Буря, метель и мгла

А я хочу одного:

Хочу, чтобы искренность между нами шла искрами

Быть близкими, быть сильным

И для тебя, и для себя всегда.

      

Да, я хочу одного!

Чтоб тебе улыбался весь мир, чтобы были всё те же внутри

Чтобы были надежды полны, как прежде

Моя дорогая, ну где же ты?

      

Пойдёт в этой жизни в каждый раз

Чё-нибудь произойдёт, и надейся, чтоб не сейчас

Проблемы с головой, мои тики, крики замечены

Любить такого смогла б лишь очень сильная женщина.

      

«Буря, метель и мгла» – Канги, mzlff, STED.D.

***

Паша никогда не относил себя к тому типу людей, которых в современном обществе и на модном слэнге называют сентиментальными. Он сочувствовал, когда это было необходимо, и грустил, когда много выпивал. Ни больше ни меньше, ни влево ни вправо. Короче, как говорится в одной сербской поговорке: «Далеко от глаз, далеко от сердца» (исключительный случай, между прочим, когда на русском и звучит хорошо, и по смыслу подходит). Друзья с точкой зрения Паши по поводу его сантиментов были категорически не согласны, в связи с чем каждое утро после гулянок в телефоне обнаруживалась целая тонна сочувствующих сообщений, пожеланий и прочей сентиментальной белиберды. Паше оставалось только кривиться и удалять все входящие разом. Пьяный Паша и трезвый Паша — это кардинально разные Паши, между прочим. И за слова своего алкогольного альтер-эго вряд ли кто-то хочет быть в ответе. Мало ли что можно выдать под градусом. Или кого… Пару раз он пытался перебрать в голове свои многочисленные пьянки, чтобы вспомнить: что такого он там мог натрепать, что это так взбудоражило его не менее алкогольное, чем его альтер-эго, окружение? Как назло, в голову ничего не приходило. Кроме похмелья, естественно, которое по времени обоснования в его черепушке занимало места едва ли меньше, чем Канаева. Чтобы вы не подумали, что у Паши просто некоторого рода проблемы с памятью (он пьет много кофе, а кофе, между прочим, помогает от альтс… тсгъе… от какой-то там труднопроизносимой болезни серого вещества), нужно уточнить: есть множество вещей, которые он помнит достаточно хорошо. Вот, например, цитата из «Секса по дружбе» отпечаталась в его голове навсегда: — Почему не снимают фильмы о том, что бывает после поцелуя? — Снимают. Это порнуха. (Ладно, было некоторое исключение из этого по сути своей идеального отпечатка: с того момента, как Паша начал делить своё сердце, ложе и квартиру с Дашей, он каждый раз получал по затылку за грубые слова. Теперь от последнего словечка из цитаты его автоматически передёргивало так, будто Ладонь Справедливости уже метилась в его девственно стриженное темечко.) Помнить-то он помнил. Но не согласен был просто категорически.

***

Пашу от поцелуев с Дашей вело совсем не кровать. Его вело в целом — в сторону к стеночке или в пол, сквозь паркет прямо в преисподнюю, где все разом вырвавшиеся из его омута чёртики уже колотили одиннадцатый круг ада специально для него, такого вот сербского влюблённого раздолбая. И наказание для него там было бы гораздо суровее тех, о которых писал Данте: вечность без Дарьи Канаевой. (Паше уже от мыслей о таком наказании становилось плохо. Может, его душе всё-таки предначертан Рай? Там прогнозы будут поприятнее… Вечность в её компании, например. Так, нужно срочно выписать на листочке свои хорошие стороны и на ватмане плохие, вдруг, формат А5 таки победит?..) Каждый её поцелуй ощущался как дар свыше, а на вкус был как благодать и божье благословление. И если до первого поцелуя Паша был уверен в своём атеистическом кредо, то сразу после него он уверовал и в Него, и в ангелов господних, и в чудо. Даже в пришествие Христа он был почти готов поверить (и поверил, но после второго поцелуя, чтобы Даша особо не зазнавалась) — настолько хорошо ему было. В России, кажется, плюют через плечо против сглаза, да? Самое время сплюнуть и постучать по своей пустой голове, но за краем любовно отглаженного пиджака почти всегда стоит причина его регулярных сердечных приступов. Традиции, связанной с тем, чтобы плеваться в своих любимых, Паша не знал, поэтому не рисковал. Кроме того, Даша как-то обмолвилась, что ей не нравится, когда курящие мужчины плюют на асфальт. И не курящие тоже. Паша плеваться не любил, а теперь и вовсе сделал данную привычку личным табу. Даже любимое выражение «плевать в потолок» исключил из лексикона. Ну, чтоб наверняка. Однажды у Паши вылезла на нижнем веке какая-то болячка. Он выбежал из ванной в одном полотенце и, округлив глаза, уставился на Дашу, уже готовясь упасть ей в ноги и разрыдаться от отчаяния. Мысленно уже составив завещание («Всё, включая своё сердце, которое ты можешь даже не вырезать, а просто поманить пальцем и оно, разорвав грудную клетку, прыгнет в твои нежные ладони само, завещаю тебе, Госпожа Горничная») и прикинув, сколько гостей будет на его похоронах, он выпалил: — У меня опухоль! — Пашка, ты идиот, — ответила Даша минуту спустя. — Это называется ячмень. — Ячмень, — потерянно повторил Паша и осоловело моргнул, — это крупа такая. Мы ещё завтракаем ей. Ну, в смысле, кашей. Ячменной. Даша хихикнула. Паша подумал, что если вдруг он был смертельно болен, то от этого звука непременно вылечился. — Руки надо мыть тщательнее. Ты заразу себе занёс, вот и вся беда. Бабушка в детстве меня пугала тем, что при ячмене в глаз плюнуть нужно, иначе не вылечишь. — Ты же не любишь, когда люди плюются, — окончательно растерялся Паша, рукой придерживая так и норовившее съехать с бёдер полотенце. — Или тебе можно? Я не понимаю, как это работает. — Горе ты моё, Павлик, — расплылась в улыбке Даша, а затем поцеловала второй, здоровый глаз, будто заранее его оберегая от участи брата-близнеца. О том, что они после этого шли в аптеку за какой-то новороченной мазью, Паша, естественно, не помнил. В отличие от момента, когда он, охая в точности как Карлсон из любимого советского мультфильма Даши, добивался лечебных поцелуев в трехкратном размере. Кажется, он действительно перевоспитывался в обществе Даши. То, что раньше казалось ему интимным, теперь ушло на второй план (или на пятьдесят второй под ручку с лексиконом, в котором есть слова про порнуху, тёлочек и прочие увеселения периода Паша-до-Даши). Сейчас же Паша не представлял себе ничего интимнее обнимашек при просмотре фильма или долгих поцелуев в кровати. Или утренних поцелуев. Или перед работой. Или после. Или во время. Или… И каждый раз как в первый. Паша тянулся осторожно, ожидая одобрения. Трепетно прижимался к чужим губам, мысленно проклиная того, кому досталось самое первое прикосновение к его личной эдемовской яблоне. А после безбожно ругал себя за дерзкий порыв: Даша сама по себе, она не его до конца, она… Она всегда была смелее во всём, поэтому теснилась ближе, сжимала крепче, утягивала дальше. Мысли о яблоньках и ревности смешивались и испарялись, разносясь тёплым ветерком по его совсем опьяневшему от любви сознанию. Казалось, что даже его пульс складным ритмом отстукивал только два слога, кровью отдаваясь в ушах и сбивая его и без того слабое от её влияния тело с ног: Да-ша, Да-ша, Да-ша… Всё, трындец. Ой, кхм, вернее: «Нам очень жаль, но мы его потеряли, нам не удалось спасти горячего сербского парня от влияния самого красивого цветка Москвы. Аллергия, наверное, хз, мы врачи настолько же, насколько ты — владелец ста процентов тётушкиного отеля». Фенита ля комедия — так, кажется, любит говорить дядя Боря? В голове было поразительно пусто как во время поцелуя, так и после него. Прикосновение губ Даши согревало даже в суровые русские морозы; только теперь, прикладывая ладонь к батарее, дабы проверить свою устойчивость к сильной температуре, Паша её не отнимал, стоило только горячей стали обжечь пальцы. Все раскалившиеся до предела внутренности плавились и утекали куда-то в лодыжки. Или в пятки, они же ниже, в конце концов. И Даша, его красивая, любимая, прекрасная Даша, казалась такой же расплавившейся, сияющей, счастливой. Душа пела просто до неприличия громко от осознания того, что это он — он, дуралей из Белграда, — является причиной её улыбки. Колени совсем уж предательски дрожали, будто над ним шестнадцатилетним склонилась красивая учительница с внушительным таким размером сис… темы молочных желёз. Даша — это другое. За её счастье Паша смело мог убить человека. Выброситься в окно, больше никогда не пить, научиться с вертушки давать — да что угодно он был готов сделать для неё. Всё, что ей захочется. Он бы и звезду с неба достал, да хоть целое созвездие! Весь Млечный Путь сгрёб бы в карман, а после разложил ей на ладони, перед этим доверительно шепнув: «Их сияние — полная фигня, твои глаза лучше всяких звёзд». А Даша, его любимая, скромная девушка, быстренько затолкала бы всё до последней звёздочки обратно в его карман и вспыхнула: — Паш, кончай дурить! Паша бы улыбнулся именно как дурак, не иначе. Потому что таким и был. Последний болван и раздолбай, самый завидный кретин не то что Сербии, но и близлежащих стран. Таких идиотов на белом свете — один на всё население земного шара. «Ну и ладно», — думал Паша, крепко сжимая в объятиях единственную, кто имела для него значение, — «зато она меня любит». И улыбался от этого ещё светлее — разве что лицо от улыбки не трещало. Хотя, может, и трещало, но он был глух и слеп к самому себе, когда рядом была Даша. Может, он треска не слышал, а любимая просто боялась сказать о трещинах на его влюблённой моське. Даша тоже, несомненно, его любила. Паша какое-то время не верил, пока однажды случайно не увидел, что в телефонной книге у неё он записан как «Капризный серб». — Значит, я капризный? — притворно надул губы он, заглянув девушке через плечо (несомненный плюс совместной жизни с каратисткой: она перестанет вас бить при каждой неожиданности). — Скажешь «нет»? — Даша повернула голову и чмокнула его в щетинистую щёку. — Не скажу… Случай упускать было нельзя: Паша развернул послушное тело к себе и поцеловал Дашу нормально, тут же едва не потеряв сознание от восторга. Спустя секунду чужой мобильник был в его ладони. — …но можно быть и ласковее к своему избраннику! — Паша запрыгнул на кровать, едва с неё не свалившись из-за собственной же тактики: сначала целоваться, а потом проявлять какие-либо физические активности опасно для здоровья и чревато сотрясением. — Ах ты! — Даша прыгнула за ним, но быстрые ноги, как говорится, от Ладони Справедливости уворачиваются. — Господи, я же Элеоноре в последний писала, ты сейчас там что-нибудь мне натыкаешь, а у меня встречи запланированы! — Ну и ладушки, как раз передам привет тёть Элли! — весело отозвался Паша, спрыгивая на пол и на ходу печатая в телефоне. Он автоматически увернулся от подушки. А вот от Даши, которая его одним ударом уложила в кровать, он увернуться не успел. Да и не хотел, честно говоря. Что может быть романтичнее утра, в котором тебя припечатывают мордой в подушки тонкие руки, обладательница которых даже укладку не растрепала, пока тебя заламывала? — Ты ещё и сволочной, невыносимый и абсолютно точно… — Взгляд Даши упал на зажатый в пальцах телефон. — …красивый капризный серб? Хм. Паша скосил глаза на свою неуёмную валькирию. Солнечный свет очертил её фигуру мягким контуром и парень, тяжело вздохнув вовсе не от веса на бёдрах, улыбнулся. Ну вот как не уверовать в высшие силы, когда каждый момент твоей жизни так или иначе связан с ангелом? — Это ты мне скажи, красивый я или нет. И я хотел убрать «капризный», но ты слишком шустрая. Даша фыркнула, а потом лучезарно улыбнулась и снова его поцеловала. Название контакта она не сменила, смущённо пробормотав что-то про символичность числа три в русской культуре, а тут три правды друг за другом, ну как такое стереть, на удачу нужно оставить и бла-бла-бла. Паша улыбался. Он переименовал номер Даши на «Любовь моя» на вторую неделю их знакомства и абсолютно ни о чём не жалел. «И как она меня выбрала?» — время от времени думал он. Это же Даша. Совершенство, идеал, великолепие. А он кто? Ну, тут тремя эпитетами не обойтись… Необходимы какие-нибудь особенно обидные неологизмы, чтобы показать, как на контрасте с непорочной Канаевой смотрелась его неказистая душонка. Даша прикладывала свою горячую ладонь к его сердцу, целовала в плечи и крепко прижимала к груди, согревая своей любовью. Только тогда Паша допускал мысль о своей достойности, надёжно сжимая на вид хрупкое тело в ответ. Не обидеть. Не отдать. Защитить. Всё не так. Это Даша, Даша его защищала. Она была его спасательным кругом и самым надёжным оберегом, его четырехлистным клевером и флеш-роялем на покерной скатерти. Даша целовала — и Паша оживал. Вновь работал механизм, снова глупый орган под рёбрами приходил в действие, колотясь с огромной силой и безостановочно качая кровь. Даша смело прижималась губами к местам, где билось особенно сильно: успокаивала, жалела, питала своей любовью. А Паша смотрел в потолок и хотел рыдать навзрыд от осознания того, что он, оказывается, до встречи с Дашей существовал, а не жил. В особо сильные моменты своей слабости перед Дашей Паша срывался: беспорядочно целовал, не выпуская из рук хихикающую экс-горничную и искренне хотел её сожрать. Это как увидеть котёнка — маленького, хорошенького, пушистого, — и при этом пытаться подавить свой порыв умиления. Паша его подавить не мог. Скорее это порыв умиления давил его. Пару раз Даша обмолвилась, что по возвращении пьяным домой Паша не затыкался часами, без умолку тараторя о том, как сильно он влюблён. Под конец своего монолога он мог разреветься и так и уснуть, испачкав в соплях и себя, и халат Даши. (Паша надеялся считал, что Даша врала хотя бы про часть с соплями.)

***

Короче говоря, до сентиментальности Паше — как до Сербии рак…етой в обратном от, собственно, Сербии направлении. А пьяным о любви к Даше он плачется так, для души.