, как по коже прошёл холодок от осознания.       — Я-то думал, ты бесчестный пират, — хмыкнул он.       — Я капитан, — мягко поправил Минхо, наклонившись настолько, что его выдох обжёг ухо Джисона. — И не беру силой то, что и так само упадёт мне в руки.       И в этих словах не было угрозы.

***

      Корабль ждал без свидетелей, без флага, без огней, если не считать один тусклый, притаившийся под навесом кормы. Галеон дышал глубоко и тяжело, как живое морское чудище. Канаты поскрипывали, мачты стонали в такт качке, и всё это звучало не угрожающе, а, наоборот, по-своему чарующе.       Хан шёл сам, это было важно. Он чувствовал каждой клеткой и понимал головой, что его не тянули, не вели силой, не подталкивали клинком. Минхо шагал впереди, сцепив руки за спиной, и даже не оглядывался, словно ни на миг не сомневался, что его новый пленный пойдёт следом.       Когда нога разбойника коснулась палубы, он вдруг сказал неожиданно громко, будто хотел проверить, не растворится ли его голос в этом новом пространстве:       — Я никогда не был в море.       Капитан Ли резко остановился. Легкий ночной ветер подхватил полы его кафтана, покачнув плотную ткань. Он не обернулся, но до Джисона долетел короткий обрывок его смешка.       — Тебе понравится, — ответил пират, вскинув лицо к сияющей луне. — Обещаю.       Хан усмехнулся и пошёл дальше.       Каюта капитана была не просто богатой, а выверенно роскошной, как у человека, который знал цену вещам и давно перестал кому-либо что-то доказывать. Тёмное дерево с тонкой резьбой, тяжёлые бархатные портьеры, лакированный стол со старинными картами, циркулями и компасами с латунными оправами. Многочисленные толстые свечи в массивных подсвечниках. В воздухе — тот же запах курительного табака, свежих пергаментов, чернил и… непоколебимой, уверенной, не терпящей возражений власти.       Дверь закрылась за ними тихо, но щелчок замка прозвучал оглушительно, словно пушечный выстрел.       Хан присвистнул.       — Ну надо же… — протянул он, по-хозяйски пройдя внутрь.       Разбойник плюхнулся в мягкое кресло так, будто делал это всю жизнь, сразу развалился, закинул ногу на подлокотник, локтем упёрся в резную спинку. Вёл себя как тот, кто не боялся оказаться не на своём месте, потому что любое место умел делать своим.       Минхо остался у двери. Секунду просто смотрел, потом усмехнулся с откровенным, хищным удовольствием и одним движением отстегнул пояс с ножнами. Металл звонко лег на комод подле, отозвавшись в тишине, словно поставленная точка.       — Сдаётся мне, — начал капитан, медленно приближаясь, — в постели ты любишь командовать.       Хан не ответил сразу. Он рассматривал нового знакомого жадно, открыто, без привычной защитной маски. Взгляд скользнул по широким плечам, по груди, по крепким, невероятно сильным бёдрам, обтянутым тканью. Задержался слишком надолго, чтобы это осталось незамеченным.       — Смотря с кем… — пробормотал Джисон запоздало на выдохе. — Тебе, пожалуй… готов подчиниться.       Слова повисли в воздухе, тяжёлые и необратимые. Минхо сбился на вдохе. Это была короткая пауза, лишь легкое напряжение в плечах, которое можно было бы запросто упустить, но Хан увидел, почувствовал, и внутри что-то сладко сжалось, отозвавшись тихим, но различимым удовольствием.       — Опасные слова, — негромко произнес пират и подошёл настолько близко, что между их коленями почти не осталось воздуха.       Он наклонился, упершись ладонями в подлокотники кресла, заперев Хана своим телом, всё ещё не касаясь, но лишая пространства для отступления. Джисон ощутил исходящий от него жар, уловил ровное, сдержанное дыхание и отчётливо понял, как сбилось его собственное.       — Я не из тех, кто любит заставлять подчиняться, — продолжил Ли вкрадчиво. — Я из тех, ради кого это делают… по своей воле.       Хан расплылся в улыбке с вызовом.       — Тогда проверь, капитан.       Минхо выпрямился на одно короткое мгновение, ровно на вдох, а потом снова потянулся к нему. Пальцы только кончиками коснулись воротника чужой рубахи, скользнули выше и легли под подбородок, вынуждая поднять голову. Большой палец подушечкой мягко прошёлся по линии челюсти.       — Скажи, если передумаешь, — произнёс он шепотом, но как-то слишком серьёзно для пустой формальности.       Хан посмотрел на его губы, потом выше, в глаза. Шумно сглотнул.       — Не скажу, — ответил он так же тихо, но твёрдо и решительно. — Я проиграл. Теперь это дело чести.       Минхо улыбнулся на этот раз по-настоящему и наклонился ещё ниже. Лоб коснулся лба. Дыхание смешалось. Мир сузился до этого крошечного расстояния между, до двух тел, до этой напряженной тишины, в которой больше и не было нужды в словах.       Рука пирата скользнула к затылку разбойника, пальцы зарылись в волосы не грубо, но уверенно. Хан рвано выдохнул, прикрыл глаза и подался вперёд сам.       Когда губы наконец коснулись губ, неспешно, почти осторожно, стало совершенно ясно: это не было игрой, чтобы скоротать вечер; не было ставкой, за которую расплачиваются телом ради шанса уйти; не было случайностью встретить этого человека именно в эту ночь, в этом месте, куда один забрел, не разбирая дороги, а другой следовал три недели кряду.       Это был выбор. Не с первого взгляда и, быть может, не с первых минут, но… Интуиция джентльменов удачи никогда их не подводила прежде, а сегодня она сказала четко: вот твой путь.       Поцелуй не был ни быстрым, ни требовательным. Он был проверкой, как если бы Минхо пробовал не вкус, а характер своего избранника на эту ночь. Хан отвечал открыто и дерзко, позволяя вести, но не теряя при этом собственное «я» целиком.       Свечи дрогнули от сквозняка. За стеной тихо вздохнуло море. Где-то из-под пола донесся глубокий, протяжный храп моряков.       Руки нашли друг друга — на плечах, на спине, на веревках и пуговицах одежд, без спешки, без суеты, зато с уверенным знанием, что времени достаточно.       Минхо отстранился первым, но не отошел. Его ладонь крепко схватила плечо Хана, и тот понял без слов, не замешкался, а поднялся сразу на ноги, поймал в ответ чужое запястье и с силой дёрнул на себя. Бедро пирата глухо стукнулось о стол, чертежные карты с шорохом рассыпались по полу.       — Осторожнее, — выдохнул Хан почти весело, позволив себе игривую улыбку.       — С тобой? — усмехнулся Минхо.       Он развернул их и толкнул Джисона спиной к столу уже всерьёз, так, что воздух из легких выбило коротким, непроизвольным смешком. Их руки вновь сцепились до белых костяшек, не щадя, но и не ломая. В этом не было злости, только шуточное соперничество, очередная азартная игра, негласный вопрос: уступишь или сломаешь ритм?       Хан не уступил. Он с силой оттолкнул Ли, тут же шагнул ближе и резко вжал его в деревянную стену рядом. Перехватил инициативу, навис тенью почти угрожающе, и на долю секунды их взгляды сцепились так же ощутимо, как пальцы.       — Говорил же… — протянул разбойник тягуче. — Смотря с кем.       Минхо рассмеялся коротко, хрипло и позволил ему это всего на мгновение, а затем резко провернул их, и теперь уже Хан оказался прижат, но не к дереву, а к мягкой перине широкой капитанской кровати.       — Ты слишком самоуверенный, — ответил Минхо тихо, а потом промурчал почти утробно низко. — Мне это нравится.       Койка скрипнула, когда они рухнули на нее вместе. Хан, не раздумывая, дёрнул Минхо за ворот кафтана. Пуговицы с глухим стуком посыпались в стороны, ткань отступала быстро, сначала там, потом здесь, словно сама знала, что ей больше не место между ними.       Минхо ответил тем же — на пол отлетела рубаха Джисона, стянутая одним резким движением, так что прохладный ночной воздух коснулся разгорячённой кожи. Пальцы прошлись по груди с силой и нажимом, оставляя после себя ощущение следа, который хотелось сохранить.       Они снова сменили положение.       Пол оказался холоднее, чем ожидалось. Контраст заставил Хана громко выдохнуть ртом, а Ли на миг замереть, прислушиваясь к этому звуку, запоминая его. Он проворно устроился сверху, плавно покачиваясь, притираясь, и наклонился ниже, удерживая парня за запястья над головой на подчинения ради, а чтобы зафиксировать момент.       — Скажи, — тихо, почти с неразличимой смешинкой выдохнул пират. — Если захочешь взять верх.       Хан улыбнулся широко.       — Зря ты предложил, — ответил он и резко дёрнулся, вновь пошатнув их общее равновесие.       Они покатились по вычищенным лакированным доскам, вцепившись друг в друга, как в единственный якорь. Глухой смех смешался с тяжёлым дыханием. Руки, колени, плечи, бёдра искали опору, а находили лишь чужое тело. Это было не столкновение, а синхронизация движений, где каждый толчок отзывался новым витком жара.       Одежды становилось всё меньше, потому что до злости мешала и до одури раздражала. Узловатые пальцы путались в ремнях, в шнуровках, в краях ткани, и каждый сорванный слой сопровождался новыми обжигающими прикосновениями, новым движением навстречу.       В какой-то момент они замерли, Джисон — снизу, Минхо — над ним. Лбы вновь соприкоснулись, горячее дыхание смешалось. Руки всё ещё были сцеплены, но хватка стала другой, не сдерживающей, а держащей.       — Вот так, — прошептал Ли сбито, на миг прикрыв глаза. — Никаких ролей.       Хан пылко выдохнул ему в губы, немного глупо и явно довольно улыбнувшись:       — Только мы.       И танец продолжился уже без слов, без счёта, без нужды побеждать. Ночь была длинной, а тела выносливыми. Они двигались так, будто море раскачивало каюту сильнее, чем было на самом деле, и этот размеренный ритм уносил их мысленно всё дальше от берега.       Сначала Минхо вел, но не силой, а уверенностью. Он знал пространство: где стол, где постель, где пол. Уже знал, как тело Джисона отзывалось на давление, на близость, на внезапную паузу. Его ладони направляли, удерживали, возвращали в нужную точку, как штурвал возвращают в курс после резкого порыва ветра.       Хан позволял. Не потому что не мог иначе, а потому что хотел посмотреть, куда его приведут. Он подчинялся движению, поддавался, скользил, выгибался навстречу, позволял себя повалить, позволял держать до тех пор, пока воздух не заканчивался окончательно, пока напряжение не натягивалось, как канат на брашпиле.       Его ладонь потянулась назад, легла на бедро пирата сначала осторожно, почти невесомо, будто прощупывая границу дозволенного, затем решительнее, с нажимом, до побеления кожи под пальцами. Поясница выгнулась сильнее, колени неприятно уперлись в дощатый пол, губы приоткрылись на вдохе, и в этом коротком мгновении стало ясно, что сейчас он принимал правила игры.       Минхо словно нарочно двигался медленно, выверенно, плавно — пластичности и подвижности его тренированного тела позавидовали бы даже сирены. Он знал, когда задержаться внутри, когда дать паузу, когда наклониться настолько, чтобы жар ощущался взмокшей кожей, а касание губ растворялось на затылке. Его рука спустилась к боку Хана, удерживая, фиксируя положение, не позволяя уйти ни на дюйм в сторону.       Этот раунд был про контроль, про то, какого это — быть рядом с ним, про то, чтобы Джисон запомнил. И он честно пытался, но…       В следующий момент всё изменилось, но без резкости, а как перестраивается направление течения. Хан уличил миг, когда Минхо на краткую долю секунды утратил внимание, перенеся вес, и тут же перехватил его руками, ногами, всем телом. Рывком уронил их обратно на пол, проскользнул, развернувшись, вжал мужчину собой в узорчатый ковер и навис сверху, не скрывая азарта.       — Твоя очередь, капитан, — выдохнул Джисон низко, с глухой вибрацией рокота в голосе.       Пират замер и поднял на разбойника взгляд из-под ресниц, тот самый, не раздражённый, а довольный. Он разрешил теперь Хану вести, толкать, задавать темп. Позволил, потому что знал: это не потеря власти, это доверие. Нельзя идти в океан с тем, кому не готов вверить свою жизнь.       Их движения стали резче, ближе, горячее, но не хаотичнее. Губы ловили дыхание друг друга, как парус ловит ветер, не удерживая, а используя.       Джисон оказался чуть более нетерпеливым. Он хотел дать возможность прочувствовать разницу, ощутить силу характера, что так приглянулся пирату. Его пальцы легли на чужую грудь, не лаская, а крепко удерживая. Колено встало между бёдер, настойчиво подталкивая, чтобы тут же устроиться меж разведённых ног. Взгляд стал прямым, тёмным, без прежней игривости и ребячества, слишком взрослым для прожитых лет.       — Вот так, — выдохнул он едва различимо, рывком вжавшись всем телом в Ли, упершись руками по бокам и толкнувшись так, чтобы заставить его запрокинуть голову назад в попытке вдохнуть.       Минхо не сопротивлялся. Его ладони скользнули по спине Хана, ощутимо сжались на лопатках, не чтобы вернуть контроль, а чтобы подтвердить: веди, я следую. Он решил позволить себе редкую роскошь отдаться чужой воле.       Этот раунд был другим. Про равенство, про шанс побыть слабым хоть на миг, про то, что власть можно не только удерживать, но и делить. И именно в этой перемене — сверху, снизу, снова рядом, снова тесно, в этом слиянии тел рождалось то самое единение душ, от которого не спасали ни паузы, ни мысли о подкрадывающемся утре. От которого по позвоночнику вдоль маршировали волны мурашек покрупнее ночного прилива.       Каюта полнилась звуками. Дерево скрипело протяжно низко, будто сам корабль отзывался на происходящее. Глухие, вязкие шлепки резонировали от стен, как сердце, стучащее в висках. Тяжёлое дыхание переплеталось, сбивалось, снова находило ритм, заставляя грудь ходить ходуном. Короткие выдохи сквозь зубы звучали почти как вызов. Свечи дрожали, пламя вытягивалось, клонясь то в одну, то в другую сторону, будто и оно не знало, кому отдать предпочтение. За бортом плескались пенные волны, к рассвету море разбушевалось, и его гул стал глубже, насыщеннее, как второе дыхание ночи.       И всё это движение, жар, несерьезное сопротивление, наслаждение сходились в единой точке соприкосновения тел. Не взрывом — цунами. Медленно, неумолимо, когда уже невозможно отступить, потому что вода поднялась выше колен, выше ребер, выше горла, и теперь оставалось только плыть.       Ли Минхо первым закрыл глаза не потому, что больше не мог смотреть, а потому что чувствовал слишком много. Хан Джисон первым выдохнул его имя, не громко, не отчётливо. Оно сорвалось с губ само, как якорь, брошенный в самую глубину.       Мир сузился до ощущения: мы здесь. Не «я» и не «ты», не капитан и не вор, а просто два человека, которые выбрали свой общий путь. И этого было более чем достаточно.       Когда всё стихло, они, запыхавшиеся и разгорячённые, молчаливо перебрались на кровать, не расстилая ее, и остались лежать рядом. Пульс еще ошалело пытался вернуть себе прежний ритм, лёгкие судорожно сжимались на вдохе, а между пиратом и разбойником повисла тёплая тишина, в которой не хотелось даже шевелиться лишний раз.       Минхо повернулся на бок, опираясь на локоть, и посмотрел на Хана сверху вниз, слишком внимательно для праздного вопроса, слишком спокойно для шутки.       — Так что? Пойдешь ко мне в команду? — повторил он с почти мальчишеской улыбкой.       Хан усмехнулся лениво, устало, чуть небрежно.       — Может, лучше ты к нам? — ответил он, вскинув бровь, и рассмеялся раньше, чем чужая рука нырнула ему в волосы, игриво-опасно сжав у корней, напоминая, что от разговора не уйти.       За бортом протяжно вздохнул еще сонный порт. Галеон выхватил на своем корпусе первые робкие, золотые лучи солнца, обещающие очередной жаркий день. А отступающие сумерки приняли ещё одну клятву — без слов, без крови, без печатей.

***

      Проснулся Хан не сразу. Сначала было тепло, слишком тепло, ощутимо тяжело и уютно до неприличия. Затем носа коснулся запах: дерево, соль, порох, кожа, табак… и знакомо-сладкая близость. Голова гудела, тело приятно ныло, как после хорошей драки и ещё лучшей ночи.       Он попытался пошевелиться и понял, что его крепко, по-хозяйски держат со спины. Чужая рука лежала у него на груди, пальцы сжимали мышцу так, словно боялись, что он сбежит, не прощаясь. Дыхание, ровное и горячее, щекотало затылок.       — Мм… — вырвалось у Хана вместо слов.       — Ты умолял меня на коленях отпустить тебя поутру попрощаться с товарищами, — раздалось над ухом хриплое, насмешливое. — А теперь что?       Пальцы ловко скользнули по его торсу вниз, огладили без жалости, но с такой откровенной нежностью, что Джисон только глубже уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть улыбку.       — Не сейчас… — пробормотал он невнятно, неосознанно прижимаясь ближе. — Солнце ещё не взошло…       Минхо рассмеялся грудью, низко.       — Солнце видело ещё, как ты опрокинул в себя остатки содержимого моей фляги, — заметил он.       Хан застонал, но не от стыда, от воспоминания. Щёки потеплели, язык бегло скользнул по пересохшим губам. Он хотел возразить, но вместо этого лишь повернул голову чуть в сторону пирата, закинул руку назад, нащупал чужую шею и ощутимо сжал.       — Это был… очень важный манёвр, — пробормотал он. — С меня ром прежде ещё не слизывали.       Минхо хмыкнул, почти невзначай склонился ниже, коротко коснувшись губами чужого плеча так, что в памяти вспыхнуло нечто совсем не к месту. На секунду он замолчал, пойманный этим воспоминанием, но лишь усмехнулся сам себе и выпрямился.       — Вставай, герой, — сказал Ли уже тверже, чуть громче. — Корабль не ждёт отстающих. Таков Кодекс.       Хан не ответил, лишь ещё сильнее вжался в него спиной, упрямо, немного по-детски, всем телом. Минхо вздохнул, глядя на него, и вдруг понял с неожиданной ясностью, от которой защемило под рёбрами: он давно не просыпался не один; очень давно не пускал в свою кровать незнакомцев; никогда не хотел разбудить кого-то так сильно.       — Ладно, — пробормотал он, сдавшись. — Пять минут, Джисон.       Разбойник улыбнулся, не открывая глаз.

***

      Они ждали его. Слишком долго для тех, кто привык уходить с первыми лучами рассвета. Слишком долго для тех, кто мог заплатить за малейшее промедление собственной шкурой.       Чан стоял чуть поодаль, лениво подбрасывая в ладони гладкий, отполированный морем булыжник. Он смотрел не на воду — сквозь неё, как ведут себя, когда мысленно считают секунды и каждая из них раздражает.       Чанбин ходил взад-вперёд, тяжело вдавливая сапоги в мокрый песок, словно надеялся вытоптать из земли прилипчивое беспокойство. Феликс растерянно кутался в выданный ему тёплый плащ, но всё равно тянул шею, вглядываясь в каждый силуэт, что проступал из утреннего тумана.       — Он бы не ушёл молча, — бросил Бин, резко остановившись. — Значит, что-то стряслось.       — Или он просто напился до беспамятства и уснул где-нибудь в хлеву со свиньями, — сухо ответил Чан и с силой швырнул камень в буйные воды.       — Что в его случае тоже значит «что-то стряслось», — тяжело, с досадой вздохнул Со, бессильно сжав кулаки.       Феликс открыл рот, собираясь что-то сказать, но не успел. Из-за полуразрушенных городских ворот показалась знакомая фигура. Шаги были неровные, быстрые, но уверенные. Плечи расправлены, рубаха расстёгнута нарочно вызывающе.       Хан шёл прямо к ним, не оглядываясь и не поднимая головы, словно знал наверняка, что они будут здесь.       Чанбин первым нахмурился.       — Наконец-то, — буркнул он. — Мы уже…       Он осёкся. Хан подошёл ближе, и стало явно видно то, что он даже не пытался скрыть.       Свежая, ещё кроваво-красная, болезненно-воспаленная, обрамлённая чёткими линиями метка на груди. Не украшение и не шутка. Пиратский знак принадлежности.       Джисон поморщился, будто только сейчас вспомнил о боли, и машинально похлопал по груди ладонью, аккуратно и бережно, привыкая к новому ощущению.       — Не начинай, — буркнул он хрипло, но спокойно, стоило Бину лишь вдохнуть поглубже. — Это длинная история.       Хан поднял взгляд.       — Я пришёл попрощаться.       Повисла настолько тяжелая пауза, что казалось, напряженный воздух вот-вот раскатом грома треснет между ними.       Чан смотрел долго, но не на метку — в глаза, и, должно быть, сразу всё понял не потому, что догадался, и не ввиду того, что имел достаточно богатую фантазию, чтобы вообразить, куда встрял в этот раз их младший. Просто Хан выглядел иначе, держался прямо, смело и решительно, а так вели себя только те, кто сделал свой выбор и не собирался ни отступать, ни оправдываться.       Чанбин тоже молчал, но не от растерянности — от накатившей тоски. Они слишком привыкли к шебутному смешливому мальчишке, чтобы вновь остаться лишь вдвоем. Вернее, вдвоем плюс Веснушка.       Феликс же… издал какой-то странный, сдавленный звук, почти визг. Он шагнул вперёд, высунувшись из-за плеча Бина, и уставился на Хана так, будто увидел призрака.       — Ли? Ли Минхо?! — вырвалось у него. — Твой… новый хозяин?!       Хан оторопело моргнул и фыркнул коротко, демонстративно оскорбленно.       — Я бы предпочёл слово «капитан».       Чанбин удивлённо обернулся к Ликсу, перехватив его тонкое запястье.       — Ты знаешь этого прохвоста? Этого… пирата?       Феликс кивнул слишком быстро, но тут же почему-то отрицательно мотнул головой.       — Не лично, скорее через общих знакомых, — выдохнул блондин. — Но мы ждали его, ведь он… — голос дрогнул. — Как же так?! Он должен был приплыть только через неделю!       Прозвучало уже не как объяснение, а как начало совсем другой истории. Тишина упала резко. Веснушчатый явно недоговаривал, но Чанбин решил разобраться с этим позже, поскольку сейчас… Он перевёл взгляд сначала на Хана, потом на Чана. Тот сразу же раздражённо отвернулся, не дав считать эмоции на своем лице.       — Значит, — выдохнул Бан тихо, словно не им, а куда-то в сторону, — момент настал. Каждый отныне пойдет своей дорогой.       Он шагнул вперёд и остановился перед Ханом.       — Ты уверен? — спросил прямо, опустив ладонь ему на плечо.       Джисон не стал улыбаться, не стал спасаться привычными шутками, не стал сглаживать острые края. Это был последний миг их клятвенной дружбы, и все это знали. Рано или поздно их пути всё равно разошлись бы, и лучше увидеть товарищей в крайний раз живыми и свободными, чем с удавками на шеях или в тюремных кандалах.       — Да.       Чан кивнул один раз предельно медленно, будто ставил точку в конце длинного предложения.       — Тогда иди, — сказал он, подтянув слегка уголки губ так, что на щеках выступили знакомые ямочки. — И не смей оглядываться.       Хан сглотнул и коротко кивнул в ответ. Чанбин подошёл к ним и обнял Джисона резко, порывисто, но крепко, словно боялся, что тот исчезнет раньше.       — Попутного ветра тебе в паруса, малец… — он замер на миг, шумно втянув воздух носом. — И пусть удача всегда будет на твоей стороне.       — Спасибо, — едва слышно прошептал Хан и нехотя отстранился.       Он развернулся и действительно ушёл, искренне надеясь всей душой, что они еще встретятся когда-нибудь, при лучших обстоятельствах. В другом мире.

***

      Трап отозвался под ногами Хана глухим, коротким стуком, как будто узнал его сразу и принял вес без возражений. Доски были холодными, влажными от утреннего тумана, пропитанными солью и смолой. Бывший разбойник взбежал по ним ловко, в три шага, и уже с последней перекладины спрыгнул на палубу, приземлившись мягко и умело, словно делал это не впервые.       Корабль жил своей привычной жизнью: где-то в глубине поскрипывали балки, тихо звякнул такелаж, паруса лениво шевельнулись, поймав первый робкий ветер. Экипаж давно слаженно трудился, перебрасывая из рук в руки товары из трюмов на пристань, где уже толпились первые зеваки и перекупы, гулко переговариваясь между собой.       Хан поднял голову и сразу понял, куда идти. Капитан был на мостике, у штурвала, стоял вполоборота, сложив руки на груди, собранный и неподвижный, словно часть самого галеона, его воля и естественное продолжение. Он щурился от яркого полуденного солнца, что золотыми лучами путалось в его тёмных волосах и бликовало от украшений из драгоценных металлов.       Их взгляды встретились без улыбок, без ненужных приветствий, без единого лишнего жеста.       Хан ждать больше не стал. В два прыжка он взлетел по лестнице, цепляясь за поручень, чувствуя, как свежая татуировка припекла грудь не болью, а странным тёплым, тянущим напоминанием. Наверху же остановился слишком близко к Ли, нарушив его личное пространство без разрешения и без извинений.       Капитан не шелохнулся, только слегка прищурился то ли от света, то ли от намёка на смешок, Джисон так и не понял. Минхо осмотрел его быстро, цепко: от растрёпанных после бега влажных волос до распахнутой рубахи. Задержался на метке, что видна была отчётливо и открыто, без попытки спрятать.       Он не шагнул навстречу, не сократил расстояние, лишь едва заметно, почти беззвучно шевельнул губами так, будто слова были предназначены только одному человеку:       — Теперь ты мой.       Джисон выдохнул медленно, глубоко, шумно и улыбнулся.       Корабль мягко качнулся, принимая новую судьбу, нового человека в свою команду. Море радостно хлестнуло по правому борту. А коварная злодейка-судьба сделала ещё один ход в своей бесконечной партии, имя которой — жизнь.