АДСКИЙ РАЙ, или приговор Алого и Синего королей

Путешественник ищет звезду, чтобы найти путь; изгнанник ищет дом, чтобы найти свою звезду.

Мы так часто не замечаем того, что находится рядом, — будто оно существует в каком‑то привычном, неизменном фоне, который не требует нашего внимания. Родной дом, с его знакомыми до мелочей углами, скрипом половиц под ногами, запахом свежевыпеченного хлеба по утрам или едва уловимым ароматом старых книг на полках — всё это кажется чем‑то само собой разумеющимся. Мы пробегаем мимо, торопясь куда‑то, погружённые в заботы, мечты о далёких странах или мысли о том, что где‑то жизнь ярче, насыщеннее, интереснее. Близкие люди — родители, братья, сёстры, друзья — тоже становятся частью этого привычного фона. Их голоса, шутки, даже упрёки — всё это звучит так постоянно, что мы перестаём вслушиваться, перестаём ценить каждое мгновение рядом. Мы раздражаемся из‑за мелочей: из‑за того, что мама в сотый раз напоминает застегнуть куртку, из‑за того, что друг опять опаздывает на встречу, из‑за того, что бабушка задаёт один и тот же вопрос — «Ты поел?». Нам кажется, что так будет всегда: эти голоса, эти заботы, эти привычные сцены из повседневной жизни. А потом вдруг что‑то меняется. Дом пустеет — может, мы уезжаем в другой город, может, кто‑то из близких уходит навсегда. И тогда тишина обрушивается на нас всей своей тяжестью. Мы вдруг отчётливо слышим то, чего не замечали раньше: как не хватает маминого голоса за завтраком, как непривычно тихо без дружеского смеха по вечерам, как странно, что никто больше не спрашивает: «Ты поел?». Вспоминаются мелочи, которые раньше казались незначительными: как папа учил нас кататься на велосипеде и всё время поддерживал сзади, как сестра тайком оставляла конфеты на нашем столе, как бабушка рассказывала одни и те же истории, но мы всё равно слушали их с улыбкой. Эти моменты, казавшиеся обыденными, вдруг обретают невероятную ценность — словно фотографии, которые мы не ценили, пока они были под рукой, а теперь разглядываем с трепетом, пытаясь уловить каждую деталь. Мы начинаем понимать, что настоящая магия была не в далёких горизонтах, не в громких событиях, а в этих тихих, повседневных мгновениях. В том, как пахло пирогами на кухне, как скрипели качели во дворе, как звучал смех за семейным столом. И только потеряв часть этого, мы осознаём, насколько хрупко и драгоценно то, что казалось вечным. Тогда приходит запоздалое желание вернуться — хотя бы на миг, хотя бы мысленно — в те дни, когда всё это было рядом. Хочется снова услышать знакомые голоса, ощутить тепло родных рук, вдохнуть тот самый, неповторимый запах дома. И в этот момент мы наконец‑то видим то, что раньше не замечали: счастье было не где‑то там, за горизонтом, а здесь — в каждом обыденном мгновении, наполненном любовью и близостью тех, кто всегда был рядом. ☙————————————❧ Хальвард с пронзительным криком проснулся, резко вытянув руку вперёд, будто пытаясь схватить ускользающий край сна. Он замер, тяжело дыша, пока сердце колотилось где‑то в горле, а холодный пот стекал по спине. В ушах ещё звучали отголоски кошмара — шелест колючих роз, зловещий шёпот, хруст сухих ветвей… Но постепенно до сознания донёсся другой звук: мягкий, обеспокоенный голос, напоминавший интонации его слуги Азазело. Хальвард выдохнул, потирая лицо ладонями, и попытался сосредоточиться. — Дажэнь, с вами всё в порядке? — прозвучал вопрос. — Вы поднялись раньше положенного часа… Этот титул — «дажэнь» — резанул слух. Обычно слуги обращались к нему «юный господин», и это непривычное обращение мгновенно насторожило. Ещё больше смутила сама речь — язык звучал чужеродно, но что было ещё удивительнее — каким‑то образом Хальвард его понимал. Слова складывались в осмысленные фразы, будто неведомая сила переводила их прямо в сознании, минуя привычные языковые барьеры. Это было странно, почти противоестественно: он слышал чужую, непривычную речь, но смысл доходил до него так же ясно, как если бы говорили на родном языке. Слуга тем временем бесшумно пересёк комнату и распахнул шторы — но за окном царила густая, непроглядная тьма, будто ночь решила задержаться вопреки всем законам природы. В руке он держал свечу, пламя которой дрожало, отбрасывая на стены пляшущие тени, напоминающие те самые колючие арки из сна. Когда слуга обернулся, Хальвард замер, не веря своим глазам. Перед ним стоял вовсе не Азазело — не тот жизнерадостный юноша с загорелым лицом, веснушками на носу и вечно растрёпанными светлыми волосами, который каждое утро бодро приветствовал его улыбкой и шуткой. Вместо этого перед ним возвышался совершенно незнакомый человек: высокий, худощавый, с пронзительно‑серыми глазами, в которых читалась какая‑то отстранённая, почти пугающая внимательность. Чёрный камзол с серебряной вышивкой сидел на нём безупречно, подчёркивая стройную фигуру, а движения были точными, лишёнными малейшей суеты — будто он заранее знал, куда направит следующий шаг. Каждое его действие казалось выверенным, рассчитанным до мелочей: как он поставил свечу на столик, как слегка склонил голову, изучая лицо Хальварда, как сложил руки за спиной в ожидании ответа. Заметив шок на лице своего подопечного, слуга чуть смягчил тон и произнёс ровным, спокойным голосом: — Не нужно ли вам чего‑нибудь, дажэнь? Воды? Успокоительных капель? Или, может быть, я могу помочь чем‑то ещё? В его словах не было ни подобострастия, ни излишней услужливости — лишь сдержанная забота, словно он действительно хотел помочь, но при этом не собирался навязывать своё присутствие. Взгляд серых глаз оставался бесстрастным, но в уголках губ промелькнула едва заметная тень сочувствия. Однако Хальвард почувствовал лишь нарастающее беспокойство. Он резко вскочил, словно его окатил ледяной водой, и, не отдавая себе отчёта в движениях, схватил подушку, будто она могла стать щитом между ним и этим неизвестным мужчиной. С хриплым криком он швырнул её в слугу — не целясь, но вкладывая в бросок всю ту ярость и страх, что сковывали его с момента пробуждения. Ткань, тяжёлая от вышитых узоров, пронеслась по воздуху и глухо ударилась о грудь незнакомца, едва ли пошатнув его равновесие. Не останавливаясь ни на миг, Хальвард уже нащупал другую подушку — её плотная набивка казалась ему теперь единственным оружием против этой реальности, которая вдруг перестала подчиняться привычным законам. — Не подходи! — выкрикнул он, голос его сорвался на резкий, почти звериный рык, непривычный для того, кто всегда гордился своим самообладанием. В глазах потемнело от напряжения, а пальцы до побеления впились в ткань второй подушки, готовые метнуть её вслед за первой. Он отступил на шаг, потом ещё один, пока не упёрся лопатками в резную спинку кровати. Его грудь вздымалась, как после изнурительной тренировки, а привычный внутренний порядок, которым он так дорожил, рассыпался на глазах, словно карточный домик под порывом ветра. Слуга на мгновение застыл, будто превратившись в изваяние: его безупречная осанка дала трещину, серые глаза расширились, отражая искреннее замешательство. Он не отшатнулся, не выставил руки в защитном жесте — лишь слегка наклонил голову, словно пытаясь прочесть в лице Хальварда причину этой внезапной бури. Когда вторая подушка замерла в руке юноши, не сорвавшись в полёт, слуга медленно, нарочно неторопливо опустил руки, демонстрируя, что не собирается нападать. — Как вы себя чувствуете, дажэнь? — спросил он наконец, и в его ровном, сдержанном голосе прозвучала не укоризна, а тихая, почти осторожная забота, от которой Хальварду вдруг стало ещё неуютнее. Он судорожно сглотнул, пытаясь вернуть себе привычную холодную ясность мысли, но вместо этого почувствовал, как по спине пробегает липкий холод, а в груди сжимается тугой узел. Он хотел было рявкнуть снова, приказать этому незнакомцу убираться прочь, но слова застряли в горле, наткнувшись на что-то, похожее на стыд: он, Хальвард Скарлетхорн, наследник поместья, знаток порядка и дисциплины, вёл себя как перепуганный ребёнок, швыряющийся подушками. Слуга же, не дождавшись ответа, бесшумно приблизился и встал у края кровати. Мягким, но уверенным движением он приложил ладонь ко лбу Хальварда — не спеша, будто замеряя температуру, но в этом жесте читалась и доля искренней заботы. — Спустите ноги, дажэнь, — тихо произнёс слуга, и, не дожидаясь согласия, аккуратно помог опустить их на край постели. Он опустился на одно колено и начал надевать на маленькие ступни тонкие хлопковые носки, слегка помассировав их подушечки — едва заметное, почти невесомое прикосновение, призванное согреть и успокоить. — В коридорах ещё холодно, — пояснил он ровным, спокойным голосом. — Будет лучше, если вы не станете ходить босиком. Тепло его рук и размеренный тон немного привели Хальварда в чувство. Дыхание выровнялось, а туман в голове начал рассеиваться. Он провёл рукой по лицу, пытаясь стряхнуть остатки сна, и наконец нашёл в себе силы заговорить: — Это что... шутка? — спросил он хрипло, с ноткой раздражения в голосе. — Неужели отец приставил ко мне другого слугу вместо Азазело и даже не потрудился предупредить меня об этом? Слуга на мгновение замер, и на его бесстрастном лице проступило искреннее удивление — настолько явное, что оно выглядело почти трогательным. Секунда — и маска невозмутимости вернулась, но Хальвард успел уловить эту короткую вспышку эмоций. — Прошу прощения, дажэнь, — произнёс слуга с лёгкой, едва уловимой ноткой укоризны в голосе. — Но я всегда был, есть и буду Азазело. Возможно, вы просто не узнали меня в полудрёме. Он выпрямился, подал Хальварду руку и помог спуститься с высокой кровати — плавно, без рывков, словно имел дело с хрупкой фарфоровой статуэткой. Хальвард сполз на мягкий ковёр, скользнул тонкими ногами в носках в тёплые домашние тапки и наконец выпрямился. Его взгляд медленно обвёл комнату — и он замер, поражённый. Всё здесь было до странности незнакомо. Не его привычные покои с их строгой симметрией и выверенным порядком, а какие‑то роскошные, почти царские апартаменты. Тяжёлые бархатные портьеры насыщенного алого цвета с вышитыми золотыми розами, массивный резной шкаф из тёмного дерева, инкрустированный перламутром, канделябры с дюжиной свечей, даже сейчас излучающие мягкий свет… По всей комнате стояли вазы с розами — алыми, тёмно‑бордовыми, почти чёрными, — их аромат наполнял воздух, смешиваясь с запахом воска и старого дерева. «Как же я попал в эти покои?» — пронеслось в голове у Хальварда. Он огляделся в поисках хоть чего‑то знакомого, но всё вокруг кричало о роскоши, чуждой его привычному миру. И тут его охватила новая тревога. — Где Марцелл? — резко спросил он, оборачиваясь к слуге. — Мы же засыпали вместе… в его комнате. Почему я один? Что происходит? Азазело на мгновение замер, озабоченно покосился на Хальварда — так, словно слышал бред сумасшедшего, чьи слова не подлежат логическому объяснению. Его серые глаза на долю секунды расширились, а между бровей пролегла едва заметная складка. Но уже в следующий миг лицо слуги вновь стало невозмутимым, и на губах появилась лёгкая, почти отеческая улыбка — не насмешливая, а полная сдержанного участия. — Может быть, вы назвали так своего дракона, дажэнь? — мягко спросил он, чуть склонив голову набок. — Тот, что был подарен вам на день рождения? Говорят, эти создания умеют проникать в сны и путать мысли… Или, быть может, вам приснился правитель соседнего королевства? Я слышал, что ванцзы Ноктюрна славится своими загадочными речами и внезапными визитами — даже во снах. Хальвард невольно вздрогнул. Дракон? Какой ещё дракон? В его жизни не было никаких мифических существ — только реальность, правила и порядок. Он хотел было резко ответить, но слуга продолжил, и каждое его слово будто вбивало гвоздь в стену непонимания: — А что касается Марцелла… — Азазело сделал небольшую паузу, и в его голосе прозвучала нотка осторожной серьёзности. — Он — наш давний враг. Его род испокон веков противостоит дому Скарлетхорн. Вы не могли бы спать с ним в одной комнате — это немыслимо, дажэнь. Такое даже во сне представить трудно. Хальвард почувствовал, как внутри закипает гнев. Его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а дыхание участилось. Слова слуги звучали одновременно абсурдно и пугающе уверенно — так, будто это была непреложная истина, известная всем, кроме него самого. — Что ты несёшь? — хрипло выдохнул он, стараясь сохранить остатки самообладания. — Марцелл — мой брат. Мой младший брат, с которым мы выросли в нашем доме, в нашем поместье. Мы спали вместе в его комнате, потому что мне приснился кошмар… Он оборвал себя, осознав, насколько странно это звучит. Кошмар, незнакомый слуга, чужая комната — всё сливалось в какой‑то безумный узор, где реальность переплеталась с видениями. Азазело, казалось, уловил его смятение. Он сделал шаг вперёд, и его голос зазвучал ещё мягче, почти убаюкивающе: — Отпустите эти странные сны, дажэнь, — произнёс он, и в его тоне не было ни капли насмешки, лишь спокойная уверенность. — Они лишь путают разум. Сейчас вам лучше умыться холодной водой, привести мысли в порядок. Позвольте, я помогу. Он сделал шаг вперёд и, не дожидаясь ответа, осторожно взял Хальварда за тонкое запястье — прикосновение было деликатным, но уверенным, не допускающим сопротивления. Нежно, но настойчиво слуга повёл его к массивной резной двери, украшенной инкрустацией в виде геральдических лилий. Они вышли в коридор — длинный, величественный, с высокими сводами и огромными стрельчатыми окнами, за которыми клубилась всё та же непроглядная тьма. Свет факелов, укреплённых в кованых держателях, дрожал и мерцал, отбрасывая на каменные стены причудливые тени, напоминающие силуэты древних рыцарей. Пол был выложен чёрно‑белой мраморной плиткой в шахматном порядке — каждая плита размером с небольшой стол. По стенам висели гобелены с изображением батальных сцен: всадники в доспехах, развевающиеся знамёна, вспышки молний над полем битвы. Это место словно принадлежало одновременно и рыцарю, и монарху: здесь чувствовалась и суровая воинская доблесть, и царственное величие. Воздух был пропитан запахом старого камня, воска и едва уловимым ароматом ладана, будто где‑то неподалёку шла служба. В коридорах действительно оказалось холодно — ледяной сквозняк пробирался под халат, заставляя кожу покрываться мурашками. Хальвард невольно вздрогнул, но постарался не показать слабости. Он посильнее натянул бархатный халат на белоснежные плечи, плотнее запахнул его у горла и выпрямился, стараясь сохранить достоинство. Шаги отдавались глухим эхом, а каждый новый поворот открывал новые детали: ниши с мраморными статуями, старинные доспехи у стен, витражные окна с гербами, сквозь которые не пробивался ни единый луч света. Хальвард шёл, внимательно вглядываясь в окружающее, пытаясь найти хоть что‑то знакомое — но всё было чужим. Ни единой черты его родного поместья, ни намёка на привычные коридоры. Он сглотнул, чувствуя, как тревога снова сжимает грудь, но промолчал, следуя за Азазело. Тот шёл размеренно, не оборачиваясь, словно точно знал, куда ведёт своего господина, — и что ждёт их в конце этого пути. Пришли они в помещение, напоминающее предбанник — просторную комнату перед входами в бани, где гости раздевались и готовились к омовению. Высокие сводчатые потолки украшали мозаичные панно с изображением морских божеств и волн, а пол был выложен крупной плиткой тёплого бежевого оттенка, приятно греющей ступни. Вдоль стен стояли резные скамьи с мягкими подушками, рядом — низкие столики с чашами для омовения и кувшинами, из которых струилась лёгкая дымка ароматного пара. Воздух наполнял тонкий запах эвкалипта и лаванды, смешиваясь с влажным теплом, идущим из соседних залов. Их встретили служанки — четверо девушек чуть ниже Хальварда ростом, совсем тоненькие, почти эфемерные, словно сотканные из утреннего тумана. У них были узкие раскосые глаза, в которых мерцал странный золотистый отблеск — будто внутри теплился огонь, скрытый за полупрозрачной завесой. Кожа девушек едва заметно переливалась, словно покрыта мельчайшей золотой пылью, которая ловила и отражала свет факелов. Длинные волосы струились по спинам, отливая то алым, то розовым — в тон убранству покоев: где‑то вспыхивали оттенки спелой вишни, где‑то — нежные персиковые блики, переходящие в пунцовые переливы. Одеты они были в лёгкие струящиеся туники из полупрозрачной ткани, украшенные вышивкой в виде вьющихся роз и виноградных лоз. Одна из девушек шагнула вперёд, протянув изящную руку с длинными тонкими пальцами — казалось, она хотела помочь Хальварду снять халат. Но Азазело мягко, но твёрдо преградил ей путь. — Благодарю, но сегодня я сам позабочусь о дажэнь, — произнёс он ровным, уверенным голосом, в котором не было ни высокомерия, ни пренебрежения — лишь спокойная решимость. Служанки переглянулись — их взгляды на мгновение вспыхнули ярче, а затем так же мгновенно потухли. Без единого слова, плавно и бесшумно, они поклонились и вышли, скользя вдоль стен, словно тени, сотканные из света и пара. Их шаги не издавали ни звука, а движения были настолько плавными, что казалось, будто они не идут, а плывут над полом. Когда дверь за ними закрылась, Хальвард невольно сглотнул, ощущая, как по спине пробежал холодок. Воздух был густым и влажным, напоенным ароматом можжевельника и мяты — эти запахи смешивались с теплом и создавали странное ощущение умиротворения, которое, впрочем, никак не могло унять внутреннюю тревогу Хальварда. Азазело сделал шаг вперёд, протянув руки к застёжкам бархатного халата. — Позвольте мне помочь, дажэнь, — произнёс он спокойно, почти беззвучно, словно боялся спугнуть что‑то хрупкое. Но Хальвард отпрянул, мёртвой хваткой вцепившись в края халата и прижав его к груди. Его щёки мгновенно вспыхнули румянцем, а пальцы непроизвольно сжались сильнее. Он ненавидел, когда его видели без одежды — это ощущение уязвимости вызывало почти физическую боль. С самого детства он мылся только в одиночестве, тщательно следя, чтобы никто не мог нарушить его уединения. Даже в поместье он всегда отсылал слуг прочь перед тем, как погрузиться в ванну. — Я сам, — выдавил он, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но тот предательски дрогнул. Азазело замер, не отводя взгляда. В его серых глазах не было ни раздражения, ни насмешки — лишь терпеливое понимание. Он слегка склонил голову, словно обдумывая, как лучше поступить, и заговорил снова, на этот раз чуть тише, почти шёпотом: — Здесь больше никого нет, дажэнь. Только вы и я. И я обещаю, что не стану смотреть, если это вас смущает. Моя задача — помочь вам прийти в себя, а не причинить дискомфорт. Хальвард заколебался. Слова слуги звучали искренне, а обстановка вокруг действительно казалась безопасной: ни скрытых ниш, ни зеркал, ни лишних дверей — только гладкие стены и мягкий свет факелов, мерцающий в нишах. Он глубоко вдохнул, пытаясь унять волнение, и медленно разжал пальцы, всё ещё не решаясь отпустить халат. — Хорошо, — пробормотал он, отводя взгляд. — Но… только быстро. Азазело кивнул и, действуя с поразительной деликатностью, помог ему снять халат, стараясь не касаться кожи лишний раз. Движения слуги были точными и бережными — он расстёгивал застёжки, снимал ткань с плеч, не издавая ни звука, будто выполнял какой‑то древний ритуал. В тот момент, когда Хальвард остался нагишом, он почувствовал себя ещё более уязвимым и невольно скрестил руки на груди, опустив глаза в пол. Но Азазело не дал ему времени на смущение: в следующий миг на плечи Хальварда опустилось большое мягкое полотенце тёплого песочного оттенка. Слуга ловко укутал его, аккуратно обернув ткань вокруг тела и слегка поправив её у шеи. — Вот так, — тихо произнёс он. — Теперь вам будет комфортнее. Хальвард стоял, всё ещё красный, как помидор, и надув губы в немом протесте против собственной слабости. Он чувствовал себя нелепо — взрослый юноша, а ведёт себя, словно ребёнок, боящийся раздеться перед купанием. Но что‑то в спокойном, почти отеческом тоне Азазело заставило его немного расслабиться. — Спасибо, — буркнул он, всё ещё избегая смотреть слуге в глаза. Азазело лишь слегка улыбнулся — едва заметным движением губ, которое, однако, почему‑то показалось Хальварду ободряющим. — Не за что, дажэнь, — ответил он. — А теперь позвольте показать вам купель. Вода как раз той температуры, что поможет вам восстановить силы. Азазело направился к дальнему углу помещения, где стену скрывала массивная портьера из тяжёлого бархата насыщенного бордового цвета с золотой вышивкой по краям. Хальвард сначала подумал, что это просто декоративный ковёр — настолько внушительно и монументально она выглядела, свисая до самого пола широкими складками. Ткань казалась невероятно плотной, почти не пропускающей звуков и запахов из‑за перегородки. Слуга подошёл к портьере и плавным движением отодвинул её в сторону, обнажая проход в следующее помещение. Хальвард невольно замер, поражённый этой импровизированной дверью: он никогда прежде не видел, чтобы баню отделяли подобным образом — в поместье всё было устроено куда более традиционно, с деревянными дверями и каменными стенами. — Прошу вас, — Азазело слегка поклонился, приглашая Хальварда войти. Хальвард сделал шаг вперёд и заглянул внутрь. Перед ним открылась небольшая, но уютная баня: в центре действительно находилась каменная купель, наполненная водой, от которой поднимался лёгкий пар с тонким ароматом лаванды и можжевельника. Стены были облицованы гладкими плитами тёплого розоватого оттенка, а на полу лежали широкие деревянные решётки, предотвращающие скольжение. Несколько факелов в кованых держателях давали мягкий, приглушённый свет, создавая атмосферу уединения и покоя. Он обернулся к Азазело, и его удивление, видимо, было настолько очевидным, что слуга на мгновение замер, слегка приподняв бровь. В серых глазах промелькнуло искреннее недоумение — будто он столкнулся с чем‑то, что никак не укладывалось в его представлениях о мире. Но слуга тут же скрыл это чувство, и его лицо вновь стало невозмутимым, лишь едва заметная складка между бровей выдавала внутреннюю работу мысли. — Возможно, вы просто забыли, дажэнь, — произнёс он ровным, успокаивающим тоном. — Память порой играет с нами странные шутки, особенно после тяжёлого сна. Не дожидаясь ответа, Азазело опустился на одно колено перед Хальвардом и аккуратно снял с его ног тапочки, а затем и носки, сложив их аккуратной парой у основания портьеры. Движения слуги были плавными и точными, лишёнными суеты — будто он выполнял какой‑то древний ритуал, где каждое действие имело своё значение. Затем он повёл Хальварда к купели. Подойдя ближе, слуга помог юноше снять полотенце и осторожно, но уверенно поддержал его за локоть, когда тот переступал через высокий бортик каменной ванны. Вода оказалась именно такой, как обещал Азазело: не обжигающе горячей, но и не прохладной — идеально тёплой, расслабляющей, с лёгким ароматом лаванды и можжевельника. — Опуститесь медленно, дажэнь, — тихо подсказал Азазело. — Дайте телу привыкнуть к температуре. Хальвард последовал совету: сначала погрузил ступни, затем колени, и наконец, осторожно опустился по грудь в воду. Тепло мгновенно окутало его, снимая напряжение в мышцах, а лёгкий пар, поднимающийся над поверхностью, мягко коснулся лица. Он невольно выдохнул, чувствуя, как тревога понемногу отступает. Азазело тем временем взял с полки рядом с купелью губку из мягкой морской губки и небольшой кувшин с подогретой водой. — Позвольте помочь, — сказал он и, смочив губку, начал аккуратно протирать плечи и спину Хальварда лёгкими круговыми движениями. — Эта вода специально подготовлена: в неё добавлены экстракты трав, которые помогут восстановить силы и прояснить разум. Он работал методично и бережно — ни одного резкого движения, ни намёка на спешку. Пройдясь губкой по рукам и плечам, слуга взял небольшую чашу с ароматным маслом и капнул несколько капель на ладонь, после чего начал мягко массировать шею и затылок Хальварда. Давление было умеренным, но ощутимым — достаточно, чтобы снять зажимы, но не вызвать дискомфорта. — Дышите глубже, дажэнь, — шептал Азазело почти гипнотически. — Вдыхайте аромат трав, выдыхайте напряжение. Позвольте телу расслабиться полностью. Хальвард подчинился. Он закрыл глаза и сосредоточился на тепле воды, на ритмичных движениях рук слуги, на запахах, смешивающихся в воздухе. Постепенно его дыхание стало ровнее, мышцы расслабились, а мысли, ещё недавно метавшиеся в панике, начали упорядочиваться. Закончив массаж, Азазело подал ему кувшин с тёплой водой, чтобы сполоснуть кожу, а затем помог выбраться из купели, предусмотрительно подстелив у бортика мягкое полотенце. — Теперь обсохните немного, — произнёс слуга, закутывая Хальварда в большое пушистое полотенце песочного оттенка. — Я принесу чистую одежду и травяной чай — он поможет закрепить эффект расслабления и придаст бодрости. Хальвард кивнул, всё ещё находясь в полудрёме от умиротворяющего воздействия воды и массажа. Он прислонился к тёплой стене, чувствуя, как тепло проникает в каждую клеточку тела, а разум постепенно проясняется. Азазело вернулся довольно быстро — так быстро, что Хальвард даже не успел как следует насладиться покоем и теплом, разливающимся по телу после купания. В руках слуга держал поднос с изящной фарфоровой чашкой, от которой поднимался лёгкий пар, и блюдечком с тонкими ломтиками имбиря и сушёного абрикоса. — Травяной чай, дажэнь, — произнёс он, ставя поднос на небольшой столик рядом с лавкой. — В него добавлены мята, ромашка и немного мелиссы — всё самое мягкое и успокаивающее. Хальвард благодарно кивнул и взял чашку. Аромат действительно оказался приятным — нежным, слегка сладковатым, с едва уловимой горчинкой. Он сделал несколько глотков, чувствуя, как тепло распространяется по телу, а последние остатки тревоги тают, словно снег под весенним солнцем. Чай был именно таким, каким он любил: не слишком горячим, с лёгкой сладостью, которая не перебивала травяной букет. И это так расслабляло, что Хальвард уже был готов поверить: всё виденное до этого — лишь отголоски кошмара, путаница образов, рождённая усталостью и напряжением последних дней. Дверь в помещение приоткрылась с тихим скрипом, и в проёме вновь появился Азазело. В руках он держал одежду — не привычный камзол и брюки, не строгий костюм управляющего поместьем, а нечто совершенно иное. Платье было сшито из лёгкой, но плотной ткани глубокого бордового цвета с чёрными вставками, создававшими сложный геометрический узор вдоль рукавов и по линии талии. Рукава — широкие, с мягкими сборками у плеч, сужались к запястьям, где их обрамляли тонкие чёрные кружева. По краю подола шла вышивка: мелкие стилизованные листья и завитки, словно вьющиеся по ткани. Пояс из чёрного бархата с серебряной пряжкой подчёркивал талию, а глубокий V‑образный вырез был отделан тем же кружевом, что и манжеты. Несмотря на обилие деталей, наряд выглядел не вычурно, а скорее лаконично — будто его создавали не для церемоний, а для уединённых прогулок или спокойных вечеров в кругу близких. Хальвард, едва увидев это одеяние, резко выпрямился, и полотенце чуть не соскользнуло с его плеч. Кровь бросилась в лицо, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Что это? — его голос прозвучал резче, чем он хотел, но он не стал смягчать тон. — Ты принёс мне… платье? Азазело слегка приподнял брови, явно не понимая причины возмущения. Его лицо, как всегда, оставалось невозмутимым, но в серых глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Это домашняя одежда, дажэнь, — спокойно пояснил он, делая шаг вперёд и протягивая наряд. — Лёгкая, удобная, идеально подходит для отдыха после омовения. — Я не ношу платья, — отрезал Хальвард, отступая на шаг. — Это… унижает достоинство. Принеси мне мою обычную одежду. Немедленно. Азазело на мгновение замер, словно взвешивая слова, а затем мягко улыбнулся — едва заметно, почти неуловимо. Его серые глаза на секунду потеплели, но в них по‑прежнему читалась непоколебимая уверенность. — Но это и есть ваша обычная одежда, дажэнь, — произнёс он ровным, спокойным голосом, ничуть не смутившись. — Та, что вы носите в часы отдыха, когда нет необходимости соблюдать строгий церемониальный дресс‑код. Разве вы не помните? Хальвард замер, растерянно моргнув. Он хотел было возразить, напомнить слуге о камзолах, сюртуках и строгих брюках, которые всегда висели в его шкафу, но вдруг осознал: он действительно не мог чётко вспомнить, чтобы когда‑либо носил что‑то подобное в домашней обстановке. Образ привычной одежды расплывался, ускользал, словно дым, а вместо него в памяти всплывали смутные очертания именно таких лёгких нарядов — бордовых, чёрных, с изящной вышивкой… — Я… — он запнулся, чувствуя, как внутри нарастает странное ощущение дезориентации. — Я не помню такого. Азазело сделал осторожный шаг вперёд, не сводя с него внимательного взгляда. — Память порой подводит нас после тяжёлых снов, — мягко произнёс он. — Вы провели беспокойную ночь, дажэнь. Неудивительно, что некоторые вещи кажутся вам непривычными. Но уверяю вас: это ваш любимый домашний наряд. Вы сами выбирали ткань и узор. Хальвард сжал кулаки, пытаясь ухватиться за обрывки воспоминаний. Он отчётливо помнил, как каждое утро выбирал костюм из огромного шкафа, как тщательно следил за тем, чтобы всё сидело безупречно, как проверял симметрию складок и расположение пуговиц. Но сейчас эти образы словно покрылись туманной дымкой, а на их месте проступали другие — размытые, но настойчивые: он сидит у камина в этом самом платье, читает книгу, потягивает чай… — Вы часто говорили, что эта ткань особенно приятна к телу, — продолжил Азазело, словно читая его мысли. — Лёгкая, но не слишком, с идеальным балансом тепла и свободы движений. И цвет вам очень идёт — подчёркивает оттенок глаз. Хальвард невольно коснулся ткани кончиками пальцев. Она и правда оказалась удивительно мягкой — нежнее шёлка, но плотнее хлопка, с едва заметным матовым блеском. Он провёл рукой по вышитым листьям, ощущая их рельеф, и вдруг поймал себя на мысли, что материал действительно кажется ему знакомым. — Кроме того, — добавил Азазело чуть тише, — в этом наряде вам будет удобнее во время завтрака. Он не стесняет движений, не перегревает, и вы сможете сосредоточиться на еде и разговоре. Хальвард глубоко вдохнул, пытаясь собраться с мыслями. Всё это по‑прежнему казалось ему странным, почти абсурдным, но в словах слуги была логика — та самая логика порядка, которую он так ценил. Если это действительно его обычная домашняя одежда, если он сам когда‑то её выбрал… — Хорошо, — наконец процедил он сквозь зубы, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, хотя внутри всё ещё бушевала буря противоречивых эмоций. — Я надену это. Но чтобы никто… никто не увидел меня в этом. Азазело кивнул, ничем не выдавая своих эмоций. Он помог Хальварду облачиться в наряд — действовал так же аккуратно и деликатно, как и раньше: расправил ткань на плечах, поправил манжеты, затянул пояс. Когда всё было готово, он сделал шаг назад и окинул взглядом результат. — Прекрасно, — произнёс он с удовлетворением. — Теперь вы выглядите отдохнувшим и умиротворённым. Позвольте сопроводить вас в столовую — завтрак уже почти готов. Хальвард хотел было возразить — напомнить, что он не нуждается в сопровождении, — но что‑то в спокойном, почти отеческом тоне слуги заставило его промолчать. Он лишь кивнул и последовал за Азазело, стараясь не обращать внимания на непривычную лёгкость ткани, скользящей по коже, на свободу движений, которую она давала. Коридор, по которому они шли, казался ещё более величественным, чем раньше. Свет факелов играл на мозаичных панно, изображавших морские битвы и триумфальные шествия, тени от доспехов у стен шевелились, словно готовые ожить. Хальвард невольно засмотрелся на один из гобеленов — там рыцарь в чёрных доспехах сражался с драконом, чьи крылья были расправлены, как знамёна. «Дракон… — мелькнуло в голове. — Опять эти странные упоминания…» Он тряхнул головой, отгоняя наваждение. Сейчас важнее было понять, что происходит вокруг, а не цепляться за обрывки снов. Вскоре они достигли столовой. Огромная зала поражала своими размерами: сводчатый потолок терялся в полумраке, поддерживаемый массивными колоннами, украшенными резьбой в виде виноградных лоз. В центре стоял длинный стол из тёмного дерева, отполированный до зеркального блеска. Его поверхность отражала свет многочисленных канделябров, свисающих с потолка на кованых цепях. Служанки, те самые эфемерные девушки с золотистыми глазами, уже хлопотали вокруг, накрывая на стол. Они двигались бесшумно, словно тени, но при этом действовали удивительно слаженно: одна расставляла фарфоровые тарелки с тонкой золотой каймой, другая раскладывала серебряные приборы, третья разливала по бокалам рубиновое вино. Их полупрозрачные туники струились за спинами, а волосы, отливающие то алым, то розовым, казались частью декора зала — будто живые цветы, вплетённые в убранство помещения. Когда Хальвард вошёл, все служанки одновременно обернулись. На мгновение в их взглядах промелькнуло что‑то странное — не то любопытство, не то узнавание, — но тут же они склонились в почтительном поклоне и вернулись к своим делам. Азазело провёл Хальварда к главному месту во главе стола и отодвинул для него стул — резной, с высокой спинкой. — Присаживайтесь, дажэнь, — произнёс слуга, слегка склонив голову. — Завтрак будет подан через несколько минут. Хальвард сел, стараясь не замечать, как ткань платья слегка шуршит при движении. Он окинул взглядом стол, затем — служанок, потом — Азазело. Всё вокруг казалось одновременно знакомым и чужим, реальным и призрачным. «Что происходит? — мысленно спросил он себя. — Где я? И почему всё так… неправильно?» Но прежде чем он успел сформулировать следующий вопрос, одна из служанок подошла к нему и поставила перед ним тарелку с дымящимся омлетом, украшенным зеленью. Рядом появилась чашка ароматного чая, блюдце с тостами и джем в хрустальной розетке. — Приятного аппетита, дажэнь, — прошептала девушка, склонившись так низко, что её волосы коснулись края стола. Хальвард кивнул, но есть не спешил. Он взял ложку, повертел её в руках, затем поднял глаза на Азазело, который стоял чуть в стороне, сложив руки за спиной. — Объясни мне ещё раз, — тихо произнёс он. — Где мы? И почему ты говоришь, что Марцелл — враг? Азазело замер. Его лицо на мгновение стало непроницаемым, а затем он медленно выдохнул и сделал шаг ближе к столу. — Всё будет объяснено в своё время, дажэнь, — ответил он так же тихо, почти шёпотом. — Но сначала — поешьте. Силы вам ещё понадобятся. Хальвард сжал ложку чуть сильнее, но спорить не стал. Он опустил взгляд на тарелку, вдохнул аромат еды и наконец решился попробовать первый кусочек. Вкус оказался неожиданно знакомым — таким же, как в его родном поместье. И на мгновение ему показалось, что всё остальное — лишь странный сон, который вот‑вот развеется.