Golden Brown

                   Небо над Кипящими островами наливалось тяжелым, багрово-серым свинцом. Грозные, мрачные тучи, словно вспоротое брюхо огромного зверя, указывали на скорое пришествие кислотного дождя. Воздух стал плотным, пахнущим озоном и жженой серой — этот запах всегда нес за собой разрушение и меланхолию, заставляя всё живое прятаться в норы. Но Золотой Страж не чувствовал холода подступающей бури. Весь грязный, в перепачканном плаще, с тяжелыми от налипшей тины плечами, он шел к тому, что привык называть своим домом. Под ногами раздавался чавкающий звук слизи и скрип промокшей кожи сапог, но Хантер не замечал этого. В его кармане лежал ключ — маленький, холодный кусок металла, который стоил ему нескольких бессонных ночей и дюжины новых шрамов. На лице юноши сияла почти болезненная, торжествующая улыбка. Глаза, обычно полные тревоги, сейчас горели лихорадочным светом победы. Он бежал, едва не срываясь на бег, по гулким коридорам замка. Каждый шаг эхом отдавался в ушах, пульсируя в такт одной-единственной мысли: «Я смог. Я принес. Я полезен». Он уже представлял себе эту сцену. Тронный зал, погруженный в полумрак, тихий шелест мантии императора и этот момент — когда он протянет добычу на своей дрожащей от усталости ладони. Хантер до боли в костях жаждал этого короткого, снисходительного жеста. Одного кивка головы. Одного тихого «Хорошо, Хантер», которое наполнит его легкие кислородом и заставит забыть о боли в мышцах. Для него это было не просто задание. Это был способ доказать, что его существование имеет смысл. Что он — не просто тень в золотой маске, а кто-то, кто заслуживает того самого тепла, которое Филипп дарил так редко и так расчетливо. Он ворвался в тяжелые двери тронного зала, задыхаясь не столько от бега, сколько от предвкушения. В зале было тихо, лишь где-то в вышине рокотал гром, предвещая первый удар дождя. — Мой император! — его голос, надломленный и звонкий, разрезал тишину. — Дядя, я нашел его! Золотой страж замер, восстанавливая дыхание. Он еще не знал, что за этой минутой триумфа последует долгий, вкрадчивый разговор, который начнет медленно пробивать дно его уверенности, превращая радость в нечто гораздо более сложное и пугающее. Хантер замер в дверях. Звук его тяжелого, рваного дыхания казался кощунством в этой торжественной, тяжелой тишине. С плаща на пол падали сгустки грязи, пачкая безупречный камень. Он чувствовал себя грязным пятном на холсте великого мастера. Филипп не обернулся. Он стоял спиной к трону, рассматривая огромную карту островов. Проклятие сегодня вело себя тихо, но в воздухе всё равно висел тяжелый запах жженой плоти и древней магии. — Ты вернулся, — голос Уиттебейна был ровным и холодным, как лезвие ножа. В нем не было гнева, и это пугало больше всего. — Я приказал тебе оставаться в замке, Хантер. Я приказал тебе восстанавливать силы. Мальчик судорожно сглотнул, делая шаг вперед. Его пальцы, онемевшие от холода и битвы, судорожно сжимали ключ. — Дядя, я... я просто хотел помочь. Я принес его. Кровь Титана. Она здесь. Он опустился на одно колено, низко склонив голову. Он не видел лица Филиппа, но слышал шелест его мантии, когда тот медленно повернулся. Тяжелые шаги императора эхом отдавались в сознании Хантера, пробивая дно его остатков гордости. Император подошел вплотную. Он не взял ключ сразу. Вместо этого он схватил племянника за подбородок, заставляя его поднять голову. Пальцы в перчатке впились в кожу — не до боли, но властно, лишая возможности отвести взгляд. Филипп долго вглядывался в исцарапанное лицо юноши, в его лихорадочно блестящие глаза. — Посмотри на себя, — тихо произнес он, и в его голосе прозвучало нечто среднее между брезгливостью и глубокой печалью. — Ты ослушался меня и подверг себя огромному риску. Неужели ты думаешь, что День Единства стоит того, чтобы я снова остался один, стоя над очередным надгробием? Правая рука императора задрожала. Эти слова ударили сильнее любого заклинания. В них не было сладости, в них была тяжелая, удушающая ответственность за чужое одиночество. — Простите... — прошептал Хантер. — Я не хотел... Филипп лёгким, быстрым движением выхватил ключ из его ладони. Он поднял его к свету, рассматривая на весу, и, заметив глубокую трещину на металле, раздражённо скривился. Его лицо на мгновение исказилось, выдавая истинное отношение к «подарку». Затем он отвернулся, заложив руки за спину, и холодно продолжил: — За подобное самоуправство я должен был тебя наказать. Но так как ты всё же выполнил свою задачу... твое взыскание будет смягчено. Твое усердие искупает твою глупость. В меньшей степени. Твои так называемые друзья из «Дома совы»... — Он сделал паузу, и Хантер почувствовал, как по спине пробежал холод. — Они учат тебя безрассудству. Они называют это «храбростью», но это лишь гордыня. Они не знают твоей истинной природы, Хантер. Только я знаю, как легко ты ломаешься. Только я могу собрать тебя заново из этих осколков. Император развернулся и снова подошёл к юноше вплотную, оценивая его нечитаемым, тяжелым взглядом. Он наклонился к самому его уху, и его голос превратился в вкрадчивый шепот: — Ты — мой огонь, Хантер. Но если ты будешь гореть так ярко и бессмысленно, ты просто превратишься в пепел. А я не хочу тебя терять. Понимаешь? Хантер кивнул, чувствуя, как внутри него разливается то самое ядовитое тепло. Это не была нежная любовь, это была любовь хозяина к своей единственной, самой ценной вещи. И в этот момент Хантеру казалось, что быть «вещью» Филиппа — это высшая честь, которую он когда-либо мог заслужить. — Иди к себе, — Филипп отпустил его, возвращаясь к работе над порталом. — И помни: каждый твой проступок причиняет мне неимоверную боль. Тяжелые створки дверей захлопнулись перед юношей, отсекая холодный, пронзительный взгляд императора. Только сейчас, оказавшись в пустом коридоре, юноша позволил себе выдохнуть. Адреналин, поддерживавший его всё это время, начал стремительно испаряться, оставляя после себя лишь свинцовую усталость и странное, лихорадочное дрожание в пальцах. Он посмотрел на свои ладони. Грязь под ногтями, запекшаяся кровь на костяшках... Монарх был прав. Он был воплощением беспорядка и несовершенства. Каждое слово дяди медленно оседало в его сознании, словно тяжелый ил на дно чистого озера. «Только я знаю, как легко ты ломаешься». «Только я могу собрать тебя заново». Хантер прислонился спиной к холодной каменной стене и сполз по ней вниз. Вместо боли от осознания собственной ничтожности он чувствовал странное, почти экстатическое облегчение. Ему больше не нужно было пытаться быть идеальным — ведь дядя уже знал о его «изъянах» и всё равно не оттолкнул. Это и было то самое ядовитое тепло, о котором он мечтал: его приняли не за его заслуги, а вопреки его ошибкам. Он «расцветал». Но это было странное, ночное цветение — так распускаются цветы на могилах, питаясь пеплом прошлого. В груди Хантера разгорался огонь, который больше не обжигал. Он согревал его изнутри, вытесняя страх перед Днем Единства, страх перед Луз и её друзьями, страх перед самим собой. Если император — его единственный свет, то всё, что находится за пределами этого света, просто не имеет значения. — Я исправлюсь, — прошептал он в пустоту коридора, и его голос прозвучал как клятва. — Я докажу, что достоин этой милости. Он поднялся и медленно побрел к своей комнате, волоча за собой тяжелый плащ Золотого Стража. Каждое движение причиняло боль, но эта боль была ему приятна — она была доказательством его преданности. Добравшись до своей каморки, он не стал зажигать свет. Он рухнул на кровать прямо в доспехах, чувствуя, как сознание начинает путаться. Перед глазами, словно в лихорадочном сне, всплыл тот самый рисунок из дневника Филиппа — золотой луг, залитый солнцем. «Мы пойдем туда вместе», — прозвучал в его голове голос дяди. Хантер закрыл глаза, улыбаясь. Ему казалось, что он уже чувствует запах этого луга — сладкий, одурманивающий аромат цветов, которые никогда не видели бури. Он не знал, что этот запах — лишь галлюцинация, созданная его отчаянным желанием быть любимым. В эту ночь ему впервые не снились кошмары. Ему снился странный сон. Он видел огромный, величественный замок из чистого стекла, полный света и мудрости. И Хантеру не терпелось войти туда. Он хотел увидеть каждую деталь этого совершенного здания.Тогда золотой страж предположил, что именно так выглядит разум императора. Он еще не знал, что он сам поможет человеку взломать эту стеклянную стену. И что за ней он найдет не золотой луг, а выжженную пустыню, усеянную костями таких же «огней», как он сам.