О тошизавах

Тошинори знает, что его отношения с прикосновениями – это полный пиздец. Пиздец этот никогда не был серьёзной проблемой, ведь Яги мог просто не обращать на него внимание или сбежать в работу, но в последнее время он беспокоил его больше, чем обычно. На это была причина, конечно. В последние месяцы он вёл себя ужасно эгоистично, поэтому не удивительно, что недостаток самоконтроля вышел ему боком. Началось всё, как это всегда теперь бывает, с Айзавы. В последние месяцы двое коллег-ставших-друзьями... Не то чтобы встречались, если быть точным, но определённо вели себя так, как будто скоро должны были начать. Они часто притягивают взгляды, если их видят вместе, и Ямада с Каямой иногда шепчутся о чём-то меж собой, когда Яги и Айзава проходят мимо. То, как они улыбаются – так хитро и понимающе – всегда заставляет Яги густо покраснеть, а Айзаву – метнуть в них угрожающий взгляд. Однако несмотря ни на что Айзава по-прежнему ищет встречи с Яги в перерывах между занятиями, и это так мило с его стороны – быть рядом в качестве друга, и он такой добрый, и привлекательный, и умный, и его сухое чувство юмора так прекрасно, и Яги из-за него так... Так... Тошинори не знает, что именно убеждает его в нормальности происходящего. Ему не стоит позволять себе делать всё это, однако, возможно, пока они не делают дальнейших шагов навстречу друг к другу, всё будет хорошо... Возможно, они могут продолжать вести себя так до бесконечности, и с той силой, с какой Яги желает большего, ровно с такой же ясностью он осознает, что никакого «большего» не случится, так что всё в порядке. Пока всë остаётся как есть, только игрой и ничем больше, всё будет хорошо, так ведь? И всё действительно хорошо, всё ПРАВИЛЬНО, он чувствует такое счастье, какого не ощущал никогда и какого даже не надеялся ощутить, однако потом... Что ж, кажется, ему стоило ожидать, что рано или поздно что-то сломается. Айзава молод, и каким бы терпеливым он ни был, но было бы странно предполагать, что он захочет ждать вечно. *** В ту ночь Тошинори занят тем, что читает в гостиной учительского общежития. Он не спит лишь потому, что не может больше лежать в постели, пялясь в потолок. На улице холодно, ветер за стенами тоскливо свистит. Внизу немного комфортнее: он спустился в гостиную, захватив с собой книгу, чтобы отвлечься, закутался в тёплую пижаму, свитер и набросил на плечи мягкий вязаный плед Айзавы, который тот оставляет здесь на случай, если ему приспичит вздремнуть. Яги сидит на диване и читает при свете лампы, чтобы лишить себя возможности копаться в собственной голове, привыкая к пустому, тянущему чувству к груди или к тому, какой отталкивающе необжитой выглядит порой его комната, особенно в нóчи, подобные этой, когда он устал, но всё равно не может дать себе отдохнуть... Сегодня вечер пятницы, так что другие учителя либо ушли развлекаться, либо давно спят. Долгое время никто не тревожит Тошинори, и он рад этому, но около двух или трëх часов ночи он вдруг слышит, как щëлкает замок балконной двери и как ветер врывается внутрь, когда она открывается. Он испуганно поворачивается – как раз вовремя, чтобы увидеть, как темный, одетый в мешковатую одежду силуэт проскальзывает в гостиную, одновременно воюя с ветром в попытках закрыть дверь. Ветер капитулирует, и последовавших за этим усталого вздоха и подергивания плеч оказывается достаточно, чтобы опознать вторженца. Что-то в груди расслабляется, и он улыбается в странном в своей ошеломительности облегчении, наблюдая, как его друг, измученно ссутулившись, пробирается в комнату, двигаясь на свет лампы, совсем как мотылёк. – Айзава! Не знал, что у тебя сегодня патруль. – В расписании его не было, но по одному из моих дел появилась зацепка, нужно было проверить. Оказалось, тупик, – объясняет мужчина, скидывая на пол оружие захвата и ботинки. – Чëрт. Что ж, думаю, повезёт в следующий раз. Ой, точно, ты, наверное, окоченел там! Давай я – ох! Айзава, похоже, не совсем верно истолковывает предложение Яги, потому что, когда Тошинори, не договорив, принимается стягивать с плеч плед, Шота просто падает рядом на диван, в промежуток между его рукой и одеялом. Через секунду они оказываются прижаты друг к другу так тесно, как только возможно; Айзава дрожит в удовольствии от тепла и уюта, исходящих от Яги. В слабом, утомлëнном любопытстве он всматривается в книгу на коленях Тошинори и молчит. В то же время Тошинори каменеет, пока его мозг рушится и перестраивается. Пустота в груди заменяется стягивающим, давящим ощущением, из-за которого становится тяжело дышать. Ощущение это одновременно приятно и мучительно, и ему приходится привыкнуть, прежде чем он возвращает себе контроль над телом. Медленно, с точностью того, кто контролирует каждое своё движение, он опускает руку на плед, обхватывая ей Айзаву. Но через секунду снова поднимает её и пытается втиснуть между ними. Айзава чуть отклоняется, позволяя Яги вновь удобно устроиться с книгой, положить на страницы обе руки, потом снова облокачивается на него, довольно вздыхая и упираясь головой в плечо Тошинори, а согнутыми в коленях ногами – ему в бедро. Яги чувствует холод, идущий от Айзавы, его ледяных рук, кутающихся в теплую ткань пледа, костюма, впитавшего ночной мороз, и волóс, касающихся шеи Тошинори, странным образом одновременно мягких и чуть холодных. Несколько минут Яги сидит абсолютно неподвижно, позволяя Айзаве читать через его плечо, крадя тепло подобно напуганному коту, которого только что вытащили из сугроба. Но он не может избавиться от сковывающего, сжимающего горло чувства, оно не уходит несмотря на все попытки избавиться, и то, как вес Айзавы ощущается у него на плече, в итоге заставляет его забыть о необходимости переворачивать страницы, так что он просто пялится в пространство перед собой, контролируя дыхание и пытаясь не думать о ноге Шоты, упирающейся в его... – Яги? Всё хорошо? Из-за голоса, пробившегося сквозь его оцепенение, тело напрягается, но он силой заставляет себя вновь расслабиться. Он внезапно осознаёт, что конечности напряглись настолько, что онемели, и Айзава, разумеется, чувствует, что его мышцы превратились в камень, не говоря уже о том, что он давно уже не перелистывал страницы. Он нервно смеётся, потирая шею ладонью свободной руки. – Что? Ох, нет, я порядке, просто... Айзава садится, отодвигаясь от него, и Тошинори крупно и заметно вздрагивает от одновременно навалившихся на него горечи от потери и чувства облегчения. – Прости, я не спросил, можно ли мне... Ты понял, – бормочет Айзава устало и неуверенно; Тошинори раньше не видел Шоту таким. Сердце Яги разбивается из-за растерянности в его голосе, но... Он просто не знает, что сказать. Не знает, как объяснить. *** Правда в том, что он не знает и никогда не знал, как реагировать на прикосновения. Логично, что люди – стайные животные с социальными потребностями, и потребности эти включают прикосновения. Однако что произойдёт, если потребность в прикосновении сперва подавляется, затем эксплуатируется, а потом ей злоупотребляют, восхваляя это злоупотребление, и всё это с одним человеком? Что ж, произойдёт Яги. Порой ему хочется коснуться кого-нибудь так сильно, что становится больно где-то глубоко внутри: в костях и там, где раньше был его желудок. Однако в тех редких случаях, когда ему предлагают коснуться, страх превращает это чувство во что-то извращённое и отравляющее его – и угощение становится ядом. Разумеется, у него не было возможности избежать прикосновений. Ему приходилось касаться других с целью уничтожить, руками, превращёнными в оружие, и временами он уничтожал себя самого. Такова обязанность героя: сделать из себя оружие. Жестокости без прикосновения не существует, и Яги не мог не познать извращëнность этого. Фанаты, журналисты, все, кто равнялся на него – и потому владел им из-за своего обожания – трогали его, будто имели право на это. Он научился позволять им, не чувствуя ничего, чтобы избежать ощущения, что он разваливается изнутри. Со временем прикосновения перестали что-либо значить, когда случались в подобных обстоятельствах, ведь он превратился в статую, в голос, в идола для людей, до которого дотрагиваются, чтоб получить благословение. Он превратился в говорящую голову и свод правил и продолжал намеренно тренироваться касаться и терпеть прикосновения во всех социально приемлемых формах: ничего более и ничего менее, ни когда он хотел этого, ни когда нет. После была травма, доктора, больницы и медсëстры, которые касались его в тех местах, где никто и никогда не касался, но лишь потому, что того требовала их работа. Самые нежные прикосновения порождались жалостью и казались абсолютно бесполезными для лечения. Прикосновения более жёсткие подкреплялись любовью и страхом потерять его. Но после всех прикосновений тело болело, оно болело по сей день, и Тошинори лишь хотел, чтоб эта боль прекратилась. Ну а теперь же? Что ж, теперь он едва ли может в чём-то разобраться. Он видит, как студенты, учителя и другие люди вокруг него строят множество социальных связей, которые очень важны, и эгоистичная его сторона, которую он так никогда и не сумел до конца искоренить, хочет быть частью всего этого. Но он не похож на других, никогда не был. Можно подумать, что в течение времени он учился на ошибках и в конце концов подавил свои желания, чтобы они перестали причинять ему боль. Однако въедливый, предательский голосок продолжает шептать ему: «Ты ведь в отставке, что в этом плохого?». Ответ, разумеется, очевиден: он знает, что времени у него осталось совсем немного, знает, что может не получиться остаться с людьми, которых он так сильно полюбил. Так зачем усложнять для них расставание, позволяя себе слабость и подпуская их ближе? Потому что он эгоист, вот зачем. Он уже поддался искушению в отношении Мидории и достаточно ненавидит себя за это. Яги знает, что сердце ребёнка разобьётся, когда его время закончится, и всё из-за того, что он оказался слишком слабым, чтобы оставаться непричастным, не смог сопротивляться тому обожанию, с каким мальчишка смотрит на него, и инстинкту защитить, который взметнулся внутри него, как непослушная псина, рыча и лая в попытках сорваться с цепи. Он любит мальчишку так сильно, что от этого больно, и как бы он ни старался, но время от времени всё же пропускал отцовскую улыбку или неосознанно клал руку ученику на плечо, и всё это было бы абсолютно нормально и безобидно, если б не таймер, отсчитывающий секунды до конца его жизни. Ребёнок не заслуживает, чтоб его сердце разбивали вот так, но вот он Яги – эгоист, любящий и касающийся его так, как будто он имеет на это право. Теперь переходим к Айзаве. К Айзаве, который определённо заслуживает кого-то гораздо лучше, который столькому его научил и оставался терпеливым, несмотря на все их различия, к Айзаве, который улыбается редко, но рядом с ним на улыбки щедр и потому заставляет Тошинори чувствовать себя желанным, к Айзаве, который не идеален, но Яги нравится его неидеяльность и то, как неидеальность Айзавы почти идеально подходит к его собственной... К Айзаве, который хотел коснуться его так сильно и так долго, это было очевидно из-за взгляда, которым он смотрел на Яги, когда думал, что тот не замечает, и которого Яги хочет коснуться так же сильно, но, боже, ему очень страшно. Прошло слишком много времени с тех пор, как он позволял себе хотеть кого-нибудь так, как он хочет Айзаву, и он не знает, сможет ли забыть старые привычки, страхи и противоречия. Не знает, стоит ли ему их забывать. В конце концов, если противоречащая сама себе природа его травмы раздражает порой даже Тошинори, Айзаву она тоже почти наверняка будет раздражать. И Тошинори не хочет обременять всем этим другого человека, заставлять его уживаться с особенностями своей натуры, которую он и сам не понимает. *** Айзава всё ещё молча всматривается в его лицо в ожидании какого-нибудь ответа. Сейчас, когда стало понятно, что что-то не так, он взволнован, хотя и очень хорошо прячет это. Яги правда нужно как минимум попытаться объяснить то, что он чувствует к Айзаве, то, как сильно он хочет касаться его и чтобы Шота тоже его касался, и то, как страшно ему из-за своего желания. Ведь он знает, что ему вообще не стоит желать. Вместо объяснений он поднимается с дивана, стягивает с себя одеяло и протягивает его Айзаве, грустно улыбнувшись: – Не извиняйся, – бормочет он, – ты ничего плохого не сделал. Я просто неважно себя чувствую, вот и всё. Если честно, я думаю, мне пора возвращаться ко сну, так что... Увидимся завтра, Айзава. Мужчина просто кивает, наблюдая, как Яги направляется к лестнице. Перед тем, как уйти, Тошинори проводит рукой по плечу Айзавы, будто извиняясь или прощаясь. Но это всё, что он сейчас может сделать. Он оставляет Айзаву сидеть в гостиной, растерянного и всё ещё не до конца отогревшегося, и изучать взглядом место на диване, где Яги сидел и где будто исчез из реальности, потерявшись в своих мыслях. *** Яги знает, что он витал в облаках всю прошлую ночь и большую часть сегодняшнего дня, и благодаря годам практики ему неплохо удавалось это скрывать. Он не спал, не смог заставить себя поесть утром, а коллегам пришлось приносить ему чай и напоминать о необходимости пить время от времени. Но лишь несколько человек действительно заметили, что с ним что-то не так. После урока Мидория спросил, всё ли с ним в порядке, на что он улыбнулся, потрепал мальчика по зелёным кудрям и подавил порыв обнять его, потому что знал, что тогда эмоции возьмут верх. Он заверил ребёнка, что всё в порядке, и хотя Мидория не купился на это, он, казалось, думал, что даже если с наставником не всё хорошо сегодня, завтра он точно оклемается. Сам Тошинори не был так уверен. И ведь причиной, по которой он сейчас не может выбраться из странного, пустого, крошечного уголка своего разума и наблюдает за происходящим в реальности с периодически накатывающей на него апатией, даже не было что-то значительное и из ряда вон выходящее. Он решает, что прошлой ночью уже находился в шаге от этого состояния, и напоминание о травме было последней каплей: его начало затягивать в самого себя, точнее, в свой разум, как будто он был умирающей звездой, которая сжимается, чтобы потом взорваться. Вот он сейчас и плавает по коридорам, как какой-то странный механизм, прекрасно функционирующий, но понятия не имеющий, куда себя деть. Но его состояние не имеет значения – пока он способен преподавать. А он пока ещё способен, и он пользуется этим. Но на исходе рабочего дня он чувствует, что приближается к другому концу спектра: теперь его сознанию будто становится тесно в теле, и оно выходит за его пределы, паря над ним, словно на краю обрыва, готовясь вспомнить о реальности с помощью боли от падения. Так с ним обычно и происходит. Если он сможет добраться до квартиры и пережить это «возвращение в реальность» в одиночестве, то всё будет хорошо. К сожалению, ему это не удаётся. Он как раз собирается покинуть учительскую, когда чья-то пара рук – из числа тех, что приносили ему чай на протяжении всего дня, – останавливает его у двери. Он поворачивается, и оказывается, что руки принадлежат Айзаве, и это не должно быть сюрпризом, но каким-то образом всё же удивляет его Они одни, потому что другие учителя уже ушли после рабочего дня, а оставшиеся студенты постепенно спускаются в холл и утекают через входные двери. Айзава не трогает его, но его руки зависают рядом в ожидании, обхватив очередную кружку чая замест ненавязчивого прикосновения, которого ему, очевидно, хочется. Но вместо него он благоразумно предлагает чай и указывает головой в сторону диванов. – Хэй. Хотел переговорить с тобой кое о чëм. Сейчас подходящее время? Время не подходящее, но Яги всё равно кивает; улыбка привычно материализуются на губах без какого-либо осознания с его стороны, будто автоматически. Он знает, что ему не стоит поддерживать этот разговор, по крайней мере, не здесь и не сейчас, но в то же время его почти тошнит от эмоций, которые он прятал и подавлял в течение дня. Кто знает, может, если он сломается (а сломается он неизбежно) у Айзавы на глазах, то это наконец отпугнёт Шоту ради его же блага и Яги сможет вернуться к привычному уродующему его одиночеству. Он сидит, похлëбывая чай, и слушает, кивая в нужные моменты и поддерживая серьёзный вид. Слова Шоты не то чтобы влетают в одно ухо и вылетают из другого, они просто... Стекают с него. Он понимает их, даже замечает нервозность Айзавы, когда тот потирает шею, пока говорит довольно откровенно, хотя и в своей монотонной манере, о том, что он извиняется за произошедшее прошлой ночью, что не знает, что сделал не так, но ему очень хочется сделать всё правильно, о границах, о желании сделать Яги комфортно и быть ближе к нему тем способом, который сделал бы его максимально счастливым, потому что быть рядом с Тошинори в любом статусе – подарок. Яги понимает слова, но они будто не меняют в нём ничего. Ему хотелось бы, чтоб меняли. Когда Айзава заканчивает, повисает пауза, во время которой Яги пялится на пустую чашку на своих коленях, сгорбившись и ища в себе ответы, которых попросту нет. Когда Айзава окликает его, он пожимает плечами, затем качает головой с усталым вздохом. Он чувствует, как горячий комок формируется в горле и давление скапливается позади глаз. Сломается он скоро. Слëзы тоже не заставят себя ждать. Он больше не хочет, чтоб Айзава видел его таким, но остановить это он уже не может, так что он пытается придумать, как бы смягчить последствия, чтобы это не выглядело настолько пугающе и было проще выдержать. Он старается так сильно, что не замечает руку, тянущуюся к нему, сокращающую дистанцию между ними, несмотря на то, что Айзава делает очевидное усилие, чтобы предупредить о своём движении и дать Яги шанс отстраниться. Но он не видит её, пока она не оказывается в сантиметрах от его щеки. И в тот момент уже слишком поздно. Слëзы начинают литься, когда он закрывает глаза и льнет к этой мозолистой ладони, позволяя Айзаве дотронуться до его щеки. Шота, наконец, касается его так, как он желал и боялся: одна рука в волосах, другая притягивает их тела друг к другу и успокаивающе водит по спине Тошинори, убаюкивая его. Яги всхлипывает Айзаве в плечо, пряча лицо, качаясь взад-вперёд и сотрясаясь из-за беззвучных рыданий. Тело отзывается болью, потому что было в напряжении весь день, и он даже самому себе не может объяснить причину своих слëз. Он никогда не может, когда такое случается, и каждый раз он всё больше и больше разочаровывается в себе из-за этого. Но Айзава не спрашивает о причинах. Просто держит его, пока усталость не берёт верх над слезами, и затем ждëт ещё немного, пока Яги собирает разорванные клочки мыслей и склеивает их во что-то понятное, даже если и не слишком внятное. – П-прости, – хрипит он, вытирая лицо рукавом и вновь утыкаясь Айзаве в плечо. Он дрожит от вины и удовольствия, когда Шота аккуратно пропускает пряди его волос сквозь пальцы. – Не извиняйся. Со мной было такое после USJ. Это не твоя вина, – говорит Айзава. Полное, безоговорочное принятие в его голосе ранит. Заставляет поверить: он точно знает, что происходит, потому что подобное с ним уже случалось. Но Яги только качает головой. – Это не просто... Одно из последствий того, что случилось в Камино, – шепчет он, голос хриплый из-за усилия не показать стыда, скрытого за его словами, – со мной всегда так было. И я не знаю, почему. – Иногда есть вещи, для которых не нужны причины, – отвечает Айзава с непривычной осознанностью и едва различимой насмешкой, которую Яги очень ценит, – они просто существуют. – Да... Думаю, ты прав. Они сидят так довольно долгое время, и с каждой секундой Яги ощущает всё отчётливее, что ему не следует этого делать. Не следует позволять себе этого делать. Это эгоистично и, вероятно, в долгосрочной перспективе навредит им обоим. Но у него есть чувство, что если он рискнёт сказать об этом Айзаве, то тот найдёт исключительно рациональную причину, чтоб объяснить, почему все его опасения – хуйня. Айзава умеет получать то, чего хочет, и, кажется, сейчас ему хочется быть рядом с Яги, чего бы ему это ни стоило. В конце концов Айзава вздыхает и говорит: – Тебе сейчас нужно с кем-то побыть. Хочешь побыть со мной? У Яги нет сил притворяться, что это не так, или противиться искушению согласиться, так что он поддаётся слабости и кивает. Своим согласием он открывает Айзаве дверь, которую никогда уже не сможет закрыть, и он знает это. Когда-нибудь ему придётся поговорить об этом с Айзавой, но не сегодня: не тот день. Сегодня он позволит мужчине проводить его до дома, проследить за тем, чтоб он переоделся и поужинал и удобно устроился на диване, предварительно укутавшись в тëплый плед. Каким-то образом Айзаве удаётся легко предлагать Тошинори то, чего тот отчаянно хочет, но о чëм боится попросить, и это благо. Такого с Яги прежде никогда не случалось – да он даже не знал, что такое возможно – и теперь, когда это происходит, он беспокоится, что отпустить уже не получится. В итоге они оккупируют диван вдвоём, вытянувшись под старым шерстяным пледом, потому что Яги хочется всё больше и больше прикосновений и он слишком устал, чтоб чувствовать из-за этого вину. Он засыпает, прижавшись лицом, покрытым дорожками от слëз, к груди Айзавы, и не видит глупую улыбку, с которой Шота смотрит на него. О том, как ему жаль и как он виноват, Тошинори решит поговорить утром, а Айзава убедит его в том, что это не так, ни разу даже не повысив голоса, а Яги затем снова скажет, что ему жаль, а Айзава – раскритикует его извинения из-за их беспочвенности и в итоге заставит Яги поверить, что пришло время, когда он может позволить себе быть счастливым, поскольку это – меньшее, чего он заслуживает после всего того, что дал миру. Пройдёт много времени прежде чем они в правду достигнут стадии «быть счастливым», поскольку никто из них не идеален и не делал такого раньше. Но прямо сейчас у Яги наконец получилось позволить себе проявить эгоизм и слабость. И сейчас им этого достаточно. /конец