Звезда без неба

Она заставила себя вылезти из теплой постели, сонная и раздраженная от холода, который проникал из каждой щели в старых деревянных стенах. Солнце уже давно взошло. Дела, которые она откладывала слишком долго, требовательно навалились на нее, поэтому пришлось со вздохом откинуть одеяло и опустить босые ноги на холодный пол. Она с трудом раздвинула задубевшие от холода шторы, но тут покрытое инеем стекло на мгновение вспыхнуло золотом. Пусть солнце немного прогреет дом, пока она будет топить печь. Она зябко потерла руки в рукавах ночной сорочки, прошла в угол кухни и наклонилась, чтобы подбросить дров. Руки стыли на холоде, пока она, чертыхаясь, возилась со спичками. Затем краем глаза уловила какое-то движение. Она тут же повернулась к окну и сквозь мутное стекло увидела человека, медленно бредущего по краю луга с диким сеном. Длинное черное пальто волочилось по снегу, черная шляпа низко надвинута. Он выглядел непривычно — ни винтовки, ни седла, — но от его походки у нее перехватило дыхание. Не мог так идти человек, желающий навредить. Казалось, он изо всех сил пытается удержаться на ногах. Еще и колено подогнулось — неожиданно и некрасиво, заставив его накрениться набок. Снег за его спиной окрасился алым. Она прижала руку к стеклу. Человек споткнулся обо что-то — может о камень, а может и сам по себе — и рухнул лицом в снег. И замер. Черное пальто кляксой расползалось на снегу. Не задумываясь, она помчалась туда. ---- Она добралась до него как раз в тот момент, когда поднялся ветер, беспощадно и резко разбрасывая по лугу рыхлый снег. Опустившись на колени, она схватила его за плечо — пальто почти заледенело и промокло насквозь. Он вздрогнул, как испуганная лошадь, привстал на колени и поднял голову, глядя на нее невероятно голубыми глазами. Которые тут же закатились. Его тело обмякло, снова превратившись в груду темной окровавленной кожи и беспомощных конечностей. Она запаниковала. Он явно собирался умереть прямо здесь. Она подцепила его руками за подмышки и попыталась поднять, кряхтя от усилий, но он был тяжелым и вялым, и никак не помогал. Холод с каждой минутой высасывал из него жизнь. Тяжело дыша, она огляделась в поисках чего-нибудь — чего угодно, — а затем зачерпнула пригоршню снега и растерла ему лицо. Он застонал, тихо и жалобно. Еще живой. Хорошо. Она с размаху влепила ему пощечину. — Проснись! Он дернул головой. С потрескавшихся губ сорвался невнятный возглас. Он приподнялся на локте, покачиваясь, и этого ей хватило. Она поднырнула под его руку и закинула ее себе на плечи, обхватив его другой рукой за талию. От него несло кровью и железом, потом и порохом, ее колени подгибались под его весом, но она не сдавалась. — Сейчас мы идем в дом, — прошипела она сквозь резкий порыв ветра, касаясь щекой его щетины. — Шевелись, сама я тебя не дотащу. Он застонал, едва приходя в сознание, но ноги слушались его достаточно, чтобы кое-как, пошатываясь, идти. Шаг за шагом они приближались к крыльцу. Его волосы упали ей на лицо, каштановые пряди защекотали ресницы, когда она прижала его к себе. Она была полностью сосредоточена на двери, на печке, которую так и не разожгла, на кровати, с которой только что встала, когда что-то твердое вжалось в ее бедро. Она замерла. Поёрзала. Знакомая твёрдость. Пистолет. В кобуре под пальто. Всё-таки не безоружен. ---- Она успела отбросить одеяло в сторону прежде, чем неуклюже рухнуть на кровать под его весом. Пришлось как следует изогнуться, чтобы столкнуть с себя тяжелое тело. В комнате было холодно, печь все еще не горела, но она почувствовала, как по спине пробежала струйка пота. — Только не умирай, — бормотала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему, когда наклонилась и взялась за его пальто. Кожа прилипла к его телу, замерзшая и насквозь пропитанная кровью. Она снимала ее, дюйм за дюймом. Затем жилет, потом рубашка. Его грудь неглубоко вздымалась, а кожа под полосами свежей и запекшейся крови была бледной. Она быстро ощупала его, разрывая ткань, пока не нашла рану, прямо под ребрами, на левом боку. — Черт возьми. Аккуратная дырочка. Чистая, насколько рана может быть чистой. Просунув руку ему под спину, она почувствовала там липкое месиво, еще одну дыру, чуть выше пояса. И выдохнула, содрогнувшись. — Сквозное. Хоть что-то. Однако под ним все еще растекалась густая лужа крови. И он так шёл. Истекая кровью. Одному богу известно, как далеко он забрался и как долго тащился по холоду, словно призрак, ищущий приюта. Она взяла со стола таз, наполнила его водой, которая не успела замерзнуть за ночь, и взяла с полки чайник. Через минуту он нагреется, если она наконец разведет огонь. Но сначала… Она вернулась к нему. Посмотрела на него. Темные волосы длиной до плеч прилипли к вискам. Лицо небрито, челюсть как из камня высечена. Он выглядел суровым. Измученным. Утомленным. Лицо, человека, который слишком много пережил в свои годы. Ее взгляд скользнул ниже, к его поджарому торсу, сухим мышцам под кожей, покрытой кровью, шрамами и кровоподтеками, и что-то привлекло её внимание. Металлический отблеск, острый уголок, выглядывающий из складок жилета. Она потянула за него. Серебряная звезда. Тусклая, поцарапанная, но безошибочно узнаваемая. Значок шерифа. Она задумчиво посмотрела на него. В ее постели истекал кровью шериф. ---- Она смывала кровь тряпкой, смоченной водой с уксусом, пока та не стала ржаво-коричневой, тщательно вытирая, будто если как следует постараться, то она сможет смыть с него саму смерть. Из пулевого отверстия с каждым тяжелым неглубоким вздохом сочилась темная кровь. Он не шевелился с тех пор, как она уложила его в постель. Даже когда она надавила, чтобы хорошенько осмотреть рану. Она зажгла свечу и при ее дрожащем свете вдела нитку в иголку. Нитка была толстой и вощеной — для починки седельной кожи, а не плоти, — но она подойдет. Ей уже приходилось делать это. Десятки раз. Игла пронзала кожу, и ее рука не дрогнула. Ни разу. Ей приходилось зашивать порезы, разрывы и другие неприятные происшествия на ферме, когда Коул, прихрамывая, возвращался с полей в окровавленной рубашке и с перекошенным от боли ртом. Она все еще слышала его голос, который тихо ворчал, отвлекая ее, пока она работала. Коул. Был бы он жив, то сам бы с этим разобрался. Он бы сам пошел за незнакомцем, сильными руками вытащил его из снега, принес в дом и уложил спокойно и уверенно, не паникуя. Но Коул уже два года как мертв. Две зимы молчания. Два года наблюдения за тем, как меняются поля. Два года чтобы привыкнуть делать то, что нужно. Независимо от того, есть ли у нее силы. Это были все её карты. Это было то, чем ей приходилось играть. Она завязала последний стежок и щёлкнула ножницами. Затем откинулась на спинку стула, вытерла вспотевшие ладони о ночную рубашку и уставилась на спящего блюстителя закона, все ещё истекающего кровью на ее простынях. Онемевшими пальцами она откупорила масло живицы и намазала рану. Он вздрогнул, не приходя в сознание, тело дернулось словно в немом крике. Его лицо посерело, а губы приобрели пепельный оттенок. Потерял слишком много крови. Она прикусила костяшки и напряженно задумалась. Его следовало чем-то накормить. Чем-то теплым. Но как? Она поплелась в кладовку, дрожа в ночной рубашке, и достала бутылочку, которая так и не пригодилась. Купила ее, в надежде на лучшее, и спрятала подальше, когда эта надежда стала тщетной. Она налила в кастрюлю вчерашнего молока, добавила воды, чтобы разбавить его, и меда, чтобы подсластить. Соска затвердела за два года, но разошлась под её пальцами. Вернувшись в спальню, она сунула бутылочку ему в рот. Он не пил. Его губы были приоткрыты и теплое молоко текло по подбородку. Она тихо выругалась, отбросила волосы с глаз и сделала то, что должна была сделать. Она забралась на кровать. С усилием приподняла его, подкладывая под спину подушки, устроила полусидя, а затем сама устроилась рядом с ним на коленях, чувствуя тяжесть его головы у себя на груди. Обхватила его затылок, снова сунула бутылочку и аккуратно погладила ему горло свободной рукой, словно впаивая лекарство животному. Он застонал. Все еще без сознания. Но по крайней мере живой. Она снова наклонила бутылочку, так и не отрывая пальцев от его горла. На этот раз он глотнул. И засосал усердно, отчаянно и инстинктивно. Как будто его тело хотело жить, независимо от воли разума. Она молча смотрела, загипнотизированная этими движениями, ввалившимися щеками, слабым румянцем на них. Когда он остановился, она коснулась рукой его щеки. Прохладная, шершавая от щетины. — Ты молодец, — прошептала она ему на ухо. — Ну же, еще чуть-чуть. Он не ответил, но продолжил пить. И она так и осталась лежать, свернувшись калачиком вокруг полумертвого шерифа, кормя его из бутылочки, предназначенной для ребенка, которого у нее никогда не было. ---- Через три дня у нее уже установился новый распорядок дня. Она толкнула дверь бедром, держа в руках таз, чистую тряпку и бутылочку. Ее ботинки мягко топали по половицам, и она сначала даже не взглянула в сторону кровати и уже почти поставила таз, когда почувствовала на себе его взгляд. Он очнулся. Слегка приподнявшись на подушках, он кутался в одеяло до пояса, и его лицо было еще бледным, но настороженным. Взгляд голубых глаз был пронзительно-острым. Они долго смотрели друг на друга, не шевелясь. — Где я? — прохрипел он. — У меня дома, — ответила она спокойно, но осторожно, крепче сжимая бутылку. — в безопасности. Его плечи не расслабились. — А вы?.. Она представилась. — Вы упали замертво практически у меня на пороге и я притащила вас сюда. Он медленно моргнул, словно переваривая услышанное, а затем увидел бутылочку в ее руке. Лицо его потеплело. — Спасибо, мэм, — сказал он как мог вежливо. — Простите, что доставляю неудобства вашей семье, что добавил вам еще одну заботу… — О, здесь только я, — прервала она, стараясь говорить беззаботно и не высказать свои истинные чувства. — Вы нарушаете только мою не-слишком-захватывающую неделю. Его взгляд снова упал на стеклянную бутылочку. Она проследила за его взглядом. Осеклась. А потом почувствовала, как жар пополз вверх по ее шее. — Ох. Вот почему вы подумали… — Она неловко перехватила бутылочку и чуть не уронила ее. — Вообще-то, это для вас. Он медленно и растерянно сдвинул брови. — Зачем?.. — Я… эм… я кормила вас из неё. Поначалу вы не могли даже глотать, и я подумала… вам нужны силы. Выражение его лица изменилось, глаза расширились, а на скулах выступил слабый румянец. — Правда? — Вы были таким слабым, — заторопилась она, испугавшись, что он всё не так поймет. — Вы даже не могли поднять голову. И Вам нужно было подкрепиться, и я не знала, что еще… — Все в порядке. — Он поднял руку, медленно, но твердо. — Я понимаю. Нет необходимости… Он сделал неопределенный жест, затем провел ладонью по лицу и низко застонал. Мысль об этой прекрасной женщине, стоящей на коленях рядом с ним, баюкающей его голову, подносящей к его губам чертову детскую бутылочку, заставила его почти пожалеть, что он не истек кровью на снегу. Но он жив и он здесь. И теперь он у нее в долгу. — Благодарю вас, мэм. — теперь его голос звучал не так насторожено. — Я шериф Барнс. Джеймс Барнс. Я в городе уже три месяца. Но раньше вас не видел. Она скрестила руки на груди, прислонившись к спинке кровати. — О, я не слишком часто бываю в городе и, может быть поэтому, наши пути не пересекались. Он медленно кивнул, не сводя с нее глаз. Он на мгновение замолчал. Затем... — Полагаю, мое появление было эпичным. Она пожала плечами, как будто не провела последние несколько дней, кормя его на руках. — Ну, не каждое утро находишь умирающего у себя на пороге. — Она теребила резиновую соску, пока та не оторвалась с тихим хлопком. — Вот. Я уже приготовила… это пойдет вам на пользу… Он взял молоко, медленно кивнув, поднес ко рту и выпил. Всего один глоток, буквально чтобы смочить горло, но как только теплая сладость коснулась языка, его снова бросило в жар. У него горели уши. Он представил себе ее руку на своем подбородке, уговаривающую, успокаивающую. Ее мягкий голос ободряюще шепчущий, как будто он был каким-то беспомощным существом, каким-то ребенком. — Значит, вы живете здесь совсем одна? — быстро спросил он, пытаясь отвлечься. — Я жила здесь со своим мужем. — ее голос не дрогнул. — Он умер два года назад. Он немного выпрямился. — Сожалею о вашей утрате. — Спасибо. Пауза. — Я не совсем уж одинока. Сдаю большую часть земли в аренду двум своим соседям. Они порядочные люди. Помогают время от времени, порой их жены приходят поболтать, когда им хочется посплетничать. — Приятно это слышать. — он сделал еще глоток и с тихим стоном опустил бутылку на кровать, и мышцы его обнаженного торса задвигались, медленно и размеренно. Она заметила — конечно, заметила — и быстро отвернулась, занявшись тазиком и марлей. — Нужно сменить вам повязку. — Я могу… — Вы не можете. — отрезала она. — Вам пока нельзя двигаться, иначе швы разойдутся. — Мне не впервой… — Зато у меня на кровати впервые истекает кровью мужчина, — отрезала она, скрестив руки на груди и приподняв бровь. — Так что будьте хорошим шерифом и позвольте мне сделать все необходимое. Он медленно и протяжно выдохнул, откидываясь на подушки всем своим видом показывая, что не собирается сопротивляться. — Вам виднее. Она окунула тряпку в воду с уксусом, но резко остановилась. — Ой! Прежде чем я начну. Вам нужно в туалет? Он моргнул, глядя на нее. — Что? — Пописать, шериф Барнс. Вы знаете. Это такая желтая жидкость… — Не договаривайте! Она бесстрастно посмотрела на него. — Итак? Он откинул голову назад и ущипнул себя за переносицу. — Да, вероятно, мне понадобится в туалет. — Хорошо. Она сунула руку за прикроватную тумбочку и вытащила видавшую виды жестяную банку с ручкой. Она потянулась к одеялу. Его рука резко вытянулась, придерживая ткань. — Что вы делаете? — Вы сказали, что хотите облегчиться. Я собиралась… — Спасибо, мэм, но я не буду… делать это тут. Его голос слегка дрогнул, а на лице снова проступило смущение. Черт возьми. — У вас не так много вариантов, — спокойно, как ни в чем не бывало, сказала она. — Я не собиралась смотреть, просто сделайте это. Без обид, но как, по-вашему, я справлялась с вами до сих пор? Банка — это уже прогресс. Мне приходилось класть полотенца между вашими бедрами и… — Хорошо. — он уставился на нее, потом на одеяло, прикрывавшее его бедра, и с гримасой закрыл глаза. — Хорошо. Просто… дайте мне эту штуку. Я справлюсь. Она протянула ему банку и повернулась спиной с королевским достоинством. — Попросите помощи, если она вам понадобится, — сказала она, веселясь от его смущения. Он снова застонал, как умирающий. ---- Он наблюдал как она действовала — молча и сосредоточенно, — словно вид его обнаженного тела ее совсем не волновал. Как будто там не было ни шрамов ни кровоподтеков. Ее теплые руки касались его замерзшей кожи, и он ненавидел это приятное ощущение. Ненавидел то, что она это заметила. Прядь волос выбилась из пучка и упала ей на щеку. Она не стала поправлять. Солнечный свет падал на ее кожу, на вырез ее домашнего платья, на мягкие очертания ее грудей, колышущихся под тканью, когда она наклонялась вперед. На ней не было шали. И, черт возьми, прошло так много времени с тех пор, как женщина прикасалась к нему без страха или спешки. С тех пор, как он видел вблизи что-то настолько нежное. — И всё же… — Он прочистил горло. — Почему вы не приезжаете в город почаще? Она не сразу взглянула на него. Методично продолжала промывать рану, медленно, выжимая тряпку над тазиком. — Ну почему… Я езжу. За продуктами. Иногда в торговую лавку за разными нужными мелочами. — она снова намочила тряпку и отжала ее. — Но мне все еще непривычно ходить одной. И всегда кто-то вспоминает о Коуле — моем муже. Он слегка кивнул, не желая перебивать. — Ещё и эти шепотки за спиной, — добавила она тише. — Они думают, что я не слышу. Молодая вдова, живет одна, ни мужа, ни семьи, арендаторы-мужчины... Должно быть, не только крестиком вышивает. Он напрягся и нахмурился. Она криво улыбнулась. — От безделья у людей всегда разыгрывается воображение. — И вы просто позволяете им это? — А что мне делать, шериф? Врываться и орать, что я не сплю с арендаторами? Она покачала головой, выжимая тряпку. — В любом случае я уже порченный товар…— она пожала плечами. — Да и в глаза мне ничего такого не говорят. Даже оставляют для меня место в церкви по воскресеньям. Он внимательно смотрел на неё. — Вы не порченная, — сказал он резко. Она усмехнулась. Неужели он и правда не понял о чем речь? — Я не девственница, шериф. Этого товара у меня больше нет. Вот почему люди болтают. Но не стану же я обманывать мужчину и говорить, что у меня есть то, что я давно потеряла. Притворяться, что он первый и все такое, потому что, ну, было бы странно, если бы вдова никогда не спала со своим мужем. Ох. Вот о чем она. Он почувствовал, как жар поднимается вверх по шее и ощутил себя глупым мальчишкой. — Что ж, — сказал он, прочистив горло, — по-моему, мэм, им следует заниматься своими делами. И если кто-нибудь скажет хоть слово о женщине, которая спасла мне жизнь… что ж, им не понравится результат. — Спасибо. — тихо сказала она, вставая и оправляя юбку. — Кстати, о городе. Теперь, когда вы очнулись и спокойно сможете провести пару часов в одиночестве, я, пожалуй, съезжу за доктором, — она вопросительно посмотрела в его усталое лицо. Он снова нахмурился и всё тело напряглось под одеялом. — Не думаю, что это необходимо, — сказал он. — вы всё хорошо сделали. — Я не врач, и вы тоже. — В меня стреляли и раньше, — настаивал он. — Пожалуй, я видел больше пулевых ранений, чем положено мужчине. Насколько я понимаю, всё неплохо. Она подняла бровь, глядя на него. — Обещаю вам, как только я смогу сесть верхом, я позаимствую лошадь и перестану вам докучать. — Он смущенно отвернулся. — Возможно, вы правы. Но дело не в том, что вы доставляете беспокойство, шериф. — ее тон смягчился. — Может, нужно сообщить кому-то где вы находитесь? На всякий случай? — Вообще-то… нет. — его голос немного понизился. — Не хочу вас пугать, но если пойдёт слух, что я здесь — раненый и вне города — кое-кто может решить, что это возможность… разобраться со мной. С концами. Если вы понимаете, о чем я. Она поняла. И при этой мысли у нее скрутило живот. Она коротко кивнула. — Ясно. Значит, никакого врача. Потом она задумалась. — А как насчет вашей жены? — она старалась сказать это непринужденно. Кольца у него не было, но это могло ничего не значить. Он устало усмехнулся. — Нет такой миссис Барнс, которая скучала бы по мне. Разве что помощник шерифа Уилсон прольет пару слезинок. Она быстро опустила глаза, теребя подол фартука. Глупо, но она испытала облегчение. — Тогда, может быть, посоветуетесь со своим помощником? — спросила она, не глядя на него, пока перекладывала таз и тряпку. — Дадите знать, что вы живы, и… может быть, он привезет вам какую-нибудь одежду? Баки провел рукой по волосам, медленно выдыхая. — Да. Это хорошая мысль. Я напишу ему письмо, если вас это не затруднит. И еще… — он почесал щетину на подбородке, уставшими глазами осматривая истертые половицы. — Можете попросить его прислать ружье? Она перестала обтирать его и склонила голову набок. — Ружье. — Да. — Кто вы, мужчина или армия? — Она скрестила руки на груди, и в ее голосе послышались дразнящие нотки. — Ваши пистолеты и ножи лежат у меня в кладовой. Он шумно выдохнул, почти рассмеялся, но охнул от боли. И всё же улыбнулся краешком губ. — Работа немного опасная. Взглянув на его рану, она прищурилась. — Оно и видно! ---- Свежая марля и чистый бинт уже были у нее в руках, и она провела по краю раны легким, как перышко, прикосновением ткани. Нежнее, чем он ожидал, почти трепетно. Мышцы его живота напряглись под ее пальцами, и он мысленно проклял себя за такую реакцию. — Извините, — сказала она, отводя глаза. — Нужно было вытереть насухо. Он тоже не смотрел на нее, устремив взгляд куда-то за ее плечо и стиснув зубы. Не от боли, вовсе нет. — Всё… в порядке. Она протянула руку ему за спину. — Можете немного приподняться, чтобы я могла перевязать вас? Так будет намного проще. — Да, мэм. Слова вырывались сквозь стиснутые зубы. Он приподнялся на дрожащих руках, у него перехватило дыхание от резкой вспышки боли в боку. Но он сдержался. Он должен был. Она уже несколько дней таскала его полуживое тело, как мешок картошки. Если он в состоянии сделать одну простую вещь, он, черт возьми, сделает это. Она быстрыми руками замотала бинт, касаясь его кожи теплыми пальцами. Он сосредоточился на звуке ветра, бьющегося в оконное стекло, скрипе матраса и ощущении ее руки, на мгновение прижавшейся к его ребрам. Но было трудно не думать о том, как чертовски приятно ощущать прикосновение ее рук к своей коже. То, как ее пальцы скользили по его ребрам, и как запах ее волос — лавандовая вода и древесный дым — окутывал его, и он поймал себя на том, что хочет запустить пальцы в этот пучок и потянуть, просто чтобы распустить ее волосы. Жалкий. Полумертвый в постели незнакомки, но его тело так изголодалось по прикосновениям, что имело наглость желать большего. Дикарь, вот он кто. Она чувствовала на себе его пристальный взгляд, словно тяжесть. Это заставило ее замяться. Когда он был без сознания, все было проще. Тогда он был не мужчиной, а просто телом, нуждающимся в уходе. Она могла мыть его, перекладывать, прижимать ткань к его коже и не обращать внимания на то, что это могло бы значить. Но сейчас… сейчас он наблюдал за ней, и его тело больше не было расслабленным. От ее прикосновений он тяжело дышал. И он был красив, черт возьми. Это ничуть не помогало. Она заставила свои руки закончить, как можно быстрее и хладнокровнее. — Ну вот, — пробормотала она, помогая ему откинуться на подушки. — Я принесу вам ручку и бумагу, чтобы вы могли написать помощнику. — Лучше карандаш, — хрипло выдохнул он. — Мэм, я уже испачкал ваши простыни кровью, не хочу пачкать их ещё и чернилами. Она моргнула, затем невольно улыбнулась. — Это очень мило с вашей стороны. — Спасибо. Он просто кивнул, медленно, прикрыв веки. Выражение его лица было непроницаемым, но кончики ушей мило розовели. ---- Она вошла в спальню со стаканом воды и тарелкой крекеров. Теперь ее волосы были уложены в более аккуратный пучок и спрятаны под широкими полями капора, стянутого под подбородком светлой лентой. На плечах толстая шаль, завязанная на груди. Плотная шерстяная ткань подчеркивала очертания ее тела, которое он привык видеть в свободном тонком хлопке. Баки моргнул. Она выглядела… респектабельно. Застегнута на все пуговицы, как жена священника. Он словно заскучал по виду ее домашнего платья с закатанными рукавами, по растрепавшимся волосам, заправленным за уши. Каким-то образом от этого — от ее отстраненности — в постели стало холоднее. — Вы написали? — спросила она, осторожно ставя тарелку и стакан на ночной столик. — Да, мэм. — он протянул ей сложенный листок бумаги. — Помощник шерифа Уилсон должен быть в офисе. Если нет, я написал там для вас его адрес. Она сунула записку в сумку и взглянула на него. — Хорошо. Вам нужно что-нибудь еще? — Нет, мэм. Разве что… сон. — Логично. Вы еще нездоровы. — она потянулась за перчатками. — Я постараюсь не задерживаться, хорошо? Чтобы вы не слишком долго оставались в одиночестве. Он кивнул. В любом случае, одиночество — это обычное положение вещей. — Осторожнее на дороге, мэм, — сказал он вместо этого. — Укутайте ноги как следует. Это вызвало у нее тихий смешок. — Какой вы заботливый! Он не ответил, просто смотрел, как она плотнее закуталась в шаль и вышла. ---- Послеполуденный свет золотил грунтовую дорогу, когда ее повозка тряско въезжала в город, монотонно поскрипывая колесами. Встречные горожане приподнимали шляпы или кивали ей. Мистер Грейнджер с кожевни, старая мисс Раут, ковыляющая вдоль витрин. Она сдержанно кивала в ответ. Ветер весело трепал ленты капора. Она остановилась у самого офиса шерифа и привязала поводья к коновязи, мимоходом похлопав кобылу по шее. Ее ботинки хрустели по заснеженной грязи, когда она направилась к приземистому кирпичному зданию с приоткрытой дверью. Внутри пахло табаком и пылью. За столом жевал бутерброд не иначе как сам помощник шерифа Уилсон. Уставившись на нее вытаращенными от удивления глазами, он с трудом проглотил кусок и наконец поздоровался. — О-о-о, доброе утро, мэм. Прошу прощения, я… Она подняла руку прежде, чем он встал. — Не стоит суетиться, помощник шерифа. Продолжайте. Он сглотнул и вытер руки платком. Она на мгновение задержалась у стола, разглаживая складки на шали, прежде чем сунуть руку в сумку. — Шериф Барнс просил передать вам это. — она немного нерешительно протянула ему сложенное письмо. Сэм приподнял бровь и взял листок. У него было на диво живое лицо: по мере чтения удивление на нем сменялось озабоченностью, раздражением, но дочитав, он постарался приветливо улыбнуться ей — Теперь понятно куда он запропал, — нервным движением Уилсон отложил листок в сторону. — Вот уж скверная привычка у шерифа-то нашего: только отвернись, как он возвращается откуда-то весь в крови и промерзший как рыба с ледника! Она тихонько усмехнулась, скрестив руки на груди. — Он вполне… достойно себя ведет. Тихий. Вежливый. Не знаю как другие, а я никаких проблем от него не видела. Сэм откинулся на спинку стула и рассмеялся. — Уж не знаю, мэм, кого вы приютили, да только не похоже это на того Джеймса Барнса, которого я знаю! Он обычно злющий — хуже медведя с больным зубом! Она улыбнулась, немного расслабившись. — Похоже, мороз и ранение добавили ему хороших манер. Он с ворчанием поднялся и исчез в задней комнате. Она услышала как открылись дверцы шкафа, потом шелест холста, а затем он вернулся с длинным и узким свертком, который было легко опознать даже под тканью. Он положил его на стол и замотал поплотнее, демонстрируя крепкие руки. — Его ружье, — сказал он, кивая на сверток. — Говорите, он потерял его? — Его занесло снегом. Или унесло по реке. В любом случае, его нет. — Что ж, он будет рад заполучить эту малышку. Передайте ему, мэм, чтобы сидел смирно. Я уж как-то разберусь здесь, пока он очухается. Сэм постучал по письму двумя пальцами, затем посмотрел, как она потянулась за винтовкой. Он поднял руку. — Еще минутку, мэм! Она остановилась, озадаченная, когда он повернулся и исчез за другой дверью, поближе. Возможно, она вела в квартиру шерифа. Послышалось копошение, звуки открывающихся ящиков, что-то тяжелое двигалось туда-сюда. Затем он вернулся с небольшим кожаным мешочком. Он поставил его на стол с тихим звоном: кошель явно был плотно набит монетами. Ее брови сошлись на переносице. — По дороге нет магазинов, где он мог бы… — Нет, мэм, — мягко ответил Сэм, уже предвидя ее ответ. — Это не ему. Он велел вам отдать. За причиненные неудобства. Она покачала головой, отступая на шаг. — Я не могу это принять... — Он так и думал, что вы это скажете, — перебил он, скрестив руки на груди. — И настаивал. Велел передать вам, дескать он не таков, чтобы объедать женщину в её собственном доме, а деньжатами, дескать, сыт не будешь! Она стояла неподвижно. Сэм указал на мешочек. — Я, мэм, видел его после недельного похода и скажу я вам, что ест он — саранче не угнаться. И ежели вы этого не возьмете, то он мне задаст, едва только на ноги встанет. Да и правда не дело это, мэм. Вы его выходили — так хоть на прокорм возьмите. Она колебалась еще мгновение, затем вздохнула и шагнула вперед, поднимая мешочек. Он оказался тяжелее, чем она ожидала. Она аккуратно засунула его поглубже в сумку. — Спасибо, помощник шерифа. Он кивнул ей и искренне улыбнулся. — Дай мне знать, если он выйдет за рамки дозволенного. Я самолично приеду и притащу его обратно. ---- Она открыла дверь плечом, стараясь не уронить сверток. В доме было тихо и пахло остывающими углями. Огонь в печи почти прогорел, и пепел посерел по краям. Она тихонько прикрыла дверь, положила завернутое ружье, сумку и продукты на стол, налила воды в чайник и поставила его греться. Затем она тихо пошла по коридору. Он едва пришел в себя и медленно следил за ней взглядом, когда она вошла в комнату, хотя его лицо оставалось восковым от усталости. Напряженная поза и частое неглубокое дыхание выдавали, что он пытался подняться, но на полпути потерял силы. — Я вернулась. Как вы? — мягко спросила она, приближаясь к его постели. Он моргнул, затем кивнул. — Вроде жив, пожар не устроил, значит... в порядке. Она тихо, с придыханием фыркнула и прижала кисть к его лбу. Кожа была прохладной на ощупь. Жара нет. — Я привезла ваше ружье. И немного свежих продуктов, — добавила она, снимая шаль и набрасывая ее на спинку стула. — Ваш помощник дал мне денег. От вас. Я отказывалась, но он сказал, что вы закатите скандал, если я вернусь с пустыми руками. Его взгляд упал на кошель, который она принесла с собой. — Не хотел вводить вас в лишние расходы. Вы и так подлатали меня. Ещё и кормить - это уж слишком. — Ну, — сказала она, развязывая ленты под подбородком, — я потратила немного на еду. Он сказал, вы едите, как медведь после зимней спячки. — она взглянула на него и криво улыбнулась. — Пойду приготовлю суп. На его лице тенью промелькнула промелькнула улыбка. Его голос звучал хрипло, почти робко. — Благодарю вас, мэм. Она подняла глаза, выпрямляясь. — Не стоит благодарить меня каждый раз, когда я делаю что-то нормальное, шериф. Это будет утомительно для нас обоих. Он посмотрел на нее долгим взглядом из-под отяжелевших век, и что-то нечитаемое промелькнуло в нем за болью. — Наверное, сила привычки. — Затем, тише: — Я не хотел создавать проблем. Она подошла к кровати и откинула одеяло с его ребер, стараясь не задеть повязку. Ее пальцы коснулись края бинта, проверяя, не намок ли он. — Не так уж много от вас хлопот, — прямо сказала она. — Вы ранены. Если бы я не хотела с этим возиться, то попросту не стала бы тащить ваше окровавленное тело в дом, так ведь? Он рассмеялся, скривившись от боли. — Я приготовлю суп, — сказала она, снова поправляя ладонью одеяло и остановившись ладонью по центру его груди. Всего на мгновение, затем отдернула руку. Она помедлила у изножья кровати, затем кивнула в сторону старой жестяной банки, стоявшей у ночного столика. — Вам нужно… ну, знаете. Воспользоваться? Его взгляд метнулся в сторону, и он стиснул зубы, чувствуя, как его скулы алеют от смущения: — …Да. — Хорошо. Вы справитесь с этим сами, или вам нужно…? — Я справлюсь, мэм. ---- Он только и мог, что дышать и не шевелиться лишний раз, чтобы не тревожить рану, но и это было утомительно. Даже уснуть не получалось. Прикрыв глаза, он дышал и вслушивался: вот скрипнула половица под её шагами из гостевой спальни, куда она, похоже, переселилась, на кухню, вот стукнула дверца шкафчика, звякнула жесть об эмаль, полилась вода. Вот раздался ее голос — низкий, теплый — напевающий немудреную песенку, чтобы скоротать время. Он зажмурился покрепче. Ситуация была настолько непривычной, что это давило. Совершенно беспомощный, зависящий от другого человека. От кого-то, кто взял на себя заботу о тепле, свете, еде — обо всем его комфорте. Постепенно в комнату проникали запахи: лук, чеснок, кажется ещё розмарин и наконец сытный мясной дух, от которого подвело живот, а во рту скопилась слюна. Господи, когда он в последний раз ел что-то, кроме еле теплых бобов или несвежего хлеба, который какой-нибудь фермер совал ему в руки после рабочего дня? До сделки с хозяином гостиницы он питался в основном консервированным дерьмом: все, что могло пролежать на полке две зимы, не отрастив щупальца. С тех пор как он приехал в город и стал шерифом, владелец гостиницы настоял на том, чтобы ежедневно приносить ему еду. Готовили у старика так себе: мясо всегда жесткое, как подошва, кофе вонял жженой резиной, да и на вкус был не лучше, картошка вечно как будто позавчерашняя. Но ему доводилось пробовать и хуже. Да уж... никакого сравнения с запахом в этом доме. Желудок предвкушающе заурчал, а потом скрутился в узел, как только он вспомнил о приютской склизкой дряни. Овсянка. Её можно было использовать как орудие пытки — отвратительная, как холодные сопли, она, казалось, оставалась в самом горле часы спустя, не давая забыть о себе. Тогда он старался засунуть ложку поглубже, чтобы секунды лишней не держать во рту этот клейстер, обволакивающий, покрывающий вкусовые сосочки скользким липким слоем. Даже столько лет спустя от одного призрака этого вкуса к горлу подкатывал комок, а желудок корчился от ужаса. Усилием воли он отогнал мерзкие воспоминания, но легче не стало. Впервые за долгое время он ощутил призрак того, что не мог даже назвать. Смутная горечь от несбывшегося. Тоска по дому, которого у него толком и не было никогда. Призрак того, кем он мог бы стать если бы... ---- Она вошла неторопливо, осторожно неся деревянный поднос с миской, источавшей упоительный аромат мяса и овощей. Рядом с миской золотел корочкой изрядный ломоть хлеба. Он не отрывал взгляда от еды, пока она не подошла к кровати, почти касаясь коленями матраса. — Вы сможете справиться или… — Смогу, мэм. Она коротко кивнула, отставила поднос на тумбочку и обхватила его за плечи, помогая сесть. Ее ладони были теплыми, и волоски на его коже встали дыбом пока ее ладонь скользила по ребрам, по спине к изгибу плеча. Казалось бы, ничего особенного, сколько раз она его приподнимала и переворачивала пока мыла, обрабатывала раны и меняла повязки. Но сейчас все было как-то иначе Может быть, это из-за его взгляда. Да и вообще сквозь его внешнюю суровость порой проглядывало мальчишеское обаяние, убойно сочетающееся с неловкой, неотшлифованной вежливостью. — Вот так, — она бережно поставила поднос ему на колени. — Постарайтесь не спешить. У вас уже несколько дней как в желудке пусто — молоко не в счет. Не хотелось бы, чтобы еда пошла не впрок. Она повернулась, чтобы уйти, но затем остановилась, зацепившись глазами за форму его рта, за то, как крепко он держал ложку, контролируя каждый жест, словно не доверяя собственному телу. И на нее снова накатило. Воспоминание. Яркое, почти осязаемое. Тепло его тела, прижатого к ее груди. Ее пальцы запутались во влажных от пота волосах у него на затылке. Беспомощные сокращения его горла, пока она уговаривает его сглотнуть. Его губы, обмётанные лихорадкой, жадно обхватывают резиновую соску бутылочки. Она вплотную прижимает его к себе. Подбадривает его словами, мягко уговаривая, как мать ребенка, только в этом нет ничего материнского. Ни тогда. Ни сейчас. Она почувствовала, как вспыхнули щеки, и быстро отвернулась, прочистив горло. — Я пожалуй тоже поем, — объявила она слишком небрежно. — Потом зайду, чтобы забрать тарелку. Сегодня без добавки, посмотрим, как ваш желудок отреагирует на эту порцию. Он ответил не сразу, сосредоточенно поднося дрожащую ложку ко рту. Донес. Проглотил. Прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом. Затем посмотрел на нее слабо улыбаясь. — Спасибо. Он подождал, пока ее шаги затихнут в коридоре, прежде чем снова занести ложку над супом. Пар поднимался к его лицу, вызывая изнутри что-то животное, нуждающееся. Запахи — вкусные овощи, нежное как шелк мясо, — били прямо в сердце, как выстрел. Это было невероятно. Не просто горячая еда. Счастье. Черт возьми. Его рука подрагивала, но он сумел сделать еще один глоток. Хотелось заглотить всё сразу, запрокинуть миску и всосать еду, как животное, но он этого не сделал. Не стал. Он знал, что потом будет. Как только он поддастся желанию оголодавшего тела, желудок тут же взбунтуется, и тогда вернувшись, она будет убирать его рвоту с простыней. Он не заставит ее делать ещё и это. Поэтому он сдерживался изо всех сил. Ложка за ложкой. Каждый глоток как битва с той его частью, которая все еще мучительно боялась умереть с пустым желудком. Той, которая помнила голод не по рассказам, а как сосущее ощущение под ребрами. После третьей или четвертой ложки он закрыл глаза. Восхитительный аромат невольно оживил неприятные воспоминания о еде, которую они ели на холодных ступеньках, о припасенных сухарях и горьком кофе, разбавленном водой чтобы растянуть подольше. Да уж, это не отвратительная гостиничная стряпня, которую ему скармливали как шерифу, и не та консервированная дрянь, несколько банок которой до сих пор лежали где-то в его столе. Его мысли вернулись к последней заварушке. Их было пятеро. Ни знаков различия, ни униформы. Они думали, что нашли легкую добычу. Силы конечно были неравны. И все же он задал им трепку. Сначала разрядились пистолеты, потом пришел черед ножей, под конец пришлось орудовать кулаками. Они застрелили его лошадь. Он отчетливо помнил это. Слышал почти человеческий крик, видел подкашивающиеся ноги. А потом все померкло. Пожалуй, можно было о них не беспокоиться. Должно быть, он прикончил их, иначе они уже нашли бы дорогу сюда. Прошло уже четыре дня, но в дверь так никто и не постучался. Крыльцо не скрипнуло. Не мелькнула тень на занавесках. Только тихие звуки, которые издает женщина за стенкой, напевая что-то себе под нос. Спокойствие. Он не жалел, что дотащил своё измученное тело до кухонной кладовой, пока ее не было дома. Он почти потерял сознание, но нашел что искал. Кольт снова был при нём, засунутый под подушку. Холодное утешение, но всё же утешение. Он зачерпнул еще ложку. Подержал во рту. Думал о том, как она обнимала его, какими осторожными были ее руки, какими теплыми были ее глаза. Она его не боялась. Пока нет. Это было самое худшее.