Останься и поговори

      — Людей объединяют общие интересы. Люди, которых ты ценишь, так или иначе были тебе полезны.       Это продолжается уже некоторое время, — Дотторе бросает его из одной реальности в другую, почти не давая опомниться. Разум истощается с каждым броском, перестаёт воспринимать окружение, и сосредотачивается на единственном постоянстве, ему доступном, — на голосе Доктора.       — С другими нас связывает только взаимная выгода и больше ничего, — они снова на пустой площади Нод-Края. — Так чем я хуже? Если не хочешь быть моим другом, почему бы не стать деловым партнёром?       Итер стискивает зубы. Он опирается на стол, чтобы не упасть от очередного прыжка в искусственном пространстве.       Зачем он понадобился Доктору? Предвестник и вправду считает так, как говорит?       — Ты не знаешь, что такое настоящая дружба, — скалится Итер. — Не во всём нужна взаимовыгода, со сколькими людьми ты имел дело, и так этого и не понял? Пока жил, сущность человеческих отношений так и не стала тебе яснее?       Дотторе его внимательно слушает, а после, — понимающе кивает. Они оказываются в небе, где Итер не чувствует под ногами твёрдой земли, но и не падает вниз. От высоты кружится голова.       — Хорошо. Молодец. Я спрошу несколько другое.       В один момент Доктор оказывается прямо перед его лицом, — от неожиданности Итер вздрагивает и пятится назад, собственное тело начинает его подводить. От падения спасает схватившая за плечо рука.       — Зачем ты прибыл в Нод-Край?       — Я ищу свою сестру, — резко отвечает путешественник, вырываясь из некрепкой хватки. — В Нод-Крае я тоже мог получить свои ответы.       — Значит, ради собственной выгоды?       — Прекрати пытаться подловить меня. Мы все преследуем свои цели, но это не значит, что мы относимся к окружающим, как к инструментам. На своём пути, даже если к собственной выгоде, тоже можно обрести друзей.       Доктор кивает. Для полноты картины не хватало только того, чтобы он достал книжку и начал туда что-то задумчиво записывать, но вместо этого вдруг пропадает нечто, что держало Итера в воздухе, и на мгновение его сердце останавливается, готовясь к больному столкновению с землей.       Итер появляется на стуле в тёмном помещении, где горит только одна тусклая лампочка.       — Хороший ответ. Ты очень умный, — Доктор, стоявший напротив, тянется к его волосам. — Скажи, ты считаешь жителей Нод-Края своими друзьями?       — Да, считаю, — Итер хватается за запястье Дотторе и грубо отталкивает его руку, что трепала по голове.       Сцена меняется. Всё точно такое же, но руки Итера теперь накрепко привязаны к подлокотникам железного кресла.       — Почему? — Доктор наклоняется к нему, совсем близко, что можно почувствовать его дыхание. — Ты ими проникся?       Итера вдруг охватывает паника и холод. Он уже не отвечает на вопрос, а только дёргается, как пойманная в капкан лиса, как зверь, зажатый пастью страха смерти, — кресло дребезжит и звон металла отскакивает эхом от бетонных стен. Так чувствовали себя подопытные крысы, осознавшие, что происходит; так чувствовал себя Итер, вдруг представивший, что с ним могут сделать, если связать не составило никаких трудов.       — Что такое?       Глотает воздух, да так, что возглас звучит как хрип:       — ...Отпусти меня!       Оперный театр Фонтейна, знакомый и целый, пусть и пустой. Это мягкое кресло в первом ряду, тёплый свет из окон, а Дотторе на сцене перед ним, как одинокий актёр.       — Извини. Просто ты много брыкался.       Итер рвано выдыхает, но сердце бьётся всё так же бешено. Он свободен, но вставать не торопится.       — Может, тебе стало их жалко? Твоих друзей из Нод-Края, тогда ещё незнакомых людей? — предполагает Доктор, неспешно расхаживая по сцене. — Наверное, ты послушал их историю, и тебе стало за них грустно? Как мне за тебя?       Между ними повисает короткая пауза. Дотторе задумчиво смотрит в пол, на свои собственные сапоги, их окутывает тишина. Итер только пытается успокоить себя и своё сердце, думает над ответом, но его опережает предвестник, он смотрит куда-то вверх, будто ему только что пришла хорошая идея, и над головой загорелась воображаемая лампочка:       — Может, тогда ты попробуешь пожалеть меня?       Итер нахмуривается.       — Что?       — Меня, — подчеркивает Доктор и переводит взгляд на путешественника. — Ты ведь знаешь мою историю, правда? Ты бы не стал лезть на противника, о котором ничего не известно.       Занавески театра медленно начинают гореть, но ни удушающего дыма, ни жара Итер не чувствует. Он и не замечает, как на сцене вместе с Дотторе появляется гильотина, точно над ним.       — Как мне нигде не было места с самого начала, как меня звали «еретиком», прогоняли огнём и острыми вилами, и совсем не пытались понять, обрекли на участь изгоя и отшельника, — гильотина устремляется вниз, от чего-то Итера тянет вскочить и вмешаться. — А кот в храме, который ты изучал с другими своими друзьями? У тебя их так много. Кот говорил что-то обо мне?       Прежде, чем Дотторе разрубит надвое, они снова перемещаются в Нод-Край. Это Ночь лунной молитвы. На площади разноцветные прилавки, полные еды и игр, на площади играются дети, наряженные в атрибуты богини Луны. Слышится знакомое приветствие и веселые голоса.       — Итер. Мой дорогой Итер.       Путешественник не успевает среагировать, как его заключают в объятия. Его не сдавливают до удушения и в принципе не держат так, что сбежать невозможно, — Дотторе убедился, что Итер вырвется, если того захочет, но последний не двигался, хоть и не обнимал в ответ.       — У тебя доброе сердце. Тебе меня не жаль?       Накидка предвестника щекотала Итеру нос. В недрах разума горели противоречия: хотелось как уйти, так и ровным счётом остаться здесь, и слушать, что говорят.       — …Ты сам на себя это навлёк, — упрямится он. — То, что тебя не понимали, не даёт тебе права поступать, как заблагорассудится.       Дотторе снова кивает, в плечо путешественнику.       — Правильно. Наверное, нечего меня жалеть. Знаешь, в чем отличие меня от Коломбины? Ты спасаешь Коломбину, потому что она навлекла это на себя бездействием. А я вырывал для себя успех голыми руками, — он стискивает Итера крепче, но всё ещё не больно, его дыхание опаляет шею до мурашек. — И всё же из нас двоих именно я не заслужил помощи. Мне тоже следовало повесить нос и ждать, пока всё придёт само собой?       Взгляд путешественника мечется из стороны в сторону, и смиренно опущенные руки по бокам сжимаются в кулаки сами по себе.       — Не говори о ней так.       — Всё, что сделала для тебя Коломбина, я могу сделать лучше, — Доктор вдруг отстраняется, мягко держит Итера за плечи и смотрит в глаза. Только сейчас становится заметно, что тот стоит на одном колене. — Что ты хочешь? Что мне для тебя сделать? Спасти мир? Съесть леденец? Я умею есть леденцы, знаешь ли, — руки Дотторе скользят вниз, он бережно берёт ладони Итера в свои и бьётся клювом маски о сладость, ту самую, что была тогда на фестивале. — Мне даже нравится сладкое. А Коломбина спрашивала, нравится ли тебе сладкое? Какого вкуса? А то, что сколько бы ты ни ел, то всё думаешь о простой кухне Мондштадта? Мне казалось, друзья должны такое знать. Видишь, я беспокоюсь о тебе, не так, как они, я хочу узнать тебя получше.       Ноги Итера предательски подкашиваются, тело дрожит, и силуэт Дотторе перед глазами размывается до едва узнаваемых пятен. В панике он зовёт чье-то имя, но не понимает, чьё. Доктор снова его подхватывает и прижимает к себе. Итер цепляется за его одежду, как за якорь, — сам не знает, почему.       Было больно.       — Похоже, кто-то хочет достучаться до тебя извне. Как невежливо прерывать разговор, я ведь ничего плохого с тобой не делаю. Разве я причинял тебе боль?       Итер вздрагивает от накапливаемой пульсациями мигрени.       — Д-дотторе…       — Я здесь. Не бойся, со мной ты в безопасности. Ты мне очень дорог, — хотелось, чтобы больше никогда не отпускали, пока не станет легче. — Я всегда помогу тебе, слышишь?

***

      Волны тупой боли охватывают путешественника, они нарастают в более и более сильные, как притоки контролируемых луною морей, пока Итер не очухивается от особенной острой, как разряд по телу электричества.       Чужие руки, — вот первое, что он чувствует. Чувствует, что ему легко и несколько даже уютно, — под ногами земли снова нет, но его крепко держат, а рядом бьётся чьё-то сердце. Пальцы левой ладони, что лежала на животе, облеплены… чем-то вязким и тёплым, но ему больше не больно, главное, что его держат.       Когда зрение проясняется, Итер видит всё тот же белый халат, но теперь немного другой. Страх и ненависть, которые его только проснувшийся мозг не может осознать, бьются внутри головы тяжелой опухолью, Итер смотрит на уже другого Дотторе, — в другой маске с горящим посередине красным глазом, одежда… немного более вычурная, чем была, Доктор выглядит в этом ещё менее дружелюбно. Или Итеру только кажется?       Когда к нему возвращаются силы, дыхание учащается. Неволей путешественник пытается выбраться.       — Тихо, это я. Не бойся, — голос Дотторе звучит совсем ясно, вокруг нет никакого шума, будто они в космическом вакууме вдвоём. — Ты ведь видишь меня? Тебе спокойно?       Итеру неуютно под невидящим взором маски, — Дотторе нельзя посмотреть в глаза, а вот он смотрит точно в душу. Несправедливо.       — …Отпусти, — ему еле удастся сказать, то ли его что-то сдавливает, то ли он не совсем хочет этого говорить. — Я…       Доктор куда-то неторопливо шёл, с путешественником в руках. Но понял это путешественник только, когда в поле зрения вдруг попала Сандроне на каменном полу. Она не двигалась, её глаза широко и по-мертвецки распахнуты, изо рта что-то искрилось и шла кровь, та же вязкая и тёплая, что сейчас сочилась с живота Итера, вокруг лежали какие-то ошмётки.       Ему сделалось страшно. Куда он его перенёс? Почему всё ощущается так по-настоящему?       — Это будущее, мой дорогой, — словно слышав его мысли, Дотторе покорно отвечает. — Там, где всё пройдёт так, как я хочу, и где мой план удастся.       Что это значит? Что Сандроне в любом случае умрёт? Но ведь он может подделать будущее!       — Н-нет..! Ты не можешь…       — Что, думаешь только Коломбина так умеет? — Дотторе качает головой и только прижимает сильнее, когда Итер слабо брыкается.       Они останавливаются. Глаза Итера щиплет от яркого белого света, а мутному разуму тяжело его осознать, — Доктор замечает и это, и успокаивающе водит большим пальцем по его руке.       — Вон она, твоя Коломбина, — кивает он куда-то вверх. Сквозь слёзы и колющую боль Итер всё видит: и ангельские крылья, и знакомые очертания, и будто бы даже слышит её сладкий зовущий по имени голос. — Хорошая концовка, правда?       Они посреди ничего, Итеру больно, Коломбина где-то высоко и далеко, Сандроне мертва, а его друзья… их нигде нет рядом, даже Паймон. Для него сейчас ничего не хорошо, он сжимает на животе руку, но кровь не останавливается. Его плавно и заботливо окутывает тепло, как пуховым одеялом окутывает замерзающего котёнка.       Дотторе прижимает его ближе к себе, голос предвестника звучит над самым ухом, как колыбель.       — Всё хорошо. Спокойной ночи, Итер, — ему хочется спать и не покидать объятий. — Думаю, тебе понравится представление.