Совсем ничего общего

Темнота коридоров была милостива к ней. Тени, прятавшие ее дрожащую фигуру, факелы, мигавшие тускло, будто закрывали глаза на ее позорный побег. Гермиона не помнила, как ноги, подкашивающиеся и чужие, несли ее вверх по лестницам, мимо спящих портретов. Единственное, что звенело в отупевшей голове сквозь гул собственной крови, — это истерическая и слепая благодарность. Благодарность пустым коридорам, спящему замку, тому, что ни один Филч, ни один Пивз, ни один поздний ученик не стал свидетелем ее возвращения. Она была призраком собственной жизни, прокрадывающимся к своей могиле. Тяжелая дверь гриффиндорской башни поддалась, пароль («Фестрал») был произнесен автоматом и сухим шепотом. Общая гостиная, освещенная лишь тлеющими углями в камине, была пуста. Гермиона проскользнула к винтовой лестнице, ведущей в девичью спальню. Тишина здесь была густой и завершающей. Джинни, спавшая за следующим пологом, тихо посапывала. На другом конце комнаты слышалось ровное дыхание других однокурсниц. Нормальность этого звука и его обыденность, резанула по нервам острее любого ножа. Весь ее мир перевернулся, а здесь все спали. Жизнь продолжалась. И это было невыносимо. Она, не включая света, подошла к своему сундуку. Пальцы, все еще дрожащие, на ощупь нашли самую мягкую, самую старую и самую любимую пижаму — выцветшую синюю, с вытянутыми от многочисленных стирок манжетами. Ткань пахла домом, безопасностью и прошлой Гермионой. Запах порошка и теплого дерева. Она сгребла пижаму и, как вор, крадущий самое ценное, проскользнула в душевую на этаже. Только когда дверь закрылась на щеколду, и она оказалась в крошечной каменной кабинке под слабым светом волшебных шаров, она позволила себе выдохнуть. Дрожь, которую она сдерживала, вырвалась наружу. Она прислонилась лбом к прохладной кафельной плитке, чувствуя, как тело отзывается на каждое движение болью и странной, глубокой усталостью. Включила воду. Горячую и почти обжигающую. Пар заполнил пространство. Она стояла под струями, позволяя им смывать с кожи физические свидетельства. Свой пот, запах травы и мужского пота, его слюну с ее шеи. Она взяла жесткую мочалку и мыло и начала методично, почти с яростью, тереть кожу. Но с каждым движением она изучала последствия. Карту своего падения. Синяк на бедре от удара о ручку ведра. Длинные красные царапины на спине от шершавой стены. И главное — отметины на груди и шее. Темные, отчетливые следы от его губ и зубов. Фиолетовые, багровые, они кричали о насилии, но она-то знала правду. Она сама напала. Она была агрессором, охотником, ворвавшимся в его пространство. Почему же теперь, глядя на эти следы в мутном свете душа, она чувствовала себя жертвой? Жертвой собственного тела? Жертвой зелья? Жертвой той темной, незнакомой части себя, что вырвалась на волю? Этот парадокс сводил с ума. Мысли путались, плавали в пару, как рыбы в мутной воде. Зелье отступало, но оставляло после себя хаос и эмоциональные обломки. Нужно было включить сознание. Полностью. Выключить этот шум. Она глубоко вдохнула, положила одну ладонь на холодные кафельные стенки и резко, решительно повернула ручку в противоположную сторону. Горячий пар сменился ледяным водопадом. Гермиона вскрикнула — коротко и резко, от неожиданности и боли. Ледяные иглы впились в кожу, сдавили грудную клетку, выбивая дыхание. Она задрожала, зубы выбивали дробь. Но это сработало. Шок был подобен удару дефибриллятора по ее спутанному сознанию. Туман рассеялся мгновенно. Холод был безжалостным, но ясным. Она стояла под ледяным душем, пока тело не начало неметь, а разум — кристаллизоваться, становиться острым и холодным, как сама вода. Выключив воду, она вытерлась грубым полотенцем, глядя на свое отражение в запотевшем зеркале. Лицо было бледным, глаза огромными, с темными кругами под ними. Но в них снова появился фокус. Появилась мысль. План. Она надела любимую пижаму. Мягкая ткань, пахнущая чистотой, стала первым щитом против нового мира. Затем она тихо вернулась в спальню, подошла к своей тумбочке и достала небольшой стеклянный пузырек. «Сон лунного озера». Не самое сильное снотворное, но надежное. Оно не стирало память, не давало забыться. Оно просто погружало в глубокий, без сновидений сон, давая телу восстановиться, а разуму — перезагрузиться. Именно это ей и было нужно. Бегство не в забвение, а в тактическую паузу. Она отпила глоток, поставила пузырек на место и скользнула под одеяло. В ногах у нее, свернувшись калачиком, дремал Живоглот, ее пушистый рыжий кот. Он мурлыкающим комочком тепла придвинулся к ней, чувствуя ее беспокойство. Гермиона обняла его, уткнувшись лицом в мягкую шерсть. Два главных вопроса, как четкие пункты повестки дня, встали перед ее внутренним взором, пока снотворное начинало свою тихую работу. Первый: Месть. Далия Розье и ее подружки. Их план был низким, подлым, но, по иронии судьбы, дал осечку. Они хотели публичного унижения? Хаоса? Чтобы «грязнокровка» опозорилась, набросившись на первого попавшегося? Но ей попался не «первый встречный». Ей попался Драко Малфой. И это меняло все. Малфой никогда, никогда в жизни не вынесет то, что произошло, на публику. Для его мира, для его репутации, для его больного, извращенного кодекса чести — связь с маглорожденной, да еще и в такой животной, неконтролируемой форме, — это не триумф, а глубочайший позор. Пятно, которое нужно скрыть любой ценой. Это была ее неожиданная защита. Их общая тайна становилась его смирительной рубашкой. Значит, можно было не бояться сплетен с его стороны. Месть же Далии должна быть элегантной. Точечной. Не эмоциональным взрывом, а холодным, расчетливым ударом, который больно ударит именно там, где надо. Продумать это. Аккуратно. Второй: Драко Малфой. Как теперь с ним существовать? Видеть его в классах, в коридорах, в Большом Зале? Глядеть в те самые серые глаза, которые час назад видели ее абсолютно дикой, беззащитной и отданной на волю инстинкта? Мысль заставляла внутренне содрогнуться. Но паника здесь не помощник. Нужна стратегия. Игнорирование? Слишком очевидно, вызовет вопросы. Прежняя вражда? Она теперь казалась фарсом, жалкой декорацией, за которой скрывалась постыдная близость. Ответ — завтра. На свежую голову. На холодный, отдохнувший разум. Снотворное и Живоглот делали свое дело. Тяжесть век становилась невыносимой. Мысли расползались, теряя четкие границы. Стоило ей уткнуться головой в подушку, обняв теплый, мурлыкающий комочек, как сон, черный и бездонный, как сама ночь за окном, поглотил ее без остатка. На несколько часов не стало ни боли, ни стыда, ни вопросов. Была только тишина и исцеляющая тьма. Завтра начнется новая битва. Но сегодня она позволила себе капитулировать перед сном. * * * Дверь кладовки захлопнулась за ней с глухим, обрывающим все щелчком. Тишина, наступившая следом, была уже иной — густой, звонкой, налитой до краев эхом только что отзвучавших стонов, хрипа дыхания и рвущейся ткани. Драко не двинулся с места. Он стоял посреди тесного, пахнущего теперь совсем иначе пространства, прислонившись к стеллажу с ведрами, и слушал, как его собственное сердце колотится о ребра, словно пойманная птица. В отличие от Грейнджер, этой обезумевшей фурии, вырвавшейся отсюда с поспешностью вора, ему нужно было время. Не чтобы прийти в себя — тело и так было переполнено дикой, животной энергией, превращающейся в странную, дрожащую пустоту. Ему нужно было восстановить пульс. И, что куда важнее, хоть как-то привести в порядок мысли, разбросанные их взрывом. «Что, черт возьми, это вообще было?» Он провел языком по внутренней стороне губ. Во рту оставался странный, сложный привкус. Не только ее — соли, кожи, чего-то безумно женского и запретного. Была в нем и горьковатая нота, химическая и чуждая. Зелье. Однозначно. Вопрос — какое? И откуда? Грейнджер, эта ходячая энциклопедия правил, сама бы никогда… Нет, конечно же нет. Значит, подстроили. Кто-то из ее «доброжелателей». Мысль вызвала знакомую, почти привычную волну презрения к тем, кто решал споры столь низкими методами. Но на этот раз презрение было окрашено чем-то другим. Чем-то острым и темным. А он? Он тоже попал под действие? Мог ли он получить дозу через ее горячий, жадный рот, через слюну? Его разум, научный и прагматичный, тут же принялся анализировать симптомы. Нет. Нужно было быть честным. С самим собой, по крайней мере. Он «загорелся» не в тот момент, когда их губы слились. Это был лишь фитиль, поднесенный к уже готовому вспыхнуть пороху. Он загорелся раньше. В коридоре. Когда увидел ее. Не ту Грейнджер, что ходит с поднятым подбородком и готова прочитать лекцию о морали. А эту. Растрепанную, с волосами, вырвавшимися из плена и с глазами, в которых плясали черные демоны желания. От нее исходила аура такой дикой, неконтролируемой силы, что у него перехватило дыхание. Это было страшнее любого заклинания. Потом — ее нападение. Не магическое, а физическое. Грубое, неожиданное и лишенное всякой изворотливости. Женская рука, вцепившаяся в его рубашку с силой, которой он от нее не ожидал. Импульс, с которым она втолкнула его в эту дыру… В этом было что-то первобытное, властное. И это его возбудило. Не зелье. Она. А все, что было потом… Перед его внутренним взором, будто сквозь дымку, всплыли образы. Не целиком, а обрывками, как самые яркие кадры из запретного фильма. Белая, нежная кожа, обнаженная под грубым движением его руки. Звук рвущейся ткани ее блузки. Ее вскрик, когда он взял ее грудь ртом, не с нежностью, а с той же яростной жадностью, что владела им. Ее ноги, обвившие его бедра. Ее ногти, впившиеся ему в спину сквозь рубашку — боль, которая была не болью, а пощечиной его гордыне и одновременно — самым сладким одобрением. От этих воспоминаний в паху снова возникло знакомое, предательское давление. Он стиснул зубы, заставив себя сделать глубокий, ровный вдох. Не сейчас. Сначала нужно разобраться в этом бардаке. Наконец, когда дыхание более-менее выровнялось, а мысли перестали метаться как угорелые, он толкнул дверь и вышел в коридор. Прохладный воздух встретил его как давно забытого друга. Он шел в подземелье Слизерина неторопливо, стараясь, чтобы походка не выдавала внутренней тряски. Встретив пару младшекурсников, кивнул им с привычным, холодным высокомерием. Маска все еще держалась. Хорошо. Спальня в сырой, но роскошной гостиной Слизерина встретила его стерильной, стабильной тишиной. Здесь все было упорядочено, предсказуемо: темно-зеленые шелковые пологи, резные деревянные кровати, отражение подводного света в черных лакированных поверхностях. Его мир. Чужой для нее. И он только что впустил ее в самое сердце своего физического существа. Абсурд. Он машинально взял с полки чистые штаны для сна из темного шелка и направился в общую душевую. Включил воду. Уже практически почувствовал, как горячая струя ударила бы по коже, смывая пот, запах травы и её запах. Но он застыл, глядя, как вода могла бы уносить в слив последние физические свидетельства катастрофы. Смыть все это и забыть? Списать на случайность, на ошибку и на действие постороннего зелья? Нет. Он резко выкрутил кран. Не сейчас. Он не хотел стирать это. Он просто умыл лицо, насухо вытер его грубым полотенцем и натянул шелковые штаны. Ткань была прохладной и скользящей, непривычно нежной на разгоряченной коже. Вернувшись в спальню, он лег на кровать, закинув одну руку за голову. Другая рука лежала на прохладном шелке простыни, пальцы слегка водили по ткани, будто вспоминая другую текстуру — грубую шерсть ее юбки, тонкий хлопок ее трусиков, горячую, влажную кожу под ними. Он смотрел в темноту потолка, где блики от света единственного тусклого факела рисовали смутные, зыбкие узоры. И на его губы, против его воли, наползла улыбка. Не та, что он носил как доспех — язвительная и презрительная. Другая. Лукавая и глубоко довольная. В темноте, как на частном сеансе в запретном магловском кинотеатре, он снова увидел ее лицо. Не то, что было потом — испуганное и полное стыда. А то, что было тогда. Обезумевшее от желания. Раскрасневшееся. С расширенными зрачками, в которых тонул весь мир, включая его. Губы, приоткрытые в немом рыке, мокрые от его поцелуев. Это был образ падения ангела. Или пробуждения демона. И он, Драко Малфой, был и свидетелем, и соучастником, и… причиной? Мысль была странной и непривычной. Но от нее по спине пробежал приятный холодок. Завтра все вернется на круги своя. Она будет избегать его взгляда. Он будет делать вид, что ничего не было. Они будут врагами. Но теперь между ними лежала эта новая, порочная территория. Территория, где она была не Грейнджер-всезнайкой, а голодной женщиной. А он — не Малфоем-насмешником, а… тем, кого она выбрала в своем безумии. Даже если это безумие было случайным обстоятельством. Он закрыл глаза, все еще чувствуя на губах привкус ее кожи, а в памяти — жгучий, дикий свет ее глаз. Забыть? Нет. Это было слишком интересно, чтобы забывать. Слишком… личное. И с этой новой, смущающей мыслью Драко Малфой позволил себе погрузиться в сон, где тени в потолке складывались в образ растрепанных каштановых кудрей.