Выбрать его

Рома снова не мог уснуть. Снова из-за паршивых мыслей. Будущее. Оно вырисовывалось всё более поганым. Раньше Рома о нем не думал. Раньше он был слишком мелким, чтобы о таком думать. Не видел ничего дальше своего носа. Раньше не было Антона. А дружить с ним и не сравнивать друг друга – невозможно. Петров ответственный. Петров работает на своё будущее, чтобы образование хорошее получить, московское, и построить себе карьеру. “Не то что ты, Пятифан! Взял бы пример!” – скороговоркой прозвучал учительский голос. Рома скривился. Конечно, Тоша умный и смелый. Не то что он сам, по-видимому трус и идиот. И чувства эти дурацкие… Ненормальные, тошнотворные, омерзительные. Их, словно грязь, хотелось смыть с себя. Забыть, откреститься, как будто ничего и не было. Хотелось всё бросить. Вернуться к прежней жизни, в которой всё было понятно: подколы, драки на переменах и приставания к девчонкам. Когда единственные проблемы – из кого выбить домашку и хватит ли денег на сиги. Хотелось вернуться к тому, что было привычным. Естественным. К самому себе, которого он знал. Хотелось бросить Его. Рома злился. Злился на то, что Антон вторгся в его мир, перевернул с ног на голову. Появился внезапно в их деревне, приковал к себе внимание всей округи и с тех пор всё идёт наперекосяк… Если Рома перестанет с ним общаться, станет его игнорировать, вернётся ли всё на свои места? Представилось, как они проходят мимо друг друга в школьном коридоре. Бяша окликает его: «А куда хвост прячешь, Зайчик?», на па́ру с Ромкой гыкает, а Антон глядит исподлобья недобрым взглядом. И Рома смотрит на него так же враждебно, скаля зубы. От этой картины на сердце стало тоскливо и зыбко. Казалось неправильным. Ровно настолько, насколько неправильными были их чувства. Перед глазами всплывало Тошино лицо. Того Тоши, которого он знал сейчас. Светлого, доброго и улыбчивого. От этой мягкой улыбки в солнечном сплетении начинало щемить, отзываясь всплесками непрошеного болезненного тепла. Рома откинул одеяло в сторону и резко сел на кровати, уперев ноги в пол. Потёр лицо. Он сожрёт себя… Вывернет всё наизнанку и раскромсает, если останется один. Не задумываясь лишний раз, Рома решительно поднялся, накинул ветровку и направился в единственное место, где хотелось оказаться в такие моменты. К человеку, который был причиной всех метаний и одновременно главным источником спокойствия. Единственной опорой в этом проклятом болоте.

🐺🐰🐺

Дорога до дома Тоши обычно занимала полчаса. Сейчас, наверное, было около полуночи. Стояла непроглядная темень, и Рома, который впопыхах не взял с собой совершенно ничего, успешно добрался только потому, что выучил этот маршрут наизусть. Отпечатался уже за столько лет на подкорке памяти. Он остановился под окном, насобирал мелких камушек и стал бросать в стекло, ежась от ночной прохлады. Пускай и было лето, но воздух здесь, неподалеку от леса, всегда был стылым и пробирающим до костей. Неуютным. Рома переминался с ноги на ногу, чтобы согреться, когда по ту сторону окна послышался скрежет. Занавески раздвинулись, замок щёлкнул и показалось Тошино лицо, на котором можно было различить только очки, блеснувшие в свете луны. – Ром? Ты что ли? – Антон пытался говорить не слишком громко, чтобы не разбудить родных. – Ага, – кинул Рома, пожевывая нижнюю губу от нервов. – Я сейчас. Иду. Тоша исчез в глубине комнаты, закрыв за собой окно. Рома побрел к двери. Ждать долго не пришлось, Антон появился почти сразу, впуская его в дом. Как обычно в своей пижаме. Белого цвета в голубую полоску. Или голубого цвета в белую… Неразрешимая загадка. Ясно было только одно: в его возрасте, да ещё и пацанам, западло носить пижамы, но Антону почему-то подходило. Выглядело гармонично, что ли? Рома молча прошел в прихожую, скинул шлепки и повесил ветровку на крючок. – Ты чего, Ром? – тихо спросил Антон, потирая глаза. Его голос немного хрипел ото сна. – Уснуть не могу, – неохотно бросил Рома и направился вверх по лестнице, сразу в комнату Антона, прерывая все дальнейшие вопросы. В тишине раздался скрип половиц, прогибающихся под их шагами. – Тебе что-нибудь дать? – спросил Тоша, когда они оказались в спальне. Рома мотнул головой, садясь на кровать. Только тогда Антон понял, что тот был в домашнем. Нахмурился. Он нередко видел Рому в таком состоянии, но до сих пор не привык. Закрытый, далёкий. Бродил где-то в потёмках собственного разума, и Тоша боялся, что когда-нибудь не сможет вытащить его из капкана мрачных мыслей, затянутого Ромой вокруг себя же самого. – Может, сказать что-нибудь хочешь? – осторожно, прощупывая, поинтересовался Антон. – Да устал я просто. Не насилуй мозг, а, – недовольно отмахнулся Рома, скривив губы. – Давай спать тогда, – вздохнул Антон, закрывая дверь в спальню на замок. Подошёл к окну, боязливо заглянул за штору, отодвинув край. Никого не обнаружив на улице, ощутимо расслабился, перепроверил засов. Задвинут прочно. Кошмары с кровожадным зверьем, вылезающим из лесу по Антонову душу и скребущимся в окно, ушли вместе с детством, а туманный страх и привычка запирать все входы и выходы остались вместе с ним. Рома наблюдал за ним, улегшись на кровать. С неудовольствием отмечал, что эта паранойя, видимо, с Антоном на всю жизнь, и никак ее не выкорчевать. Уже ничего по этому поводу не говорил, просто жаль было. По-человечески. Антон подошёл к кровати, стал ложиться. Рома нервно отодвинулся ближе к стене, напрягся, зубы сжав. Изнутри всё ещё рвался протест. Но Рома пришел, потому что знал, что оттает. Уже таял, когда Тоша так легко к нему придвинулся, пальцы переплел под одеялом. Тяжело сопротивляться, когда перед тобой не образ Антона, искаженный сомнениями и страхами, а он настоящий. Живой, теплый и родной. Тоша устроился на подушке, прикрыл веки. Реально спать собрался. Доверчивый такой, безмятежный. – Как у тебя это получается, а, Тох? – Что? – переспросил Антон, открыв глаза, которые тут же нашли Рому, и сердце сочувствующе сжалось в ответ на боль, отразившуюся на его лице. – Да относиться так спокойно… Ко всему этому, – Рома неопределенно махнул рукой, отводя взгляд. Он чувствовал себя уязвимым. И в этой уязвимости было стрёмно. Антон не стал уточнять. И так понял всё. Трудно было не понять, когда вы обсуждали это десятки раз, а думали об этом – в десятки раз больше. Парень пожал плечом. – Не знаю. Мне же парни не нравятся. Хотя, может, я бы и это принял, – непринужденно проговорил он, игнорируя, как морщился при этих словах Рома. – Но мне нравишься только ты. Оно как-то само получилось. Ты же не чужой мне. Мне на тебя и так не всё равно. Столько раз друг друга поддерживали, выручали. И нам же весело вместе, хорошо так, как ни с кем другим, разве нет? Разве мы не стали выделять друг друга среди остальных с самого начала? Антон прижался к Роме ещё ближе, застыв в паре сантиметров от его лица: так, чтобы глаза в глаза и шепот пробирал по самые внутренности. – Мне хорошо с тобой, – он пробежался пальцами по Роминому предплечью. – Мне нравилось быть для тебя особенным. И думать, что ты тоже для меня особенный. Только теперь у этого есть название. Но мне не казалось это странным тогда, и сейчас не кажется. И не пойму, почему должно казаться. Что изменилось? Рома усмехнулся. Святая наивность. Это даже забавляло – то, что Тоха не понимал очевидных для всех людей вещей, – и тянуло поддеть. – Ты ж вроде не прогуливал, когда нам про тычинки-пестики рассказывали, так чо за вопросы? – сказал Рома, давя лыбу. Тоша по-доброму хмыкнул, ни капли не обидевшись: – Дурак ты, Ромка. – Дурак я, а целоваться хочешь ты. Вот что изменилось. – Потому и дурак, что не понимаешь, что мы можем и без этого, если ты не хочешь. Рома длинно выдохнул, отпуская напряжение. Безобидные поддразнивания задавали лёгкий тон, мысли проветривались что ли и становилось чуточку проще жить. Он прошёлся взглядом по Тошиному лицу, убрал светлый локон тому за ухо. Проблема была именно в том, что он хотел. – А был бы ты девчонкой, Тох, было бы проще, – хмыкнул Рома, перевернувшись на спину и уставившись в потолок. Воображение сразу нарисовало прилежную ученицу с белокурыми косами, сидящую за первой партой и швыряющую в сторону Ромы строгие, неодобрительные взгляды. Как бы ее тогда звали? Антонина? Тоня, наверное. Так больше подходит. Тогда можно было бы пялиться на нее часами напролет, строить влюбленные лыбы, зажимать на переменах и дарить цветы. Можно было бы делать всё то, что он и так делает, только в открытую. Только без вечного мозгоебства и кишащих в голове тараканов. И все было бы тогда за-ши-бись. Рома мечтательно улыбнулся. – А чего это сразу я? – вскинулся Антон, приподнявшись на локте. – Сам девчонкой побыть не хочешь? – Ты как это себе представляешь, Тох? – сквозь смех спросил Рома, задрав брови. – Ты меня видел? Тоша тоже весело улыбался, подхватив настрой. Он поднял взгляд к потолку, словно задумавшись, и ответил: – Вполне представляю. Такая пацаночка, любому втащит и пыхтит больше, чем трудовик. Рома хмыкнул, оценив представшую перед глазами картину: – Ага, а если их ещё совместить, получится тандем похуже Катьки с Полинкой. Они вместе засмеялись. – Мне бы понравилось, – добавил Тоша, смотря на Рому с нескрываемой нежностью во взгляде, мягкой и открытой. – Ты мне любым нравишься, Ром. Рома подавился застрявшим в горле смехом от внезапно возникшей неловкости и слегка пихнул Антона в плечо, попытавшись увеличить дистанцию. – Бля, Тох, завязывай со своей пидорской хренью. Тоше не хотелось так просто сдаваться. Повинуясь запалу, он откинул в сторону одеяло и, перекинув ногу через Ромин живот, сел на его бедра. Наклонился близко-близко, так, чтобы словить выдохи друг друга. Рома вмиг посерьёзнел. Замер, перестав дышать, и не моргая смотрел в Тошины глаза. В образовавшейся плотной тишине было слышно, как тяжело он сглотнул. – А ты поцелуй меня и я перестану. Тогда не по-пидорски будет? Рома еле слышно хмыкнул, где-то на задворках сознания засчитывая подъеб, потому что мысли напрочь выветрились из головы. Потому что взгляд ускакал на чужие приоткрытые губы, а сердце глухо забилось, замедляя ритм. Тоша подался вперёд первым. Маленький шаг, на который Рома бы не решился, но который стал для него спусковым крючком. Он обхватил Тошино лицо за щеки и притянул к себе ближе, впечатывая в свои губы. Они целовались не в первый раз. В третий, если быть точнее. Может, в Тошиных фантазиях таких поцелуев было больше. Может, намного больше – во снах Ромы. Порой он самонадеянно думал, что когда-нибудь сможет привыкнуть. Но сейчас, когда руки не слушались его, оглаживая чужие бока; когда забирались под пижамную рубашку, касаясь голой кожи; когда Тоша выгнулся под ладонью, проехавшись задом по паху, – среди плывущих разрозненных мыслей четко выступала лишь одна. Не привыкнет. Его штырило хлеще, чем от первой выкуренной сиги, выпитой наголяк батиной водки и валяний в снегу после 90-градусной бани. Роме казалось, что он плавится – так сильно пылало его тело, – и Тошины губы были сродни живительной влаги, которую безудержно хотелось испить. И Рома тянулся к ним, брал и хотел ещё. Он резко перевернул их на бок, придавив Тошу к стене. Продолжал напирать и целовать, блуждая пальцами по чужим изгибам, острым и угловатым. Тоша отвечал как мог, сбитый с толку внезапным давлением. Оно выбивало воздух из лёгких, заставляя рвано дышать в мимолётных передышках между настойчивыми ласками. Тело словно само по себе льнуло навстречу жёстким касаниям, и хотелось поддаться искушению. Рома целовал его сам, без промедлений и остановок, и было кощунством лишать себя этого наслаждения, но растущее возбуждение пугало, вынуждая сохранять контроль. Тоша пытался удерживать Рому хоть на каком-то расстоянии от себя, сжимая его плечи, но воздуха становилось всё меньше, а самообладания – тем более. Слабые попытки остановить Рому походили уже больше на формальность, нежели активное сопротивление. Сознание ускользало… Тоша прикрыл глаза, выгибаясь, и только тогда, когда Рома втиснул бедро между его ног, надавив на вставший член сквозь штаны, он протестующе замычал в поцелуй, попытавшись отползти наверх, чтобы уйти от тесного соприкосновения. Острые ощущения подталкивали к той грани, переступив которую Антону будет очень тяжело остановиться, сдержать себя и не начать просить большего, при этом смутно представляя, каким это большее может быть. Но переступать нельзя. Для Ромы это может оказаться слишком… Слишком. А меньше всего на свете Антон хотел отпугнуть Рому, растерять его доверие. Тот на удивление послушался, остановился. Даже отодвинул своё лицо. – Ты х-хоть меру знаешь?! К..как изголодавшийся волк!... – в попытках отдышаться сбивчиво воскликнул Антон, глядя на Рому широко распахнутыми, взволнованными глазами. Рома смотрел на него одержимым, заволоченным мутной пеленой взглядом, тяжело дыша. Почему как? Он и был голоден. Чувствовал себя так, словно сорвался с цепи. И сейчас, глядя на Антона, жадно глотающего воздух, раскрасневшегося и взъерошенного, в полурасстёгнутой и сползшей на плечо рубашке, он отчётливо сознавал, что устал сдерживаться, мучить себя. Антон был красивым. И с ним хотелось сделать что-то страшное. Рома провел носом по его оголенному плечу, шумно вдыхая запах, и огладил рукой бок, спустившись к тазовой косточке. Зарылся лицом в Тошину шею, словно ожидая разрешения: если Антон попросит, то будет чем оправдать себя перед совестью… Антон сглотнул, поворачивая голову в сторону Ромы, аккуратно прошептал: – Тебе неприятно будет, если мы… – Сейчас мне очень приятно, – горячо выдохнул Рома на влажную от пота кожу, отчего Тошины ресницы дрогнули. – Это сейчас, а потом пожалеешь, – не прекращал он, как всегда думая о последствиях за них обоих. – Хочешь, пообещаю, что не пожалею? – Рома поднял взгляд, твердо выговорив: – Обещаю. Тоша промолчал, покусывая губы. – Я тебе когда-нибудь врал, Тох? – Врал. Рома цыкнул: – Это все пустяки, Тош, а это – настоящее. Он обнял Антона за спину, придвигая к себе, и ногой вновь упёрся в его возбуждение, обозначая серьезность намерений. Тоша прикрыл глаза и прерывисто выдохнул, ослабив хватку на чужих плечах, доверившись обещаниям. Он наслажденно потерся об подставленное бедро, издав тихий стон, слегка надрывный и мучительный от остатков постепенно растворяющихся сомнений. Этот звук откликнулся в Роме приливом возбуждения, и он перехватил Тошины губы, нерешительно облизывая. Всё это было странным. Нездоровым каким-то. Паршивым. Особенно, когда Рома ощутил на своем животе еле заметные касания ладони. Мышцы невольно напряглись, и чужие пальцы замерли на пару секунд. Позволять такое было недопустимым. Рома, видимо, был наглухо отбитым, раз не отпихнул Тоху сразу, не кинулся на него с ядовитой пеной у рта и кулаками. Но это ощущалось так, пока об этом думаешь. А когда Антон всё-таки залез рукой ему в трусы, неловко проведя раскрытой ладонью по члену, думать уже не получалось. Рома уткнулся лбом в Тошино плечо, зажмурив глаза, и подался пахом навстречу, увеличивая давление. Выругался, когда Антон обхватил пальцами полностью, задвигав рукой, пока сам заполошно дышал в его макушку. Неудобно вывернутое запястье ныло, а лопатки саднило от вжиманий в холодную стену, но Антон почти этого не замечал, вслушиваясь в Ромино сдавленное мычание, от которого всё внутри трепетало. Неосознанно начал ерзать тазом, желая ответных ласк, и Рома грубо сжал его зад, притискивая к себе вплотную и выбивая из Тоши плаксивый, стыдливый стон. – Ром… – Антон прикусил губу, смутившись от своего жалобного тона. И Рома посчитал, что будет, наверное, говнюком, если получит удовольствие только он один. Если уж дал полапать себя за хуй, будь добр – потрудись тоже. Он резко, пока не передумал, оттянул пижамные штаны вместе с трусами ниже, взялся за чужой член. Тоша дёрнул тазом, сжав свободной рукой Ромин затылок, и судорожно простонал. Рома задвигал рукой в темп, и оба отдались взаимным ласкам, шумно дыша через рот. Иногда у Тоши вырывалось молящее “Ром!..чка..”, и в такие моменты хотелось сделать ему ещё приятнее. Они сорвались на дикий ритм, сжимая друг друга до побелевших костяшек, не слыша ничего за нарастающим шумом в ушах, за безумным биением сердцем. Антон не сдержался первым, согнувшись в Роминых объятьях, и глуша об его плечо протяжный, сладостно-болезненный стон. Он стиснул пальцы особенно сильно, отчего у Ромы потемнело перед глазами, и он остервенело толкнулся в его руку несколько раз, прежде чем тоже кончить. – Твою мать!.. – злостно выплюнул Рома, в порыве чувств укусив Антона за плечо. Они отстранились друг от друга спустя пару минут, тяжело дышащие и вспотевшие. – Ну и пиздец, – вынес вердикт Рома, мельком посмотрев на свою ладонь, вымазанную в сперме. Как и их животы. Как и простынь, и край одеяла… – В тумбочке, – выдохнул Антон, с закрытыми глазами перевернувшись на спину и пытаясь прийти в себя. Рома привстал и потянулся к прикроватной тумбе, повыдвигал ящики и нашел разорванную пачку салфеток. Вытащив парочку, обтер ладонь, потом себя, матерясь каждую секунду. После того, как вытер Антон, сел на кровать, глупо озираясь. – Да брось просто, потом выкину, – пробортал Тоша, которому сейчас было плевать абсолютно на всё, что случалось очень редко. Рома пожал плечами. Ему тоже не хотелось совершать лишних телодвижений. Бросив скомканные салфетки на пол, плюхнулся обратно в кровать, подтянув к себе Антона. Тот улёгся головой ему на грудь, ласково потершись щекой. Рома довольно улыбнулся, словно сытый кот, наевшийся сметаны. И было так удивительно пиздато. Хоть каждый день трахайся и ни о чем не думай. Он посмотрел на Тошу, такого умиротворенного сейчас, с этими завитушками светлых волос, слегка вздернутой верхней губой, и сердце предательски сжалось. Рома стиснул зубы. Не бросит он его. Не потому, что не может. А потому что не хочет. И пускай придется до конца жизни тыриться по углам, лишь бы кто не спалил. Выставлять себя перед всеми ровным пацаном, плюясь в сторону гомосятины, пока залипаешь на губы своего одноклассника. Пускай внутри будет отвратная каша из ненависти, отвращения, стыда и страха, но он его не бросит.        Потому что Тоша стоил всего этого.        Стоил того, чтобы его выбрать.