Никому

      3 года назад              Свеча коптила. Цедила черный дым, который поднимался над столом, упирался в полку, где оставлял черное пятно, а потом его относило в сторону оконного проема. Оказавшись на улице, дым терял все шансы: его тут же разгонял свистящий ветер вперемешку с мелкими песчинками моря, в котором набегающие волны дробились об острые камни.              Старый маяк через несколько лет совсем подмоет море, и он обрушится на скалистое дно. Он уже весь дрожит от каждого удара волны, он уже свистит ветром в щелях между большими неровными и пористыми кирпичами. Он давно не светит и не будет светить никогда. Может быть, кроме сегодня, пока коптит парафиновая свеча, которую Драгон поджог, обнаружив в кармане плаща чудом не промокшие спички.              Драгон ногой пихнул перевернутый стул, чтобы тот встал на ножки. Мебель была перевернута, стояла поперек комнаты, беспорядочно были распахнуты дверцы и открыты шкафы, бумаги разлетелись по комнатушке и по большей части были уничтожены. Но в этом бардаке был уцелевший стул. На который было можно сесть.              Драгон сел.              Когда сел, понял, насколько утомлен бессонными ночами, тяжелым морем, холодом, преследованием вне зависимости от того, преследовал ли он сам или был целью преследования. Утомление даже не физическое — на это давно он научился закрывать глаза — не боль, не усталость, утомление было похоже на нависающее над ним огромной глыбой чувство, что, может быть, на этот раз выхода нет. Может быть, он зря потратил силы добираться сюда, и никто из офицеров не последует экстренному протоколу. Не потому что не хочет. Потому что никого не осталось в живых.              Он стряхнул с плаща капли, откинулся на спинку, чтобы отогнать мысли, на которые у него все равно не было права.              Свеча продолжала гореть. Ее пламя метало ветром, оно дрожало, но отбрасывало несоразмерно большие тени предметов, черный дым оставлял на стенах следы и в конце концов не приходилось сидеть в кромешной тьме.              А кроме того, скрипела лестница, по которой на маяк карабкался кто-то еще. Драгон встретил показавшиеся из проема на лестницу голову и плечи, покрытые плащом.              — Чудесная ночь, — произнес гость. Вылез полностью, откинул капюшон. Снял очки, протер стекла. Для этого ему пришлось расстегнуть плащ и найти сухое место на рубахе. Ниточка его очков с безделушками болталась, пока он снова не надел их на нос и через них посмотрел на Драгона.              — Долго.              — Масса сложностей в пути, — ответил он. — И свечи есть, — заметил он. Драгон криво усмехнулся. Арану всегда было мало нужно. Он сбросил плащ и сел на низкие ящики у стенки, не потрудившись найти стул или кресло.              Аран — ходячая надежда, что после этого погрома Революционная армия еще сможет собраться заново. Фрукт у него был такой, что соединял между собой людей, особенно тех, кто задолжал друг другу жизнь, а в Ревармии это было обычное дело. Но даже его отношение к жизни не скрыло его измождение, а когда он бросил плащ на бесхозную тумбочку, то стало видно подсохшую кровь на его рубахе. Рана была шита и обработана, но сидел он, согнувшись колесом.              — Кто еще жив?              — Ива. Бетти, Карасу.              — Морли и Кума, — добавил к этому списку Драгон. Их отступление прикрывал он сам.              — Хаксли?              — Мертв. Энд в Импел Дауне, если еще не казнен. Южная армия разгромлена полностью. Что с Сабо?              — Малолетка? — улыбнулся Аран. Драгон покачал головой. — Живехонький, если с лодкой управился.              — Ты что, теперь связан с мальчишкой?              — Да, но толку в этом не будет.              Драгон нахмурился. О чем это он?              Фрукт Арана позволял ему связывать судьбы людей. Они нашли его еще сто лет назад, когда оба были молоды, не знали ни его типа, ни названия. У них ушло много лет на то, чтобы понять эти свойства, потому что проявлялись они годами. Люди, связанные фруктом, снова и снова сталкивались в жизни. Фрукт совершенно точно связывал Арана с теми, с кем он обменялся одолжениями жизнью. И еще позднее Аран научился связывать других людей между собой по предназначению, даже не зная их в лицо. Не управлял их судьбами и даже не мог назвать времени, когда и по какому поводу встреча произойдет, но она непременно происходила.              — Несколько офицеров Южной армии смогли скрыться в Саут Блю.              Драгон уперся руками о колени. Список выживших не такой короткий, каким мог бы быть, не задействуй они отступления врассыпную. Аран умел приносить неплохие новости. Чем больше их осталось, тем сложнее будет их искать. Драгон поднялся со стула, посмотрел на бушующий снаружи шторм. Внутри маяка только не было так сыро, а промозглый ветер и собачий холод были на месте.              — Надо залечь на дно. Найди, как связаться с офицерами.              — Почти невозможно, ты это знаешь, — сказал Аран, растирая руки, чтобы согреть пальцы. Драгон отвернулся от него. Волны пытались выдрать из скалы себе кусочек и уволочь на свое кривое дно. Ревармии придется залечь на дно, или их перестреляют по одному и перевесят по последним дырам света. — “Цензура” будет искать любого из нас, кто посмеет нос высунуть. Тебе нужно время найти способ собрать всех заново.              Драгон думал о том, сколько это может быть времени. По его расчетам — годы. Раньше Цензура всегда маячила вдалеке, не зная ни их перемещений, ни сообщений. Теперь сеть нужно будет создавать с нуля, да еще и имея по мишени на спинах каждого, с кем его, Драгона, засекут.              — Уйдут годы, прежде чем Цензура перестанет следить за каждым нашим движением, пока не решит, что мы все мертвы, — сказал Драгон. Годы, десятилетия. Аран медленно качал головой.              — Это слишком долго.              — Я все равно не оставлю это.              — Тебе и не нужно оставлять, но и ждать не нужно. Надо бросить им кость, — сказал Аран, улыбнувшись, и Драгон не выдержал. Он схватил его за воротник его теплого пиджака, дернул с ящика, заставляя подняться. Аран мог оказать ему сопротивление, но не стал, и когда Драгон пихнул его к противоположной стене, он только ухватился за шкаф и наклонил вперед голову, чтобы не удариться о подсвечник.              — Ты понимаешь, о чем ты говоришь? Ты свихнулся, я не позволю резать моих людей, чтобы самим отдышаться, ты понял меня?              — Зачем же “людей”, достаточно одного человека, — Драгон снова тряхнул его за плечи, но примирительная улыбка с его лица не сошла.              — Ты слушаешь меня или нет?              — Нет, потому что ты меня не слушаешь. — Аран наконец поднял руки, чтобы отодвинуть Драгона от себя. Драгон отступил назад на шаг. — Драгон, мы можем выбирать, за кем они пойдут. У нас нет ни базы, ни средств сообщения, нам оборвали связи и убили информаторов. Они не смогут выйти на нас друг через друга, они сами уничтожили все следы.              Драгон бы ударил его, если это не привело бы к тому, что шов у него на груди над животом бы разошелся.              — Ты спятил.              — Возможно, но я прав. Пока они гоняются за одним из нас и допрашивают его и проверяют бесчисленное количество уже ничего не значащих полуправд о том, как все было раньше, ты сможешь собрать Революционную армию лучше, чем она была.              Драгон молчал долго. Отвлекся на то, как его свеча уже закапала парафином стол и от нее остался всего с дюйм. Коптить она не перестала.              — Я не позволю тебе сгнить в подземельях.              — А вот это самонадеянно, мой друг, — улыбнулся Аран.              — Ты моя правая рука, в конце концов, или нет? Если ты лезешь в пчелиный улей, хотя бы принеси мне мед.              — Без шансов, вам придется меня вытаскивать. Цензура — безупречные ищейки, они учуят вас за полсвета, так что вы не войдете бесшумно. Это еще одна бойня, которую Революционная армия не перенесет.              Драгон усмехнулся. Вот они и поменялись ролями.              — Ты вытащил Сабо?              — Ну.              — Он с тобой связан. Он найдет тебя, когда время придет.              — Ты ставишь слишком много на этого пацана. Он погибнет.              — Нет, если его проведут.              — Да ты шутишь.              Драгон видел, что Аран осел на свой ящик, накрыв рукой живот. Драгон кивнул на его шов, он расстегнул пиджак, рубаху. Шов пока не кровоточил.              — Я точно знаю, что в море сейчас есть человек, недоступный Наблюдению. Я не знаю, кто это, но Цензура ищет его.              — И как же ты это узнал? — Драгон скривился. Он вежливо попросил и ему вежливо рассказал один из агентов Цензуры, с которым ему пришлось сразиться на брошенном корабле Антропос. Аран его ухмылки знал хорошо. — У меня уйдет много времени, наладить между ними связь.              — А у меня уйдет много времени восстановить Революционную армию. Да сиди ты, — сказал Драгон, когда Аран попытался подняться снова, чтобы спорить с ним стоя и быть на равных.              Аран медленно отклонился назад, чтобы найти опору для спины, уставился в потолок — влажные доски не прогнили только потому что это было дерево Адам. А все-таки это был один из самых легендарных маяков тысячелетия. Он стоял здесь, брошенный и оставленный, но не дал слабины в фундаменте и не пустил ни одной трещины в опорах. Его не уничтожила война, не сточила вода, не развеял ветер. Может быть, его смоет океан, но насколько Драгон видел, вода здесь была бурная, но мелкая. При обрушении скалы маяк, вероятнее всего, останется стоять над водой. Он будет ближе противнику, но простоит еще тысячу лет. А то и не одну.              Драгон достал вторую свечу и поджег ее от первой, поставив в лужицу парафина, чтобы она стояла поустойчивее. Смел со стола барахло и мусор, чтобы освободить место. Аран глядел на него через комнату.              — Ты спятил, — произнес Аран. Драгон посмотрел на него, уперевшись задом о стол.              — Я спятил, но я прав.              Надо обдумать все по-хорошему. И к делу. Нельзя было сидеть просто так.                     Наши дни              — Его выговор записали в личное дело.              — Бедняга. Любой бы упустил ее с Гран Тесоро. Это же нейтральная территория.              — Не Альенде же позориться перед Штабом.              — Да-а, — солдаты дружно выпивали, чокнувшись бутылками. Сабо покачивался на стуле в двух столах ближе к выходу. Было хорошо слышно, потому что когда дозорные завалились в кабак, контингент подрассосался.              Это было не очень приятно, Сабо бы предпочел, чтобы в кабаке было больше людей для встречи с его старым знакомым орнитологом на Сабаоди. Но изменить место встречи уже было нельзя, так что оставалось сидеть, ждать Альду Финча и слушать.              Альенде — имя было знакомое. Сабо вроде слышал его несколько недель назад.              — На листовке она ничего, да?              — Ты что, сдурел?              — А я че? Боа Хенкок же ничего?              — Императрица Пиратов? Да она богиня, бестолочь. Какое тут тебе “ничего”?              — Ну вот. Ну а эта — ничего.              — Да-а.              — Поэтому и берут только живой.              Заржали. Сабо приподнял пальцем цилиндр, чтобы посмотреть на это сборище доблестных защитников справедливости. Похабные разговоры и свист, а потом и листовку достали. Сабо листовку знал. И женщину на ней знал.              — Сабо-кун!              С ним рядом на стул грохнулся полненький живенький паренек с круглыми щеками, почти полностью закрывающими его узкие глаза. У него была шляпа с очками, нацепленными сверху, за спиной — сачок, а на груди болтался бинокль, висевший на шее на лямочке. Сабо повернулся к нему и только хотел сказать, что тут лучше ни о чем не говорить, как он его схватил за локоть, тут же призывая вставать.              — Что же ты сидишь! Только сегодня под манговыми корнями в роще девять и три четверти можно увидеть редчайших чаек вида Снастеед симулякр желтенький! Идем скорее, — и он выскочил из кабака. Сабо выскочил следом. Услышал вдогонку:              — Ботаники несчастные, во жизнь, а.              Они с Финчем выскочили из кабака, и он уволок Сабо в темный переулок. Они сбавили темп только в паре кварталов.              — А слово “симулякр” ты долго придумывал? — спросил Сабо, когда они сошли с городских дорожек и проходили через одну из не густых необжитых рощ. Финч возмутился.              — Да что ты понимаешь! Между прочим, вид существует. Они гнездятся в кронах мангрового дерева, но симулякрируют только в Новом Мире.              — Что это вообще значит, — Сабо не то что бы спросил. Просто диалог поддерживал.              — Ну то есть имитируют несуществующую реальность. Симулякр — это псевдовещь, пространство ложных знаков. Ничто из существующей реальности больше не релевантно текущему пониманию действительности.              — Все-все, хватит, — взмолился Сабо. Финч погрустнел. Но Сабо найдет, чем его развлечь. Наблюдает он не только за птицами, как ему известно. — Альенде на Сабаоди?              — Ага. Уже два дня как. Ищут Яву — ну ты знаешь, с листовки, которую несколько недель назад выписали, из Куджа. Говорят, что как раз когда она ушла из Куджа, на нее перестал действовать Шичибукайский иммунитет, вот листовку и напечатали.              Сабо приподнял бровь. Финч указал ему на едва заметную в темноте развилку тропинки. Сабо свернул.              — Знаю ее.              — Да что ты? — удивился Финч. — И что, она так же прекрасна, как все Амазонки?              — Да я не разглядывал, — смутился Сабо. Финч махнул на него рукой.              — Дурак ты. А еще офицер, между прочим, — Финч надулся. Шагал впереди Сабо, сандалями на липучках проминая мох.              — Далеко еще?              — Минут десять. Скоро будем.              Финч был славный малый, и на Сабаоди очень удачно занимался слежкой и шпионажем, и в оплату просил у Драгона только чтобы его подкинули на ежегодный слет орнитологов. Ну и менять локации время от времени, чтобы изучать новые виды. Записи он вел в толстой тетради в диагональную клеточку, и в четных строках писал научные записи, а в нечетных — рабочие. Разобрать было ничего нельзя, потому что писал он как кура лапой и только сам мог прочитать свои каракули. Это было совершенно точно проверено, они несколько раз подсовывали открытки, подписанные Финчем, офицерам Дозора, и их шифровальщики так и не смогли разобрать посланий. Все еще принимают их за угрозы, хотя Финч был добрый и всем желал только добра и встретить свою птицу счастья, о чем и писал в открытках.              Роща постепенно становилась гуще, и казалось, что Финч скоро перестанет влезать в узкие проходы между деревьями, но он затянул потуже пояс и в итоге через десять минут они вышли на лужайку, круто обрывающуюся в море, на изогнутый мыс. Здесь была высокая трава, нехарактерная для флоры Сабаоди.              — Это трава с острова Полянка. Часть семя приносит ветер, а часть — птицы, — объяснил Финч. Они залегли в траву.              С мыса открывался вид на корму одного из кораблей Дозора, стоящих в закрытом дозорном порту, на который было вообще не посмотреть ни с какой стороны, кроме как пролезть на саму базу. Сабо не хотел этого делать без особой надобности.              Финч расчехлял бинокль.              — Ладно. Про Альенде ты хорошо спросил. У него на корабле точно есть как минимум две вещи, которые тебе интересны. Во-первых, я не знаю почему, но Альенде носит печать Арана.              Сабо выпучил глаза.              — Шутишь.              — Я сам удивился, — сказал Финч. Печать Арана — это кольцо, которое носил Аран. Он им запечатывал документы, которые были предназначены только для чтения Драгона. Само по себе кольцо вряд ли особо ценное или приведет к Арану. Но понять, как оно попало к Альенде, может быть полезно. Сабо прикинул. С самим вице-адмиралом драться и разговаривать совсем не хочется, но вот понять структуру его флота, вычислить достаточно опытных служак и найти из них слабое звено — это можно. А там будет понятно, что делать.              — А второе? — спросил Сабо, хотя даже первое уже было обнадеживающе.              — А второе — это то, что они пытаются арестовать эту девчонку, и у Альенде на корабле приказ на ее арест.              Сабо должен был бы спросить, при чем тут это, не знай он Яву совсем никогда, но не спросил. Только повернулся к Финчу. Тот заметил, что Сабо затормозил.              — На приказе печать Сайфер Пол Цензуры.              Да она покойник.              Сабо с самого начала плохо представлял себе, как он это сделает, но Драгону об этом не сказал. Побоялся сказать. Он хорошо помнил, как Аран шил себя по живому, и Сабо ему инструменты подавал и поливал руки спиртом в промежутках между стежками. А потом Аран посадил его в лодку и выпнул в море с вивр-картой Драгона и велением не показываться ему раньше, чем через полгода. И когда Сабо вернулся к Драгону через полгода, то выяснилось, что Аран даже хуже чем мертв.              На момент Инцидента Пик Сабо был еще глуповат. Считал себя, конечно, умным не по годам, но жизнь показала ему неприглядную правду. Он недостаточно знал про Правительство и его карательные органы, Драгон не рассказывал ему деталей о планах Революционной армии, а его силы было недостаточно, чтобы драться с агентами Сайфер Пол, не говоря уже о неномерных подразделениях, существование которых обычно является для людей последней новостью, которую они узнают в жизни.              Аран был немного хуже чем мертв. Его имя начинало казаться массовой галлюцинацией тех выживших, кто постепенно стягивался в Балтиго. Его листовки с баснословной наградой растворились, словно в воздухе, пропали из газет статьи о нем, Ревармию хоронили с одним из командиров. Приказ найти его был все равно что искать в небе звезду, названия которой не знаешь.              Аран мог быть мертв, но Драгон был уверен, что это не так, значит и Сабо тоже должен быть уверен. Следы Арана не просто остывали, их уничтожали последовательно, и выследить, где теперь его держат, представлялось безумием. Сабо исплавал уже с дюжину мест, на которые ему указывали призраки агентов Сайфер Пол, преследовавших Арана после Инцидента Пик, находил все более призрачные следы, уводящие его все дальше и дальше. Драгон не был удивлен, что Сабо не приближался к цели, время от времени передавал другой приказ, чтобы прийти в форму — найти кого-то из старых союзников или тайников, и Сабо находил. Он не такой уж плохой сыщик, как показывала практика.              Но стоило вернуться к делам Арана, его тут же уводили в сторону штормы и рваные паруса, нарушения в лог посе или какие-то случайные встречи, ведущие его почему-то на Гран Тесоро — в сторону от старых маршрутов Арана, хотя теперь с весьма недурным оборудованием на яхте.              На Балтиго нашлись старые его дневники, где он перечислял старые убежища неномерных отделов Сайфер Пол и их принципы при выборе баз. Но иные были уже брошены, а след новых мог вести на десятки островов во всех частях света.              У Сабо не было ни малейшего желания проверять каждую возможную локацию и при этом все равно не иметь гарантии найти подходящий след. Есть большой побочный эффект давления, когда допрашиваешь человека — они лгут. Они лгут, что знают то, чего не знают, они перевирают истину, если достаточно преданы своим идеалам, а через одного достаточные фанатики, чтобы, игнорируя боль, не сказать ни слова. Выискивать агентов Сайфер Пол в итоге тоже стало для него не интересно.              Финч подсказал несколько способов пробраться на корабль, если Сабо будет пытаться, они прикинули еще, как организовать отплытие, а потом Финч его оставил. Сабо возвращался в кабак той же дорогой, которой пришел. И первое, что его смутило, это что с торца здания кабака один из дозорных, которые распивали спиртное с три часа назад, сидел, раскинув ноги и подпирая спиной стенку прямо на земле. Сабо сел перед ним на корточки. Сначала могло показаться, что он просто не ахти дебошир и уснул от опьянения, но это было не так. На белой жилетке Дозора была грязь. Прежде чем сесть так, он извалялся в грязи. С затылка капала кровь — он ударился обо что-то. И потом его оттащили сюда. Посидеть.              Сабо поднялся. Можно было и не заходить в кабак, а уйти в другую рощу и утром на свежую голову заняться своими делами, но раз уж неприятности поджидают его, неприлично заставлять их ждать слишком долго.              Он толкнул дверь в кабак. Бармен заметил его через зал. Посетителей почти не было. За баром сидела женщина — Сабо узнал Яву со спины. Один дозорный лежал за баром лицом в тарелку, похоже, просто пьяный. Другой лежал на полу — вот ему тоже прилетело, судя по всему, по лицу. Еще один лежал в другой части зала. Ему разбили о голову бутылку, бросив ее вдогонку, судя по тому, как лежало стекло. И наконец еще один дозорный сидел в сознании на стуле. Сидел, как на иголках. Когда Сабо вошел, он наставил на него ружье.              Ява обернулась.              — А нет, этого пусти, мы знакомы, — махнула она рукой парнишке-рядовому, и тот опустил ружье. Бармен посмотрел на Сабо. Он видал и похуже, чем это. Сабо прошел по пустому залу и встал со стороны свободного стула по левую руку от Явы.              — Тебя арестовать пытаются.              — Ты это по листовке понял? — спросила она с усмешкой. Не злой, забавной. И закусила это дело запеченным бататом с томатным соусом. Потом подтянула тарелочку из-под правой руки к левой. — Будешь? Обожаю батат.              — Дядь, а налей чего-нибудь.              — Чего тебе?              Сабо посмотрел, что она пьет. У нее в бокале было вино. Бокал был довольно чистый. Вино довольно приятного цвета. Сабо кивнул на него, бармен понял. Ушел за бутылкой и поискать второй чистый бокал в закромах.              — Ты их разложила?              — Мгм, — она жевала батат.              — А этот парень тебе нужен? — спросил он, кивнул на рядового. Она помотала головой.              — Мне нужно убраться с острова, а Альенде блокирует выход всех кораблей, кроме проверенных. Мне крышка.              — И ты ешь батат?              — Ну еда не дает паниковать, — пожала она плечами.              — Мою яхту проверили. Я подкину тебя, если дашь мне поговорить с дозорным.              Она повернулась к нему и посмотрела, хлопнув ресницами. Ну да, Финч не был не прав. Она была, наверное, очень хороша собой. Сабо смутился назвать это по-другому.              — Правда?              Сабо покачал головой.              — Потрясающе. Спасибо, Сабо.              Сабо глуповато улыбнулся. Бармен принес ему вино, налил в бокал. Они выпили. У Сабо ушло время до рассвета поговорить с парнем из команды Альенде, в восемь утра начали выпускать по спискам корабли. Ява залегла на дно яхты, и Сабо выпустили в море как приличного одинокого путешественника.