Совсем ничего общего

Глава 15. Раны Постепенно бешеный гул в ушах стал стихать, уступая место гулу отдалённого замка и тяжёлому, синхронному дыханию. Гермиона почувствовала, как её сердце перестало колотиться о рёбра, превратившись в глубокий, усталый стук. Сил не было ни на что, даже на то, чтобы пошевелиться. Но что-то внутри, тихое и настойчивое, заставило её. Она медленно, будто сквозь густую воду, отделилась от него. Его тело, всё ещё горячее и влажное, сопротивлялось этому расставанию, но в конце концов уступило. Она села на краю стола, её ноги безвольно свесились, а он остался стоять перед ней, его голова была опущена, светлые волосы слиплись на висках. Её взгляд упал на его плечо. На бледной коже чётко проступали длинные, красные, воспалённые полосы. Её следы. Некоторые из них, самые глубокие, сочились тонкими ручейками крови, уже начинавшей подсыхать по краям. Вид этих царапин на его обычно безупречной коже вызвал в ней странную смесь чувств: тёмное, почти животное удовлетворение от оставленной метки и… что-то ещё. Что-то острое, почти болезненное. Она сглотнула, чувствуя, как в горле стоит ком. Не думая, не анализируя, она подняла руку. Её пальцы, такие нежные после недавней ярости, коснулись кожи вокруг ран. Она провела подушечками по воспалённым краям, чувствуя под ними напряжённые мышцы, горячие от адреналина. Затем она наклонилась. Её губы коснулись его кожи рядом с самой глубокой царапиной. Не для поцелуя. Она прижалась к ней чуть сильнее, позволив губам стать влажными, и провела языком по полосе запёкшейся крови. Вкус был металлическим, солёным, живым. Это был его вкус, смешанный с её собственной дикостью. Она не зализывала раны, как это делают животные. И это не было извинением. Это было что-то более сложное. Ритуал. Признание. Акцептация. Она принимала то, что сделала. Принимала боль, которую причинила, и ту боль, что причиняли они друг другу всеми этими годами вражды и неделями страсти. Она как будто пыталась своим прикосновением понять эту рану. Не стереть её, а признать её частью их общей, изломанной истории. Её губы скользнули к другой царапине, и снова лёгкое, влажное касание языка. Она смывала не кровь, а невидимую грязь отчаяния, ревности, одиночества, которые копились в ней весь вечер. Каждое прикосновение было тихим «я здесь». «Я вижу». «Это — мы». Он не шевелился. Не дёрнулся от неожиданности. Он стоял, затаив дыхание, позволяя ей делать это. Его рука медленно поднялась и легла ей на затылок, пальцы запутались в её растрёпанных волосах не как хватка, а как слабое прикосновение, почти благодарность. Когда она наконец оторвалась, на его коже остались влажные, блестящие дорожки, смешавшиеся с кровью. Она посмотрела на него. Её глаза в полумраке были огромными, тёмными, бездонными. В них не было стыда за свой поступок. Была только тихая, уставшая ясность. Он посмотрел на неё в ответ, его серые глаза в тени казались мягче, чем когда-либо. Он не сказал ни слова. Просто наклонился и лбом упёрся в её лоб, закрыв глаза. В этом молчаливом жесте, в этой тихой точке соприкосновения, было больше исцеления, чем во всех словах на свете. Они просто были, дыша одним воздухом, пока холод комнаты не начал пробираться сквозь их разгорячённую кожу, напоминая о мире, который ждал их за дверью. Их ждала уже отработанная схема, доведённая до автоматизма за эти недели. Молча остыть, разойтись в пространстве, собрать разбросанную одежду, одеться — быстро, эффективно, без лишних движений. И затем выйти по одному, с интервалом, чтобы не привлекать внимания. Первым всегда уходил он. Она привыкла наблюдать, как он, отвернувшись, возвращает себе облик Драко Малфоя: поправляет волосы, застёгивает рубашку с той же холодной точностью, с какой варит зелье, и его лицо застывает в привычной маске отстранённости. Её очередь была одеваться уже в одиночестве, в тишине, нарушаемой лишь эхом его удаляющихся шагов. Но в этот раз всё пошло не по плану. Он отстранился, и холод комнаты тут же обступил её, заставив вздрогнуть обнажёнными плечами. Она ожидала, что он тут же примется за свой ритуал. Вместо этого он лишь потянул с пола свои брюки и натянул их, не заботясь о безупречности, просто вернув их в «правильное положение». Затем он наклонился и поднял с пыльного пола свою белую рубашку. Она смотрела, не понимая. Рубашка была смята, на ней отпечатались следы пыли и, возможно, её помады. Он не стал надевать её. Он повернулся к ней и, молча, накинул её ей на плечи. Действие было простым, почти бытовым. Но в контексте их отношений, в этой холодной, заброшенной комнате, оно прозвучало громче любого признания. Тёплая, всё ещё хранящая тепло его тела ткань упала на её кожу, тяжелее, чем её собственное изумрудное платье. Запах — его пот, его кожа, его духи, смешанные с пылью и ею — окутал её, как невидимое объятие. Это было что-то новое. Не функциональный жест, не часть отлаженного механизма расставания. Это был жест… заботы. Защиты. Признания её уязвимости в этот момент. Он давал ей не просто одежду, чтобы прикрыться. Он давал ей свою одежду. Часть себя. Чтобы согреть. Чтобы его запах остался на ней, когда они расстанутся. Гермиона замерла, её пальцы инстинктивно сжали края рубашки, притягивая ткань ближе. Она уткнулась носом в воротник, вдыхая этот сложный, теперь бесконечно дорогой аромат. Глаза её, уставшие и разомлевшие от страсти, вдруг наполнились невыразимой, острой нежностью. Он наблюдал за ней, не торопясь надевать что-либо ещё. Его взгляд, обычно такой острый и оценивающий, сейчас был просто… спокойным. Он позволил ей эту минуту. Позволил ей укутаться в него, прежде чем снова надеть на себя доспехи Малфоя. Только когда она окончательно укрылась в его рубашке, запахнув полы на своей груди, он медленно, уже без прежней спешки, принялся за остальное. Он поднял с пола жилетку с пиджаком, но вместо того, чтобы надеть их, просто бросил их на старый, пыльный стул неподалёку. Ткань бесшумно осела, и этот жест, такой небрежный, такой непривычный для всегда безупречного Малфоя, заставил Гермиону сглотнуть. Внутри неё что-то ёкнуло — тревожное, но странно сладкое предчувствие. Что-то идёт не так. Что он делает? Он не стал объяснять. Вместо этого он развернулся и подошёл к огромному, пустому камину. Огонь, который он разжог ранее, уже почти угас, оставив лишь тлеющие угли и слабое, алое пламя. Драко наклонился, взял несколько поленьев из старой, пыльной корзины и аккуратно подбросил их на угли. Он слегка пошевелил их кочергой, и через мгновение огонь с хрустящим, жаждущим звуком впился в сухое дерево. Пламя взметнулось, высокое и живое, осветив комнату новым, тёплым, пляшущим светом. Искры, как огненные брызги, вырвались наружу и упали на каменный пол, медленно угасая. Он стоял на колене, наблюдая, как огонь разгорается, его профиль был резким в золотом свете, а обычно холодные глаза отражали живые блики. Затем он встал и подошёл к массивному, тёмному шкафу в углу. Дверца со скрипом поддалась. Внутри, в строгом порядке, были сложены старые пледы и покрывала — толстые, шерстяные, вероятно, оставленные здесь десятилетия назад. Он провёл рукой по стопке, его пальцы скользнули по разным тканям, оценивая текстуру. Взгляд его был сосредоточенным, деловым. Наконец, он вытянул два пледа. Один — тёмно-зелёный, почти чёрный, с выцветшим, но всё ещё угадывающимся серебряным узором по краю. Другой — тёмно-бордовый, мягкий, с длинным ворсом. Гермиона молча наблюдала, закутавшись в его рубашку, её босые ноги всё ещё свешивались со стола. Она не понимала, но и не прерывала. Это был какой-то новый ритуал, и она позволила ему вести. Он вернулся к старому дивану. Первым, тёмно-зелёным пледом, он накрыл пыльную, потёртую поверхность, тщательно расправляя складки, как будто готовил ложе. Затем, вторым, бордовым пледом, он накрыл его же сверху, но уже небрежно, бросив его так, чтобы он лежал мягкой, гостеприимной грудой. Закончив, он выпрямился и обернулся к ней. Его лицо в свете огня было задумчивым, лишённым обычной маскировки. Он не улыбался. Но в его взгляде не было и прежней спешки, того вечного нетерпения поскорее вернуться в свою роль. — Холодно, — сказал он просто, как будто это объясняло всё. И, пожалуй, так оно и было. Это был не просто жест согревания. Это была подготовка пространства. Их пространства. На одну ночь. Он ломал их отработанную схему, и в этом нарушении правил было больше интимности, чем во всём их предыдущем сексе. Он предлагал не просто уйти, как раньше. Он предлагал остаться. В тепле, под пледами, в этой заброшенной башне, где для мира они не существовали. И в этой немой, практичной заботе было больше нежности, чем она могла бы вынести, если бы думала об этом. Поэтому она просто смотрела, чувствуя, как что-то тёплое и тяжёлое, совсем не похожее на страсть, разливается у неё в груди, сжимая горло и мешая дышать. Это было похоже на благодарность, но слишком острую. На облегчение, но слишком болезненное. Она сидела, закутанная в его рубашку, держась за полы, как за якорь, и не могла вымолвить ни слова. Её тишина, должно быть, сказала ему больше, чем любой ответ. Он стоял у дивана, его силуэт чётко вырисовывался на фоне пляшущего пламени в камине. — Ты… — голос её сорвался, стал тихим и неуверенным. — Ты хочешь остаться тут? Он не стал смотреть на неё. Его взгляд был прикован к приготовленному ложу, будто он тоже оценивал смелость своего поступка. — Да, — ответил он. Одно слово. Чистое, простое, без колебаний. Как удар молота. «Но…» — мысль пронеслась в её голове, быстрая и паническая. Она вспомнила то своё мимолётное любопытство, то глупое, сентиментальное желание, посетившее её в постели давно. «А каково было бы уснуть и проснуться с ним?» Это была просто фантазия. Неосуществимое, детское желание, которое она тут же похоронила под слоем прагматизма и цинизма. А сейчас… сейчас он сам предлагал ей это. Дал ей это. И от этого предложения становилось страшно. Страх был старым, знакомым. Тот самый, что сковывал её, заставлял выстраивать баррикады из правил и контроля. Этот нелепый, сентиментальный порыв — просто остаться, просто лечь и уснуть рядом — мог разрушить те шаткие, но всё же существующие опоры, на которых держалось всё их «совсем ничего общего». Это могло всё сломать. Сделать их уязвимыми. Дать волю чувствам, которым не должно было быть места. Он не стал ждать, пока её страх возьмёт верх. Не стал ждать, пока она придумает тысячу причин отказаться. Он просто действовал. Драко подошёл к ней. Не спеша, но и не медля. Его руки снова обхватили её, но на этот раз — не для страсти, а для этого нового, нежного захвата. Он поднял её на руки, и она, ослабевшая от эмоций, безвольно обвила его шею, прижавшись лицом к его груди, всё ещё голой. Он отнёс её к дивану. Он не бросил её на приготовленные пледы. Сначала сел сам на край, потом аккуратно уложил её рядом, развернув так, чтобы её спина оказалась прижата к его груди. Затем он сам лёг, притягивая её к себе, обвивая рукой вокруг её талии поверх грубой шерсти пледа. И вот она лежала. Её спина чувствовала твёрдую, тёплую плоскость его груди, его сердцебиение у неё между лопатками. Его дыхание касалось её шеи, смешиваясь с запахом его рубашки, в которую она была закутана. Его рука лежала на ней тяжёлой, защищающей, обладающей. Это было… именно то, чего она так хотела. Нет. Жаждала. Но боялась даже подумать, не то что попросить. Потому что сама мысль об этом казалась непозволительной слабостью. Потому что она боялась, что он отвергнет. Что посмотрит на неё с тем же холодным презрением, с которым когда-то называл «грязнокровкой», и его взгляд разобьёт её на тысячу осколков. Но он не отверг. Он сам это сделал. Он взял её страх, её немое желание и воплотил его в реальность одним простым, властным движением. Она закрыла глаза, чувствуя, как напряжение постепенно покидает её тело, уступая место тяжёлому, умиротворяющему теплу. Страх не исчез полностью, но он отступил, придавленный весом его руки, теплом его тела и немым обещанием этого момента: «Ничего не разрушится. Просто поспи». И впервые за долгое время, с момента той самой ночи в кладовке, она позволила себе просто быть. Без мыслей о завтра, без анализа, без борьбы. Просто лежать в его объятиях, слушать, как потрескивают поленья в камине, и чувствовать, как что-то новое, хрупкое и невероятно важное, пускает корни в тёмной, запретной почве их связи. * * * Посреди ночи Гермиона вздрогнула и открыла глаза. Резкий, холодный укол паники пронзил её: а вдруг это всё был сон? Этот диван, этот камин, его объятия — просто порождение её уставшего, жаждущего утешения сознания. Её сердце бешено заколотилось в темноте. Её сонный, затуманенный взгляд устремился к камину. Огонь уже не пылал, а тихо тлел, отбрасывая на стены и потолок комнаты длинные, пляшущие тени оранжевого и красного. Тепло всё ещё исходило оттуда, осязаемое и реальное. Затем её рука, лежавшая поверх рубашки на ней, нащупала его руку. Она лежала на её талии, тяжёлая, тёплая, живая. Пальцы были слегка согнуты, ладонь прижималась к её животу. Он здесь. Мысль прозвучала в её голове с такой ясной, обжигающей интенсивностью, что перехватило дыхание. Это не сон. Его тепло, его вес, его запах — всё это было настоящим. Она медленно, почти благоговейно, провела кончиками ногтей по его руке, от запястья к костяшкам пальцев, ощущая под ними тонкую кожу, рельеф вен, тёплую шершавость. За её спиной что-то дрогнуло. Он не проснулся полностью, но его тело отозвалось на её прикосновение. Его рука на её талии слегка сжалась, притягивая её чуть ближе. Он издал тихий, сонный звук, похожий на вздох или невнятное бормотание. Нежная, почти неуловимая улыбка коснулась её губ. Она почувствовала, как что-то внутри тает, становится мягким и текучим, как воск от пламени. Без лишних раздумий, повинуясь этому новому, спокойному импульсу, она перевернулась в его объятиях. Это не было резким движением. Она медленно, лениво развернулась, скользя кожей по шерсти пледа, пока не оказалась лицом к нему. Он лежал на боку, его лицо было расслабленно, глаза закрыты. Лунный свет, смешиваясь с отсветами огня, выхватывал из полумрака резкие линии его профиля, делая их не такими холодными, какими они казались при дневном свете. Она приподнялась на локте и, всё ещё полусонная, потянулась к его губам. Это не был поцелуй страсти, не требование, не атака. Это было сонное, нежное прикосновение. Губы её коснулись его почти робко, исследуя, проверяя, не исчезнет ли он. Пахло сном, теплом и им. Он ответил. Не сразу. Сначала его губы оставались пассивными, затем — чуть дрогнули. И тогда он ответил. Так же нежно. Так же неторопливо. Его рука, всё ещё лежавшая у неё на талии, скользнула к её спине, ладонь легла между лопаток, мягко прижимая её плотнее. Его поцелуй был ленивым, глубоким, полным той же сонной интимности. В нём не было привычной жадности, только тихое, уютное узнавание, как будто они делали это тысячу раз. И в этом не было спешки. Торопиться было некуда. Впервые за всё время их странных, порочных встреч не было графика, не было страха быть пойманными, не было необходимости быстро одеться и разбежаться. Была только эта тёплая, тихая ночь, пледы, тлеющие угли в камине и они — двое людей, позволивших себе эту невероятную, невозможную слабость. Она опустила голову ему на грудь, слушая под ухом ровный, сильный стук его сердца. Его рука продолжала медленно, сонно водить по её спине. Они не говорили. Не нужно было. В этой ленивой нежности, в этой новой, непривычной медлительности, было больше откровения, чем во всех их прошлых встречах. Это было не между страстными любовниками, жаждущими выплеска. Это было похоже на то, как спят… вместе. Просто вместе. И для них, со всей их историей, это было чудом более невероятным, чем любая магия в Хогвартсе. Это началось не с яростного порыва, а с продолжения того же, томного ритма. Его рука, медленно скользившая по её спине, нашла край его же рубашки, в которую она была закутана. Он не стал стаскивать её, просто запустил ладонь под ткань, и его тёплые пальцы коснулись обнажённой кожи у самого основания позвоночника. Она вздохнула, прижимаясь к нему грудью, и этот вздох был полным, глубоким, лишённым прежней зажатости. Её собственные руки, ленивые и тяжёлые от сна, начали своё путешествие. Одна осталась лежать на его груди, ладонью чувствуя ровный стук сердца. Другая поползла вниз, по его животу, к линии брюк. Пальцы нащупали пряжку, но не стали торопиться расстёгивать. Они просто водили по ней, по твёрдому ремню, ощущая под тканью очертания его тела, уже пробуждающегося в ответ на эту медленную игру. Он перевернул её на спину, но сделал это плавно, почти незаметно, как будто они просто искали более удобное положение. Теперь она лежала под ним, но он не наваливался всей тяжестью, а опирался на локти, его лицо было прямо над её. В свете угасающих углей его глаза казались тёмными, глубокими, бездонными колодцами. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было голода — было тихое, сосредоточенное изучение, как будто он видел её впервые. Его губы снова нашли её, но на этот раз поцелуй был ещё медленнее, ещё томнее. Он не врывался, а просачивался. Его язык лениво обводил контур её губ, затем скользил внутрь, не торопясь, встречаясь с её языком в неспешном, почти ленивом танце. Каждое прикосновение было растянуто во времени, пропитано ощущениями, которые не смешивались в бурный поток, а перетекали одно в другое, как густой мёд. Его рука под рубашкой медленно, сантиметр за сантиметром, поднималась вверх по её спине, к лопаткам, к шее. Каждое движение пальцев по коже было отдельным событием, вызывающим мелкую, приятную дрожь. Найдя пуговицы, он расстёгивал их, как сложный, но любимый замок, не силой, а терпением. Когда он, наконец, оторвался от её губ, его поцелуи поползли вниз по её шее, к ключице. Они были влажными, горячими, но лишёнными прежней жадности. Он как будто смаковал каждую точку, каждую реакцию её тела. Она выгибалась навстречу, но и её движения были медленными, тягучими, полными той же ленивой грации. Его брюки и её последние остатки одежды исчезли не в порыве, а в серии неторопливых, почти ленивых движений. Казалось, они снимали их с друг друга целую вечность, и в этом не было неловкости, только продолжение этого нового, странного ритуала. И когда он, наконец, вошёл в неё, это было не резким заполнением, а погружением. Медленным, бесконечно глубоким, таким, что каждый миллиметр этого движения отзывался в ней отдельной, яркой волной. Было только нарастающее, неумолимое наполнение, растянутое во времени. Он начал двигаться. Не в быстром, яростном ритме, а в медленном, почти ленивом качании. Каждое движение было глубоким, осознанным, полным. Она отвечала ему в том же темпе, её бёдра поднимались навстречу с такой же томной, выверенной неторопливостью. Это не было стремлением к финалу. Это было пребыванием в самом процессе. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд, которым они обменивались в полутьме, имел свой вес, своё значение. Они не закрывали глаза. Смотрели друг на друга, и в этом взгляде было что-то новое — не борьба, не вызов, а… созерцание. Он видел её, полностью открытую, беззащитную в этой неге, и она видела его — без маски, без спешки, просто здесь, с ней. Их дыхание сплеталось в единый, тяжёлый, тёплый ритм, но он не сбивался, не учащался до неистовства. Он оставался таким же медленным, томным, как и движения их тел. Казалось, так может длиться вечность — этот бесконечный, ленивый танец в тёплом гнезде из пледа, под мерцающий свет умирающего огня, где время потеряло всякий смысл, а единственной реальностью были они — два тела, движущиеся в совершенной, немой гармонии, открывая друг в друге новую, незнакомую, пугающе нежную глубину.