Теневая империя Марко

Прошли месяцы. Настолько ровные, одноцветные, настолько похожие друг на друга, что Марко однажды с удивлением поймал себя на мысли: он больше не помнил, когда в последний раз ждал удара. Аурора изменилась. По крайней мере, так казалось со стороны. Её поведение стало безупречным. Она перестала перебивать, поправлять его публично, давить взглядом, вторгаться в паузы. На заседаниях она говорила после него аккуратно, подтверждающе, порой даже искусно подчёркивая его формулировки. Их взаимодействие вновь стало напоминать слаженное партнёрство ровное, рабочее, без скрытых рывков и подводных течений. Незаметно, не сговариваясь - они просто влились в привычную, отлаженную схему: заседания, документы, решения, деловые разговоры, в которых больше не таились молчаливые пропасти, требующие осторожного обхода. Она больше не корректировала его при всех. Не вторгалась в его речь ни взглядом, ни жестом. Если и добавляла что-то, то лишь для подтверждения, уточнения, усиления. Это выглядело как профессиональное уважение. Всё шло словно по сценарию в тщательно отрепетированной сцене. Марко прочувствовал эту метаморфозу отнюдь не сразу. Сначала он чувствовал лишь исчезновение фонового напряжения, той вечной готовности к отпору. Потом уже глубинное облегчение, позволившее расправить плечи. А затем и тихое, почти постыдное удовольствие: она услышала его "нет". Он позволил себе поверить, что это результат его действий. Порой ему даже начинало нравиться, насколько сдержанной, покладистой, почти удобной она стала. Они всё ещё работали как отлаженный механизм - слаженно, эффективно, без единого трения. И в этом не ощущалось подвоха. По крайней мере, он его не видел. Система снова дышала в его ритме. Именно в этот момент Совет начал готовиться к рождественскому приёму. В день празднования зал сиял, словно драгоценная шкатулка. Высокие потолки тонули в полумраке, откуда низвергались водопады тёплого света от массивных хрустальных люстр, на небольшой эстраде негромко переливался джазовый квартет, белоснежные скатерти, тонкий звон бокалов, зеркальные поверхности, множащие и без того яркую толпу. Всё напоминало церемонию награждения, где каждый гость был одновременно и зрителем, и актёром, подтверждающим собственную значимость. Создавалось впечатление, что одно только нахождение в таком роскошном зале уже само по себе было наградой. Марко пришёл в классическом чёрном смокинге и накрахмаленной сорочке с бабочкой. Строго, безупречно, без тени кокетства. Костюм сидел идеально, оставаясь лишь продолжением его воли, а не отвлечением. Так, как он и предпочитал. Войдя в зал, уже несколько заполнившийся людьми, он предпочел на время уединиться, насколько это было возможно в толпе. Он взял в руки бокал шампанского и встал в стороне, разглядывая людей. Его забавляло играть роль наблюдателя в таких собраниях, нравилось смотреть за тем, как жизнь двигается вокруг него. Но вскоре эта идиллия была нарушена. Пространство вокруг на мгновение будто выдохнуло и замерло. Она вошла в зал ненамеренно притягивая к себе взгляды. Алое платье, подобное языку пламени, струилось по её фигуре, подчёркивая каждый изгиб, высокий разрез словно дразня приоткрывал длинную линию ноги с каждым шагом, каблуки вытачивали осанку, делая её подобной мраморной статуе. Рыжие локоны, уложенные в мягкие, живые волны, отливали медью, рубиновое колье и серьги ловили и дробили свет, рассыпая алые блики, макияж был праздничным, дерзким, не скрывающим, а заостряющим черты. От неё веяло густыми, пряными духами с нотками кожи и сладких специй - ароматом, слишком насыщенным, слишком личным для этого выхолощенного пространства. Она выглядела не как участница события. Она сама была событием. Как бы это ни было странно, но она не подошла поздороваться. Лишь их взгляды встретились и скользнули друг по другу через толпу коротко и вежливо, без улыбок. Марко кивнул, она ответила тем же, едва заметно приподняв подбородок. На этом их молчаливый диалог и закончился. Добрую половину вечера Марко старательно беседовал с Кьярой, цепляясь за её лёгкие рассказы, как за спасательный круг. Шутки, вопросы о школе, об экзаменах, планы на будущее - всё это он выдавливал из себя через силу, потому что всё его внимание, весь его внутренний трепет был прикован к молчаливой фигуре Давиде у окна. Тот молча отпивал красное вино, смотрел в темноту и своим молчанием, своей отстранённой вежливостью создавал у Марко на душе поле тяжести, которое сгибало каждую его реплику. Смех Кьяры звенел чуть одиноко и несколько наигранно, её воспоминания о первых, наивных заседаниях или делах школьного события наталкивались на его рассеянное "ага" и увязали в неловких паузах. Разговор не клеился, спотыкался о невидимую стену между ними. В какой-то момент Марко не выдержал. Он поставил бокал со стуком, оборвав на полуслове попытку Кьяры оживить беседу новой историей. - Извини, Ки, - тихо сказал он, уже поднимаясь. - Мне нужно… Мне нужно сказать кое-что. Он сделал глубокий вдох, как ныряльщик перед прыжком в ледяную воду, и шагнул через ряды столов к Давиде. - Давиде. - негромко окликнул он бывшего товарища - Мне нужно сказать. Я... Я был неправ. - Голос его звучал жёстко и сухо, будто слова выпиливали из камня. - Ты предупреждал. А я просто отмахивался. Я считал тебя пессимистом, тормозом. Я… я пренебрёг твоим мнением и твоей преданностью. Давиде медленно повернулся, оторвавшись от созерцания поазднующей толпы. Его лицо, прикрытое маской вежливости весь вечер, стало каменным. - "Неправ"? Это слабо сказано, Марко. Ты подвёл. Не совет - меня лично. Ты сделал вид, что моего многолетнего опыта, моего "чутья", как ты это называл, просто не существует. - Я знаю, - Марко сжал кулаки, глядя ему прямо в глаза. - И я не оправдываюсь. Я прошу… прошу возможности это исправить. Не в делах. Сначала здесь. Наступила тягостная пауза. Кьяра, затаив дыхание, не отрывала взгляда от них. - Извинений мало, - наконец, холодно произнес Давиде. - Гораздо меньше, чем ты думаешь. Они не стирают последствий. - Я не прошу стереть, - в голосе Марко прорвалась отчаянная искренность. - Я прошу шанса загладить. И начать нужно с этого. С того, чтобы сказать тебе: ты был прав. А я - слепой и самонадеянный дурак. Давиде молчал, долго и пристально изучая его лицо, будто сканируя на предмет фальши. Минута тянулась как десять. Потом он медленно выдохнул, и что-то жёсткое в его взгляде дрогнуло. - Придурок, - выдохнул он, и в этом слове уже не было льда, а лишь усталая горечь. - Остервенелый придурок. Он не двинулся с места, но его плечи опустились, сбрасывая невидимую ношу. - Ладно. Допустим, дошло. - Он вновь поднес свой бокал ко рту, выпил остатки вина. - Но это только начало. "Переживём" - это громко сказано. Для начала просто… попробуем. Это было не прощение, это было перемирие. Но и его хватило, чтобы воздух вокруг них снова стал пригодным для дыхания. Кьяра, наблюдавшая за этой битвой, наконец позволила себе улыбнуться. Не с облегчением, а с глубокой, щемящей надеждой. Она подошла и тихо, почти шёпотом, сказала: - Спасибо. Спасибо вам обоим. Только спустя еще полчаса уже более спокойного, по-человечески тёплого разговора, Давиде фыркнул, встал и шагнул к Марко. - Ладно-ладно, - сказал он, и в его голосе впервые за вечер прорвался отзвук старой, подлинной теплоты. - Задолбался я уже на тебя сердиться. И он крепко, по-медвежьи обнял Марко, хлопнув его по спине так, что тот едва удержал равновесие. Это было не просто движение - это было снятие осады, шумное и неловкое падение последней стены. И Кьяра тут же обняла их обоих, по-женски неловко, но искренне, зажимая между ними свой бокал. И в этот раз Марко почувствовал не щелчок, а тихое, полное освобождение. Как будто внутри что-то долго и мучительно затянувшееся наконец-то разжалось, позволив дышать полной грудью. На рыжеволосую грозу компания практически не обращала внимания. Ровно до того момента, пока пространство вокруг Марко вновь внезапно не сжалось и изменило плотность. Он почувствовал её приближение ещё до прикосновения - намерением, идущим впереди неё, как гул перед землетрясением. Её ладонь легла ему на предплечье не привычным лёгким жестом, а с властным, удерживающим нажимом. Большой палец медленно, оценивающе провёл по ткани рукава смокинга. Она наклонилась так близко, что её дыхание, согретое алкоголем, коснулось его кожи. - Ты сегодня… как неприступная крепость, - томно прошептала она, растягивая слова. - Ты выпила, - констатировал он коротко, без эмоций. - Капельку, - отмахнулась она прищурившись и, будто невзначай, поправила лацкан его смокинга, позволив пальцам ощутимо задержаться на груди. - А ты всегда так… безупречно выглядишь. Он сделал шаг назад, создавая дистанцию. Она не отступила - лишь сместилась, встав сбоку, почти плечом к плечу, и снова наклонилась, будто желая поделиться секретом. Вместо слов её пальцы скользнули по его запястью, потом сместились к талии, и она мягко, но неумолимо потянула его к себе, проверяя сопротивление. - Ты весь вечер так далеко, словно на другой планете, - её голос звучал как шёпот скрипки под аккомпанемент саксофона. - Даже когда стоишь рядом. - Я занят, - отрезал он, высвобождаясь. - Ты вечно занят, - в её голосе прозвучал лёгкий, хрипловатый смешок. - Но ведь для паузы всегда можно найти щель. Её рука вновь нашла его, поднялась по предплечью к локтю и она снова попыталась притянуть его, будто его согласие было уже предрешено. Он отстранился снова. Кто-то из проходящих, пошатнувшись, задел её плечо - она резко, как кошка, шикнула в ту сторону, даже не оборачиваясь. Весь её фокус, всё её заряженное внимание было приковано только к нему. Пользуясь моментом, Марко решил разорвать этот порочный круг. Он резко развернулся и сделал несколько шагов в сторону длинного стола с десертами, где под серебряными колпаками томно дожидались своего часа безе и профитроли. Это был предлог - просто физически выйти из зоны её прямого воздействия, глотнуть воздуха, не отравленного её духами и намерениями. Он не успел ретироваться и на пару метров, как почувствовал знакомое сжатие пространства за спиной. Она вернулась. Слишком быстро вернулась, обойдя его с другой стороны и отрезав путь к отступлению. Теперь её ладонь легла ему на грудь, прямо над сердцем. Давление было лёгким, но настойчивым; она подалась вперёд всем телом, почти прижимаясь, и тёплый, тяжёлый аромат её духов окутал его, смешавшись со сладким запахом вина от её дыхания. - Ты скован, как струна, - прошептала она. - Тебе бы расслабиться. - Аурора, - в его голосе впервые зазвучала сталь. - Остановись. Она рассмеялась громко, с вызовом и наклонила голову, изучая его лицо с преувеличенным интересом. - Ты даже глаза на меня не поднимаешь, - с наигранной обидой произнесла она, по-детски надув губы. Она обошла его полукругом, снова оказавшись в опасной близости, провела кончиками пальцев по краю воротника и потянула к себе, уже с откровенной уверенностью. - Я же так мало прошу, - её шёпот стал влажным и густым. - Всего лишь каплю внимания. Он отпрянул. И тогда она наклонилась вплотную, так что её губы почти коснулись его уха, а слова просочились прямо в сознание. - Ты же чувствуешь… между нами, - прошептала она, и её дыхание обожгло кожу. - Не притворяйся, что нет. Её пальцы впились в его бок, притягивая к себе, и в тот же миг она легко, игриво прикусила мочку его уха демонстративно, проверяя последнюю границу. Марко резко дёрнулся и отшатнулся, как от удара током. - Аурора, - его голос прозвучал глухо и холодно. - Хватит. Но она, словно не слыша, продолжала свой танец-осаду весь оставшийся вечер: возникала рядом из ниоткуда; касалась его плеча и не убирала руку, наклонялась, пытаясь притянуть его, когда он говорил с другими, порой просто стояла поодаль, и её взгляд был физически ощутим, как луч прожектора. В её движениях читались нетерпение, возбуждённая одержимость и глубокая убеждённость в своём праве. Марко чувствовал, как воздух вокруг него становится густым и тяжёлым. - Аурора, - сказал он уже без тени терпения, отчеканивая каждое слово. - Прекрати. Сейчас же. Она лишь хрипло рассмеялась и наклонилась так, что её лоб почти коснулся его плеча. Позже, когда вечер уже выдыхался, а музыка сменилась томными, усталыми мелодиями, она подошла к нему в последний раз. Вино окончательно развязало ей язык и волю. - Ты даже не смотришь на меня, - её голос был сиплым, в нём слышался надрыв. - После всего, что я… Её пальцы снова потянулись к пуговицам его рубашки, дрожа и скользя. Он резко, почти грубо перехватил её кисть. - Прекрати, - его голос стал низким и опасным. - Я предупреждаю в последний раз. Он попытался удержать её за плечи, встряхнуть, вернуть в реальность, и тогда в ней что-то оборвалось. Слёзы хлынули внезапно, размазав тушь, а за ними вырвался сдавленный, но громкий крик, перекрывший тихую музыку. - Я столько вложила! - кричала она, не глядя по сторонам. - Всё! Всё сделала! Ты обязан! - Её голос срывался на визг. - Ты должен быть моим! - вопль прозвучал отчаянно и по-детски беспомощно. - Почему ты не хочешь быть со мной?! Марко застыл, глядя на неё с леденящим недоумением. - О чём ты? Мы - коллеги, Аурора, - произнёс он чётко и отстранённо, как будто объяснял очевидное. - И всегда ими были. Она смотрела на него так, будто он ударил её ножом в самое сердце. Её лицо исказила гримаса невыносимой боли и ярости. Дальше всё случилось стремительно: она рванулась вперёд, прижала его к холодной стене, вцепилась ладонями в его щёки и впилась в его губы коротким, жёстким, яростным поцелуем. Марко почувствовал на своей коже солёный вкус её слёз и горечь помады. Он остался неподвижен, как каменное изваяние, не подпитывая её жажду своими эмоциямм. Она резко отпрянула и тут же с размаху, со всей силы, ударила его по лицу. Звук пощёчины был сухим и громким,как выстрел пробки. - Катись к черту! - выкрикнула она хрипло и, резко развернувшись, пошла прочь, расталкивая гостей, оставляя за собой волну шёпота и откровенных взглядов. Музыканты, сбившись, заиграли снова - громче, быстрее, пытаясь затопить неловкость. Люди отводили глаза, делали вид, что углублены в беседу, но напряжение висело в воздухе густым, липким облаком. Марко медленно приложил ладонь к пылающей коже. Щека горела, а пальцы казались ледяными. Он стоял, прислонившись к стене, и впервые за долгое время чувствовал не злость, не раздражение, а полную, абсолютную, опустошающую растерянность. Это было не признание в чувствах. Это было публичное предъявление прав. И границы были не просто нарушены - они были растоптаны на глазах у всего его мира.