Инструкция по отсутствию

«Ветер выл на кладбище, будто стая неприкаянных душ, потерявшихся в лабиринте времени. Каждая снежинка билась о надгробья, словно отчаянная мольба о забвении. Я стоял, как тень от тени, скрытый под эхом былого «Я», и с ужасом осознавал, что забвение это не пропасть, а медленное, мучительное стирание, подобное растворению сахара в бесконечной чаше бытия.

Больница, морг, кладбище – эти три этапа моей личной одиссеи, некогда казавшиеся концом, превратились в замкнутый круг, в вечное возвращение в тупик. Я стал Сизифом своего собственного небытия, обречённым вечно катить камень памяти, пока он не рассыплется в пыль, а пыль не унесёт ветром безразличия. Слова Экклесиаста прозвучали в моей голове набатом: «Суета сует, всё суета!» И я – доказательство этой горькой истины.

Я пытался зацепиться хоть за что-то. За запах сирени, за цвет глаз некогда любимой женщины, за стук дождя по крыше. Но всё ускользало, как вода сквозь пальцы. Моя личность, когда-то яркая и неповторимая, тускнела, превращаясь в размытый акварельный рисунок, который вот-вот смоет первая летняя гроза. Я чувствовал себя, как музыкант, забывший свою мелодию, как художник, лишенный красок.

Оставалась лишь одна надежда – тщетная, глупая, но все же надежда: передать этот опыт, эту жуткую правду о «после». Но как рассказать тому, кто ещё жив, о том, чего не существует? Как донести до слышащего, что тишина может быть оглушительнее крика? Как объяснить, что равнодушие, самый острый нож? Я боялся, что и эти слова, эти последние крохи моего сознания, рассеются, как дым, и тогда не останется ничего. Абсолютно ничего. Лишь вечная, безмолвная пустота.»

Я совсем не собирался покидать этот прекрасный мир, хотя мне уже не мало лет, но планов отправится на тот свет никак не было. Но не нам решать когда умирать. Раз так, значит время пришло. Лежал я в палате и был уверен, что умирание это представление. Шум, паника, беготня, кто-нибудь обязательно кричит «мы его теряем», аппараты пищат, как новогодняя ёлка в истерике. Врачи бегут сломя головы лишь бы спасти. В общем, событие. А оно оказалось тихим. Оскорбительно тихим. Как будто я не умирал, а неловко выходил из комнаты, стараясь никого не разбудить. Белый потолок был весь в микротрещинах. Я разглядывал их с упрямством человека, у которого больше нет планов. Они напоминали карту давно исчезнувшего древнего города — очень подходящая деталь, как я теперь понимаю. Я начинал следить за одной линией и каждый раз забывал, зачем вообще смотрю. Мысль не просто обрывалась, она сдавалась без сопротивления. Воздух пах антисептиком и чем-то ещё, сладковато-удушающим. Тогда я не знал, что это запах меня — версии, которая уже выходит из употребления. Знаете как пахнут просроченная еда в холодильнике? Вот, вот, примерно так же. Родственники приходили по очереди, как на смену. С каменными лицами, лишь делая вид что им очень тяжело видеть меня таким. Говорили со мной осторожно, будто я был дорогой вещью с трещиной. Моя двоюродная сестра даже прослезилась, ну она всегда была отличной актрисой. А потом начались эти бесполезные слова: — Пап, ты меня слышишь? — Всё будет хорошо, врачи сказали… — Ты только держись. «Держись» — отличная инструкция для человека, у которого постепенно отключается всё, кроме слуха и сарказма. Моё имя звучало странно. Как название папки в архиве: знакомо, но безлично. Я кивал, потому что это требовало меньше усилий, чем объяснять, что я уже в процессе выселения. Вообще-то я уже не могу «держатся», меня поддерживают аппараты, кислород и ещё что-то там, даже незнаю как называется. «Все будет хорошо» — Да? Серьезно? Уже хорошо не будет, будет то, что должно случится. Все по инструкции. И эти слова мне не помогут, но почему-то все их говорят когда особенно хреново. Как бы я хотел все это сказать вслух, но силы медленно покидали меня и вместо слов из меня выходили хрипы, один за другим. Я ещё раз попытался что о сказать, но нет. Говорить было очень трудно. Язык ощущался как предмет, взятый напрокат у другого человека. Молодой врач с усталым лицом, классическая модель, рассказывал что-то про дыхательную недостаточность, полиорганную дисфункцию и необратимые изменения. Слова были серьёзные, солидные, как на важных деловых переговорах, где все в строгих костюмах сидят вокруг стола. Смысл, правда, вышел покурить раньше меня. Я с трудом уже соображал. Да и хрипеть уже не очень получалось. А потом до меня, дурака старого, дошло, что смотрю на них со стороны. Не было хлопка, белого, режущего глаза света, длинного тоннеля. Просто в какой-то момент кровать стала ниже, лица дальше, а я сам — наглядным пособием. Я видел себя: худого, с кожей цвета утренней мочи, с впалыми щеками, аккуратно утыканного медицинскими аксессуарами. А мой нос это отдельный вид искусства. Неестественно длиный, заострённый. Синюшный цвет губ... никогда не любил синий. Катетер в периферической вене, электроды ЭКГ — всё при мне, полный комплект, как у порядочного покойника на старте карьеры. Монитор рядом рисовал идеально ровную линию. Настолько ровную, что её даже не сразу заметили. Она была такой спокойной. Подозрительно спокойной. Когда заметили — было уже поздно. Но паники я не почувствовал. Я почувствовал пустоту. Как будто из меня вынули не душу, а инструкцию по эксплуатации. Меня объявили умершим согласно протоколу. Зафиксировали биологическую смерть. Записали время. Очень вежливо. Очень официально. Никто не спросил, удобно ли мне. И вот тогда началось самое неприятное. Я остался рядом. Без тела. Но с полным обзором. Меня повезли по коридорам, накрыв белой простынёй. Колёса каталки стучали по плитке с равнодушной регулярностью — звук, который не торопится и ни о чём не сожалеет. Лифт. Подвал. Воздух стал холоднее, свет ярче. Здесь уже не притворялись, что всё будет хорошо. Здесь просто работали с тем, что осталось.

* * *

Морг встретил меня запахом, который ни с чем не перепутаешь. Формалин, холодный металл и ещё что-то такое… финальное. Запах, который как бы сразу сообщает, расслабься, дальше уже не будет сюжета. Меня переложили на металлический стол. Сняли больничную одежду. Сняли все эти торчащие из меня трубки, катетеры и всякую дребедень. Аккуратно. Профессионально. С таким уважением, какое обычно оказывают только дорогой мебели перед утилизацией. Я смотрел, как мои руки с пигментными пятнами, истончённой кожей и венами, которые когда-то зачем-то носили кровь, перестают быть руками и становятся наглядным материалом. Без биографии, без привычек, без глупых воспоминаний. Просто удачное пособие. Патологоанатом был спокоен. А зачем собственно ему нервничать? На него никто не может накричать, развесить или перебить посреди предложения. Это был человек, который уже всё видел и ничему не удивлялся. Он говорил с ассистентом так, будто они обсуждали прогноз погоды или меню на обед. — Мужчина, восемьдесят два года. — Предварительный диагноз: хроническая сердечная недостаточность, осложнённая дыхательной. — Вскрытие полное, по стандарту. «По стандарту». Очень приятно узнать, что даже здесь я соответствую требованиям. Я хотел закричать, что это я. Что я — не «мужчина», не «возраст», не «диагноз». Что я всё ещё здесь. Я человек! Брат! Отец! Но, увы, у меня не было рта. Это было бесполезное отверстие. И, что особенно обидно, не было возможности пожаловаться. Процедура шла строго по регламенту. Фиксация данных — галочка. Осмотр кожных покровов — галочка. Трупные пятна, их распределение, интенсивность — всё на месте, как в учебнике. Трупное окоченение — подтверждено. Температура тела — зафиксирована. Я с некоторым удивлением наблюдал, как меня разбирают на термины. Грудина. Рёберные дуги. Брюшная полость. Полость черепа. Слова были знакомые. Я знал их при жизни. Просто не думал, что когда-нибудь они будут произноситься вместо моего имени. Это было не насилие. Нет, всё было корректно, вежливо и без лишних эмоций. Это было хуже. Это было равнодушие, доведённое до совершенства. И тут я понял простую вещь: страшно не то, что делают с телом. Страшно то, что никого больше не интересует, кем именно это тело было. Когда всё закончилось, меня залили неаккуратным швом с черными толстыми нитками. Снова накрыли белой простыней. Снова повезли. Самое интересное, дорого была только в один конец. Ещё никто не ехал назад. Как предмет. Как результат хорошо выполненной работы. Похороны были через два дня — логистика, надо понимать. Я стоял рядом с собственной могилой и наблюдал, как собираются люди. День выдался пасмурный, низкое небо давило сверху с таким видом, будто тоже собиралось лечь рядом со мной и сдохнуть. Снег с дождём превращались под ногами в серую кашу — очень подходящая метафора для происходящего. Люди мёрзли, кутались, переговаривались. Некоторые выглядели так, будто пришли не попрощаться, а поставить галочку: присутствовал. Я смотрел на всё это и думал: удивительно, как много суеты вокруг человека, которого уже официально не существует. Гроб был тёмный, лакированный — такой, что в нём можно было бы рассматривать собственную смерть как в витрине. Внутри лежал я, наряженный с торжественностью плохо подобранного манекена. Костюм тот самый — надетый за всю жизнь ровно два раза и теперь, очевидно, решивший дожить до логического конца вместе со мной. Меня загримировали. Старательно. С любовью, как любят только покойников — без риска получить ответ. Кто-то явно решил, что я при жизни выглядел слишком живо и это нужно срочно исправить. Лицо стало гладким, аккуратным, подозрительно спокойным, будто я не умер, а наконец-то перестал возражать. Морщины смягчили, цвет кожи выровняли, придали мне выражение человека, который всем доволен и ни на что не жалуется. Очень удобно. Глаза закрыли особенно усердно. Не просто закрыли — запечатали. С таким нажимом, будто боялись, что я сейчас открою их и попрошу переделать. Вышло неестественно, слишком ровно, слишком окончательно. Вид у меня был такой, словно я не сплю, а симулирую сон из принципа. Если бы я мог, я бы сказал: «Ребята, вы перестарались. Я и так умер, не обязательно делать из меня пример для учебника». Но я лежал молча. Получившийся образ, очевидно, всех устраивал. Кроме меня. Люди собрались неровным полукругом, как плохо расставленные фигуры на шахматной доске, где партия уже проиграна, но все зачем-то стоят. Кто-то смотрел на гроб, кто-то — под ноги, кто-то — в никуда, проверяя, не ловит ли там связь. Гроб висел на ремнях, слегка покачиваясь. Очень деликатно. Как будто он понимал, что сейчас не время делать резких движений. Лак блестел так старательно, что в нём отражались лица — вытянутые, неуверенные, слегка раздражённые погодой. Хорошо, что меня туда положили закрытым, видеть эти отражения изнутри было бы уже перебором. Кто-то всхлипнул. Кто-то кашлянул. Кто-то сказал слишком громкое «да, да», не поняв, что здесь уже не диалог. Священник начал говорить. Голос у него был поставленный, опытный, с тем самым тембром, который одинаково подходит и для похорон, и для церемоний. Он произносил слова о вечной жизни, о покое, о пути — универсальный набор, проверенный годами и тысячами тел. Я слушал и ловил себя на странной мысли: он говорит так, будто я куда-то уехал, а не просто перестал быть доступным. Речь была хорошая. Ни к чему не обязывающая. Моё имя прозвучало несколько раз — аккуратно, без лишних эмоций. Его произносили с тем уважением, которое обычно возникает, когда уверены, что объект не возразит. И правда, я не возражал. У меня вообще в этот день было много свободного времени. Родственники стояли ближе всех. Лица напряжённые, собранные, с выражением людей, выполняющих важную, но не очень понятную задачу. Я видел, как они украдкой поглядывают на часы, как думают о том, кто поедет на поминки с кем, и хватит ли еды. Не потому, что они плохие. Просто жизнь — она такая, не всегда как в кино, даже когда ты лежишь в яме. Кто-то из дальних знакомых подошёл ближе, чтобы взглянуть на гроб. Очень осторожно, будто я мог внезапно изменить своё мнение и начать участвовать. Вид у него был сочуствующий, почти заинтересованный, как у человека, который смотрит на чужую аварию и думает: ну надо же, хорошо что это не я. Землю начали бросать позже. Сначала осторожно. Потом смелее. Каждый ком земли падал с глухим звуком, который не оставлял места для интерпретаций. Это был самый честный звук за весь день. Без пафоса, без надежды, без «он всегда будет с нами». Просто стук. И ещё стук. Я поймал себя на том, что считаю. Не знаю зачем. Наверное, привычка. Кто-то вздрогнул от первого удара. Кто-то отвёл взгляд. Кто-то смотрел с неожиданным вниманием, словно хотел убедиться, что процесс действительно идёт и не сорвётся на полпути. Все мы, живые и не очень, любим завершённость. Когда всё закончилось, люди постояли ещё немного. Так положено. Потом начали расходиться — медленно, неуверенно, словно проверяя, можно ли уже выйт из роли. Кто-то сказал: «Ну… ладно». Кто-то вздохнул. Кто-то оживился, обсуждая, как скользко сегодня на дорогах. Когда кладбище опустело, я понял одну важную вещь: тишина — это не отсутствие звука. Это когда тебе никто не отвечает, потому что уже некому. Ветер лениво шевелил венки. Пластиковые цветы, как и положено пластмассе, не пахли, но шуршали, старательно, с чувством, будто репетировали траурный шёпот. Земля над гробом выглядела свежей, неровной и очень тёмной. Очень аккуратная работа. Я знал — знал с пугающей дотошностью, на какой глубине лежит мой гроб, под каким углом стоит крышка и как именно расположено моё тело внутри. Приятно осознавать, что даже в таком состоянии я всё ещё владею технической информацией о себе. Холода я не чувствовал. Тяжести — тоже. Вообще ничего не чувствовал. И вот тут обнаружился подвох: отсутствие ощущений оказалось самым навязчивым из них. Я попытался уйти. Сделал шаг. Остался на месте. Попробовал вспомнить дорогу, и тут выяснилось, что направление больше не является обязательным параметром. Пространство внезапно упростилось и стало плоским, как схема эвакуации, которой никто никогда не пользуется. Я мог видеть всё сразу: кладбище, больницу, морг. Не как воспоминания, нет, это слишком интимно, а как пункты в списке доступных локаций. И, что особенно унизительно, меня к ним тянуло. С той же настойчивостью, с какой язык тянется к больному зубу — не потому, что приятно, а потому что иначе невозможно.

* * *

Я снова оказался в палате. Она была пустой. Другая кровать занята новым телом — живым, пока ещё живым. Аппараты работали, издавали те же звуки, что и раньше. Медсестра поправляла капельницу, не глядя на пациента. Для неё он был процессом, а не судьбой. Я смотрел на кровать, где лежал я, и видел лишь чистое бельё. Никаких следов. Как будто меня никогда не было. Меня стерли не сразу. Сначала — физически. Потом — документально. Потом — из памяти. В архиве больницы моё имя стало строкой. Диагноз — кодом. Смерть — отметкой о завершении случая. Я видел, как врач подписывает электронную карту, не вспоминая лица. Я был закрытым файлом. Меня снова потянуло вниз. Морг теперь выглядел иначе. Не страшнее, просто обыденнее. Я видел ряды тел, укрытых простынями, это напоминало склад хорошо упакованных товаров. Их перемещали, маркировали, регистрировали. Бирки с номерами. Холодильные камеры. Температурный режим. Всё чётко, логично, без излишеств. Личность в этот порядок не вписывалась — слишком нестабильная единица измерения. Я вспомнил момент вскрытия — не как боль, а как унижение. Когда моё тело раскрывали, оно перестало быть оболочкой меня и стало объектом исследования. Патологоанатом диктовал заключение монотонно, как бухгалтер читает отчёт. Он описывал размеры, состояние, изменения — атрофия, склероз, дистрофия. Слова были точными и беспощадными. Ни одно из них не означало страх. Ни одно — одиночество. Ни одно — сожаление. Медицина жестока. Она не знает, что такое я. Потом началось то, о чём не говорят. Время перестало быть линией. Оно стало вязким. Я видел, как моё тело меняется, не зрелищно, не страшно в привычном смысле, а необратимо. Процессы, которые при жизни шли незаметно, теперь происходили без меня. Автолиз, посмертные изменения тканей, всё шло по законам, которые не нуждаются в наблюдателе. Я был лишним. Я пытался вспомнить себя живым. Поймать хоть что-то устойчивое. Но воспоминания распадались. Лица родственников теряли чёткость. Имена путались. Я знал, что у меня была жизнь — но она становилась абстракцией, как прочитанная когда-то книга. Я начал бояться не смерти. Я начал бояться растворения. Иногда кто-то приходил на могилу. Редко. Я видел, как со временем надпись на камне тускнеет. Как трещины ползут по поверхности. Как трава зарастает. Как новое захоронение появляется рядом, и ещё одно. Можно сказать что я радовался новым соседям. Кладбище росло, а я оставался неподвижным. Однажды я понял, что уже не помню дату своей смерти. Это было страшнее всего. Потому что если нет даты — нет точки отсчёта. А если нет отсчёта — нет конца. Я остался здесь не потому, что не хотел уйти. А потому, что уходить было некуда. Иногда мне казалось, что я слышу. Не звуки — отголоски. Слова, сказанные когда-то. Смех. Разговоры. Они не принадлежали никому конкретно. Это был шум прошлого. Я даже пытался обратиться к Богу. Но слова молитвы рассыпались, не доходя ни до кого. Посмертие — это не наказание. Это задержка. Ты остаёшься, пока мир окончательно не забудет, что ты был. Пока последний человек, последний документ, последний след не исчезнет. И когда это произойдёт, не будет ни света, ни тьмы, ни облегчения. Будет только отсутствие даже самого факта отсутствия.

* * *

Эй! Я всё ещё здесь. Это, признаться, уже начинает выглядеть как недоразумение. Иногда мне кажется, что в этом и была ошибка. Я слишком долго ждал. Надеялся, что кто-то вспомнит, проверит, уточнит, переспросит: «А он точно исчез?» Но никто не пришёл. И вот что смешно — по-настоящему смешно: если бы сейчас кто-нибудь спросил, есть ли я, ответ был бы отрицательным. Подтверждённым. Заверенным. Меня нет в палатах. Меня нет в архивах. Меня нет в памяти. Наверное, так и выглядит идеальное небытие: когда ты существуешь только как ошибка, которую больше некому обнаружить. Я всё ещё смотрю. Хотя, если честно, никто не проверяет, смотрю ли я вообще. Я всё ещё знаю, что когда-то был человеком. По крайней мере, так мне кажется. Документов при мне больше нет, так что утверждение спорное. Но с каждым мгновением это знание становится слабее. Оно выцветает, как надпись на могильном камне, за которой давно перестали ухаживать. И однажды, в самый обычный момент, без предупреждения и фанфар — я не смогу даже рассказать эту историю. А ведь все могло бы быть иначе... я себе представил вот такую горячую сцену, совершенно другой сценарий своего посмертного путешествия:

«Крематорий встретил жаром. Не адским пламенем возмездия, а вполне себе таким, индустриальным пеклом. Рабочий в засаленном комбинезоне ловко управлялся с пультом, словно диджей, миксующий треки. И вот меня уже задвигают в печь, где температура стремительно ползёт вверх. Хотите верьте, хотите нет, но в тот момент я впервые за долгое время почувствовал… тепло! Знаете, как после долгой зимы подставить лицо первым лучам весеннего солнца? Вот примерно так.

Правда, восторг мой длился недолго. Очень скоро стало жарко. Очень-очень жарко. И вот уже я не философствующий наблюдатель, а вполне себе участник термоядерного процесса. Интересно, во что я превращусь? В горсть пепла? В сувенирную урну на каминной полке? Или, может, меня развеют над любимой рыбацкой речушкой? Эх, если бы я мог сейчас поспорить, поставил бы все свои… кости!

Когда всё закончилось, я оказался в урне. Скромной такой, без изысков, зато с крышечкой. И снова – транспортировка. На этот раз – в квартиру. Родные переглядывались, словно не знали, что со мной делать. Поставили на шкаф. Рядом с хрустальной вазой и фотографией меня – живого, улыбающегося, с удочкой в руках. Ну хоть не забыли!

Сижу я, значит, на шкафу, пыль собираю. Наблюдаю за жизнью близких, за их радостями и печалями, за спорами и примирениями. И знаете что? Не так уж и плохо быть призраком. Ни боли, ни болезней, ни кредитов. Зато есть возможность наблюдать. И знаете, иногда мне кажется, что они меня чувствуют. Когда смеются над старыми шутками, когда смотрят на мою фотографию с грустью в глазах. Может, я и правда не исчез окончательно? Может, я просто стал частью их воспоминаний? А это, знаете ли, уже кое-что!»