Праксис! Обычные деньки XXIII века. Часть 1

Как дети 21 века играли в Средневековье чтобы прочувствовать то время, так и детям 23 века приходится играть в рабочий день, ибо жизнь давно вышла из под принуждения и игра — единственный путь его понять... Над интерактивным столом Архива, пробиваясь сквозь стеклянную крышу, повис мягкий дневной свет, от которого экран стола казался тёплым, хотя на ощупь был холодным как всегда. Асвал — рыжий мальчуган 12-ти лет — сидел, подперев щёку ладонью, и смотрел, как на поверхности экрана разворачивается чужая повседневность: старые короткие записи из Старого Интернета, отрывки личных блогов, куски так называемых «ТЗ» (непонятно что это, видимо задания), фотографии фальшиво дружелюбных помещений с одинаковыми стульями, рисунки в корпоративном стиле, и поверх всего этого — одна повторяющаяся мысль, которую люди прошлого произносили без удивления, словно речь шла о законе тяготения, а не приходящем явлении: «Восемь часов, пять дней в неделю» Число не поражало его своей величиной, ибо величины вообще редко поражают того, кто живёт там, где никто не торгуется за минуты и не меряет ценность дня количеством галочек или циферок. Поражало другое: чуждый людям порядок времени, который держал их так крепко, что они сами начинали говорить его голосом и защищать его. Это было так странно: просыпаться когда кто-то требует, быть в каком-то месте когда кто-то требует, делать то, что можно просто отдать машине… Ещё там упоминались «деньги» и «расписание». Архаизмы. Асвал ловил себя на том, что читает эти фразы и не может представить их телесно, как нельзя представить вкус соли, пока не положишь на язык настоящую соль. Он пролистал несколько статей подряд: «что такое смена», «что такое перерыв», «что такое KPI», «что такое выговор», «что такое зарплата». В каждой статье чувствовалась одна и та же геометрия старой жизни — прямая линия, по которой надо идти, потому что так кем-то устроено, а люди даже не спрашивали, почему оно всё такое. Его мир был иной геометрии: сеть тропинок на динамической геометрии Земли и Марса, где каждый выбирал свой путь просто потому что хочет — а как же ещё? Озабоченный сложной темой Асвал привстал, потянулся к краю стола и взял тонкий лист бумаги — учебный артефакт, хотя и старомодный, но людям нравится этот «вайб бумаги». Лист был в клеточку. Асвал, сверяясь с информацией из интерактивного стола, стал воспроизводить на бумаге расписание «типичного рабочего 2030-го года». Он задержал взгляд на графе «итог», затем провёл по ней пальцем, словно проверяя, существует ли она на самом деле. Желание познания вело его к цели: ему захотелось прожить день, который принадлежит не ему. Такой игровой опыт в их мире считался необычным, но нельзя сказать что «странным». Всякие нормы морали и права пали, когда пали аморальность и бесправие — что, впрочем, не меняет того факта, что историческими реконструкциями 21 века люди всё равно занимались крайне редко. Просто осуждения не было. Асвал, полный готовности к игре-эксперименту, соскочил со стула, сложил лист пополам, сунул его в карман и вышел на улицу. Весна уже успела перейти в ту фазу, когда трава становится такой яркой, что вовсю напоминает о лете, а воздух полон свежести и света. Облака плыли лениво, разреженно, оставляя на земле перемещающиеся острова тени. Над коммуной, как обычно, тянулись тонкие линии от ракет и самолётов — следы маршрутов людей, путешествующих по Земле и во вне её, на Марс. Коммуна вся была залита зеленью и торчащими тут и там разноцветными домами с самой разнообразной, но в первую очередь утилитарной архитектурой. Асвал шёл быстро, хотя не торопился никуда в привычном смысле. В его голове уже сложилась схема: восемь часов работы, отдых по сигналу, а не по желанию, минимальные отклонения, мало разговоров, много повторяющихся действий. Он хотел узнать, как же устроено ощущение дня, когда он собран из обязанностей, а не из желаний — а как ж ещё это узнать!? Проблема обнаружилась на первом же шаге, и оказалась она почти комичной. Ему нужно было устроиться на работу. Он остановился у открытой мастерской, где двое взрослых и один подросток собирали что-то похожее на лёгкую конструкцию для навеса; движения их были точными, в голосах слышалась привычка к совместной тишине, когда разговор не заполняет пространство, а только отмечает важные точки совместного творчества и дружбы. Асвал подошёл ближе и вежливо произнёс: — Здрасьте! Мне нужна работа на восемь часов. Можете назначить? — Слово «работа» озадачило людей. Один из взрослых поднял голову и улыбнулся так, как улыбаются ребёнку, который принёс странную задачку и ждёт, что её примут всерьёз. — Ну, могу предложить дело, — сказал он. — Работы у нас не водятся, зато дел вокруг хватает. На пикник собираемся тут. Второй посмотрел на Асвала внимательнее, словно пытался понять мотивы мальчика, и спросил без насмешки: — Ты помочь хочешь или экспериментируешь? Асвал честно кивнул. — Хочу понять как в прошлом жили. Мне надо прожить день так, чтобы выполнить план и получить высокие цифры в графе «итог». Надо чтобы мне сказали что делать и я буду делать. Вот так вот. Подросток рядом с ними тихо хихикнул, но это была насмешка не над человеком, а над забавными правилами прошлого. Он спрыгнул со стремянки и сказал: — Эт тогда тебе придётся самому себе приказы отдавать. Тут уже все и позабыли, как — а главное зачем — это делать. Извини. Эта фраза была сказана легко, но всё же она кольнула Асвала точностью. Он поблагодарил, отступил, пошёл дальше, и в каждом следующем месте повторялось примерно одно и то же. Он обходил и флористов, которые занимались клумбой и обсуждали, где стоит высадить дерево для естественного навеса, и людей на набережной, проверявших индивидуальные средства полёта, и милую пару, что сидела на ступенях дома встреч и рассуждала об отношениях таким развитым понятийным аппаратом, который 12-летний Асвал ещё не усвоил. Каждый раз ему отвечали одно и то же: дело можно выбрать, помощь можно принять, отдыхай как потребуется, а назначение отсутствовало, потому что в этом мире оно не имело материальной опоры. Никто не отказывал, но и никто не мог дать ему то, что он просил: внешнюю необходимость в чистом виде. Вот зачем ему цифры в графе «итог» в мире, где люди от цифр не зависят? К середине утра Асвал понял, что если он хочет пройти свою игру, ему придётся создать её геймплей самостоятельно. Он нашёл свободную скамью под деревом, достал лист, расправил его на коленях и вынул карандаш. Вокруг проходили люди, кто-то останавливался поинтересоваться что там у него, кто-то с улыбкой проходил мимо; этот невидимый этикет был частью общей культуры, где искренний интерес не превращался в вмешательство. Обычная неравнодушная связь. Асвал начертил таблицу, поделил день на часы и придумал себе «норму». Поскольку в их обществе вещи не делались ради продажи и не измерялись в меновой стоимости, ему пришлось искать эквивалент в чистой механике. Он выбрал то, что казалось доступным здесь и сейчас — простая работа на улице и в телефоне. Можно достигать разных точек в коммуне и ходить кругами, какой была тогда «работа», а ещё переписывать уже написанные текста и делать отметки за число слов. Главное было не вдаваться в подробности текстов — Асвал ещё слышал про «разделение труда» и вычитал, что раньше формой занимались одни, а содержанием — другие люди. Эту забавную схему стоит опробовать. Он слез со скамейки, наметил на программной карте маршрут и пошёл. Бесцельно, просто касаясь стен жилых домов, без остановки и отдыха, и айда дальше. Затем он закольцовывал путь и повторял всё то же самое. Всё это выглядело нелепо, и Асвал видел эту нелепость, однако он твёрдо понимал: текста не заменят эмпирики. Читать историю интересно, а творить её ещё интереснее! Первые два часа прошли гладко. Он двигался по маршруту, делал отметки, проверял время (никогда в жизни он так часто не смотрел на часы) и старательно держал внутренний тон, который представлял себе «рабочим». Время резалось на куски, моменты жизни становились фрагментарными, но именно этого он и добивался; в какой-то момент ему даже показалось, что он начинает понимать и входить во вкус. Понимание быстро потеряло прозрачность, когда люди начали появляться посреди его маршрута. У мастерской, где он утром просил работу, всё те же люди пригласили попробовать чай (то странное местное хобби с коллекционированием чая...). Это была ситуация, где совместность возникала сама собой и не требовала оправданий и поводов, ибо повод всегда один — проявить добро. Асвал посмотрел на свою карточку, увидел, что «по графику» у него сейчас переписывание текста на ходу, и отказался. — Извините, расписание! Позвавшие снова подивились пареньку, но спокойно кивнули, как кивали здесь всегда, когда слышали «нет», и спокойно стали собираться на пикник. Асвал прошёл дальше, открывая любой случайный текст для переписывания, и в этот момент он ощутил первую странность: вокруг существовал мир, где помощь и проявление обычной человечности были естественными, а он, из уважения к эксперименту, игнорировал это. Не из равнодушия и не из холодности, а из следования форме деятельности, которую сам выбрал. «Неужели люди раньше так же делали — отказывали другим в их самобытности из-за бумажки?» — подумал про себя Асвал. У набережной ему предложили попить холодненького. День был тёплый, движение по кругу постепенно начало сказываться на теле. Асвал снова взглянул на бумажку и отказался, потому что «перерыв» у него был запланирован на пятнадцать минут позже. Человек, протягивавший стаканчик, не стал спорить и не сделал из этого вывода о характере Асвала, а лишь пожал плечами с той лёгкой грустью, которую испытывают, когда наблюдают чужую странность, не имея права её отменить. Человека, испытывающего мучения видно сразу, так чего б не помочь? Но он продолжал своё. Асвал обошёл этот маршрут 15 раз и сделал два перерыва по расписанию, не успев толком отдохнуть, а в остальные разы он переписывал работы по географии 22 века, даже не вдаваясь в суть написанного (впрочем, она ему уже знакома — схитрил!). Его эксперимент постепенно начал производить закономерный эффект: не только простую усталость, а ощущение, что он разъединён с миром вокруг. Он видел зелень, слышал голоса искренних людей, замечал, как облака перемещают тени над живой коммуной, и при этом всё это оставалось где-то поодаль от него, огибало самого Асвала, ибо каждый момент времени был подчинён уже спущенному приказу плана и «итогов». Он попытался компенсировать это вниманием к миру, однако внимание в подобной структуре распадается, потому что оно требует времени, которое нельзя разрезать без потерь в продуктивности выполнения плана. Асвал заметил этот парадокс и мысль о нём сначала обрадовала его как научное наблюдение, а затем начала мешать, потому что научное наблюдение тоже требует присутствия, а присутствие противоречило форме «смены». Он почувствовал что-то очень необычное — когда желание понять реальность разбивается о навязанную цель… К середине дня он сбился в отметках. Таблица оказалась заполненной ровными цифрами, но одно значение не совпало с временем на карте. Асвал принялся пересчитывать, стирать всё, писать заново, и раздражение пришло неожиданно быстро. Раздражение было направлено на бумажку, на графу «итог», на карандашный след, который никак не хотел становиться идеальным. Он поймал себя на том, что спорит с листом так, словно лист обладал властью. Сие открытие для него не было драматичным. Оно было тихим и, скорее, забавным, как бывает забавным любое ясное наблюдение о самом себе и своих смешных привычках, когда нет нужды защищаться, оправдываться и заниматься рационализациями. Асвал выдохнул, убрал лист в карман и плюхнулся где попало на траву, в тень дерева. В небе всё так же плыли облака, летали самолёты, иногда люди и дроны. День близился к вечеру. Как бы усердно мальчик не работал, но день как был прекрасным, так и оставался. Но и лучше не стал… кто знает, может даже хуже? Эта мысль в купе с усталостью заставила Асвала громко зевнуть и прикрыть глаза. Над мальчуганом возникла девушка с волнистыми светлыми прядями по плечи и свободным летним одеянием с немного задорным платком на шее. Это наставница Асвала — некое подобие учителя и родителя, только для группы детей. — Здрасьте. Случайно мимо проходила и наткнулась на тебя. Как день прошёл? — девушка села на траву рядом, доставая что-то из сумки. Асвал достал лист, расправил его, и некоторое время смотрел на него, не находя, с чего начать. — Привет, Линэ. Я тут изучал, мм… старый режим времени, — сказал он наконец, протянув листок девушке. — Восемь часов, пять через два. Мне хотелось почувствовать, как люди тогда жили. Я решил прожить так же. — честно говорил тот. Линэ чуть наклонила голову, с интересом изучая таблицу на листке. — И что чувствуешь? Асвал провёл карандашом по заполненным строкам. — День большо-о-ой, — произнёс он, выбирая формулировку так, чтобы она не выглядела жалобой на «плохое прошлое». — Люди вокруг улыбаются, дела идут, день такой крутой, всё живое, и при этом у меня есть ощущение, что я сегодня к этому и не прикасался ни разу. Как будто всё время был рядом с жизнью, но внутри как-то пустовато, а эта пустота почему-то заполняется отметками на бумажке. Никогда такого не ощущал — даже не знаю что и добавить. Линэ смотрела на его таблицу. Её взгляд двигался медленно, как будто она читала не цифры, а то, что цифры пытались заменить. Затем она сказала, подняв взгляд на небо: — Вот оно как… ты решил выбрать расписание и повторить его, ибо временем сейчас манипулировать просто. Но раньше — я поведаю тебе однажды об этом — проблема была скорее не во времени, а в том, кто им распоряжался и на что оно уходило. Раньше один указывал другому и задавал меру жизни… Вот по мере тогда и жили, а у тебя её нет. Асвал поднял глаза. Линэ продолжила. В её словах не было какого-то назидания, она говорила с ним как на равных. — Ты не можешь воспроизвести внешний приказ, потому что вокруг нет того, кто мог бы его дать. Не найдя внешнего принуждения, твоя игра пошла иначе; ты сам сделал из себя того, кто контролирует, и сделал из листа того, кто имеет право требовать. Это получилось даже слишком честно! — она мягко улыбнулась. Ей это напоминало её собственное обучение этой же теме. Асвал попытался возразить, чтобы защитить эксперимент, но обнаружил, что возражение не формулируется. Формулируется лишь чувство неловкости, которое появляется, когда понимаешь, что выбрал форму и утратил всякое человечное содержание. Хотя раньше это было поводом для оправданий и стабильной практикой, ныне уже ни разу. — Я думал, что пойму их, если выдержу такой день, — сказал он, — они же выдерживали! Линэ смотрела на облака, на светлую траву, на движение теней по земле, затем перевела взгляд на Асвала. — Выдержать можно многое, — произнесла она. — Понять труднее. А понимание достичь можно там, где становится видно, кому принадлежит мера и сколько человечности уходит на то, чтобы подчиняться этой мере. Задумчивый Асвал снова взглянул на лист. В графе «итог» оставалось пустое пространство, которое раньше казалось задачей, а теперь стало вопросом. Он вдруг подметил, что на этом пустом месте ему захотелось написать слово, которое звучало бы как победа. Слово, которое подтвердило бы, что день был прожит правильно. Внезапно он поймал себя на мысли, что «правильно» здесь относится не к миру и истине, а к конструкции, которую он принес с собой из прошлого. Его пальцы сжали карандаш сильнее, чем нужно, но он разжал их, чтобы не помять так бумагу. — Значит, даже без надзора можно прожить день так, как будто надзор есть, — произнёс Асвал, и в этой фразе не было гордости за ум, потому что наблюдение оказалось слишком простым… кто знает, может через пару месяцев он бы вообще стал проходить эту тему дома! Линэ кивнула. — Мере не обязательно быть чем-то наружным, чтобы быть чужим по отношению к тебе. Как говорится, порой самое чужое сидит прямо в нас самих, — Линэ протянула колу со льдом Асвалу и улыбнулась. — На, пей, отдыхать надо когда требуешь ты, а не цифры. Асвал поднялся, поблагодарил наставницу и отпил. Он посмотрел на свою таблицу, затем перевёл взгляд на людей вдали. Кто-то сидел молча, кто-то дискутировал, кто-то выгуливал собаку, не спеша и не пытаясь ускорить движения ради отчёта. В их жестах не было демонстрации свободы; демонстрации здесь вообще не имели смысла. Свобода была в том, что личный уникальный ритм жизни не нуждался в оправдании. Асвал взял лист и аккуратно разложил его чтобы заполнить графу «итог». Он написал короткую строчку, которую захотелось оставить себе в качестве честного воспоминания о сегодняшнем дне: «Сегодня я прожил не свою жизнь! Чужое время оказалось пустым, когда его подчинили мере и превратили в расписание». Он посмотрел на время, прикинул, сколько осталось до его запланированного конца смены, и затем медленно зачеркнул оставшиеся строки, не рвя бумагу и не вычеркивая себя из эксперимента; в насилии и злобе не было никакой нужды, когда появляется понимание. Впрочем, не то что бы у Асвала пропали вопросы — его научный интерес воспылал с большей силой. Линэ явно это предчувствовала, но продолжала только улыбаясь наблюдать за мальчиком. — Я закончу раньше, — сказал он спокойно и с лёгкой улыбкой. Линэ ничего не добавила. Она лишь осталась рядом, пока Асвал складывал лист и убирал карандаш, а в тени шёл всё тот же размеренный день, который никуда не спешил и потому вмещал в себя даже такие забавные попытки понять прошлое телом. Когда Асвал поднялся, прекрасная погода оставалась прекрасной погодой, свет на траве оставался светом на траве, облака продолжали двигаться, а тонкие линии в небе снова напоминали о том, что движение, каким бы резвым или медленным оно ни было, поистине человечно и красиво только тогда, когда оно делается по желанию, а не по принуждению.