Про любовь, магию и всё такое

      Что общего у ребёнка и моркови? На первый взгляд, конечно же, ничего, но в моей голове эти понятия переплелись достаточно крепко, чтобы разум продолжал вновь и вновь выстраивать логические цепочки. Вот, например, в словах «ребёнок» и «морковь» одно и то же количество букв. Или, например, и дети, и морковка растут. Иногда даже на одних и тех же грядках... По крайней мере, в земле двухгодовалый Морфин поковыряться любит, и я его любовь к садоводству полностью разделяю. Омни, правда, уверен, что сын станет гончаром. Интересно, с чего он это вообще взял, если он даже не видит, чем занимается наш ребёнок и, тем более, не отмывает его от трёхслойной грязи, будто крупную сморщенную мандрагорину?       Размышляя подобным образом, я медленно пью свой чай, закусывая его кубиками сахара, хрустящими у меня во рту с таким звуком, будто я – разукрашенная ленточками лошадка с ярмарки, которую дети закармливают такими кубиками до состояния, когда бедная зверюга начинает откусывать пальцы, лишь бы её оставили в покое. С той лишь разницей, что я зверюга, пока что, сахаром недокормленная, а потому радостно его уплетающая. Сэллоу, сидящий напротив с бокалом сливочного пива, задумчиво тянет его по чуть-чуть, не торопясь – сразу видно, что на второй бокал денег нет. Уже где-то потратил, значит, ебланище... Я, невзначай, пододвигаю ему свою тарелку с печеньем, которое он мне и купил, но он его не замечает.       – Знаешь, Омни говорит, что признавать свои болезни – уже полдела! – заявляет он. Я кисло улыбаюсь.       – Да-да-да, слышали. Но, во-первых, ему это как-то не слишком помогает бросить курить, а, во-вторых, как, по-твоему, называется болезнь, когда хочется сажать морковь?       – Паранойя.       – Паранойя?..       – Ты неконтролируемо боишься, что запасы еды закончатся, и сажаешь морковь! – выдаёт Сэллоу, наконец, замечая печенье и откусывая от него кусочек. – Спасибо!       Зачем я его кормлю? Толку – как от флоббер-червя, а всё туда же! Умничает...       – Нет, этого боишься ты. А я просто ни о чём другом думать не могу.       – М-м-м... – тянет он, булькая пивом. – А, может, это мысли, чтобы маскировать другие мысли? Те, которые тебе не хочется, на самом деле думать?       – На меня свои проблемы не перевешивай, я тебе не вешалка, – я демонстративно стряхиваю пыль с плеча. – Я б такой ерундой и не подумал заниматься!       – А о чём, если подробно, ты думаешь?       Как бы ему сказать, чтоб не расстроить? Я задумчиво обвожу указательным пальцем ободок чашки, и та противно скрипит.       – Вот мы с тобой сейчас говорим, да? А я сижу и думаю, время от времени: «Ящик-то я на солнышко прям поставил. Оно, вродь, и хорошо... А, вродь, жарковато, стоило в тень переставить...». И это меня мучает. Я беру в руку ложку, но то и дело тру её пальцами, будто землю стряхиваю. И представляю, как почву в ящик засыпаю или как семена замачиваю...       – Прямо во время разговора?       – Прямо во время разговора.       Лицо у Сэллоу становится такое, будто я превратил его любимые домашние туфли с мехом наружу в пару пушистых акромантулов соотносимого с его одиннадцатым с половиной размера. Я миролюбиво протягиваю ему ещё одну печенюху, но бывший сокурсник брата смотрит на меня с нарастающим подозрением:       – Ты про морковь сейчас думаешь, да?       Тц! И зачем только рассказал? Я громко вздыхаю и допиваю чай в пару глотков.       – Надоел ты мне, Сэллоу. Да и дела у меня... Бывай, что ли? Печенье сам доедай.       – Морковь сажать пошёл? – острит, скалясь, зельевар, но мой оскал, мальчик, поширше будет.       – Отъ-е-бись.       – Что Омни обо всём этом думает? Или ты скрываешь от него свой порочный роман?       Я икаю от возмущения, и чай, возвратившись в рот, каким-то неведомым образом попадает мне в нос. Я давлюсь и складываюсь пополам, не зная, кашлять мне или чихать. Сэллоу заботливо протягивает мне под стол свой носовой платок. Ладно, побег, пока что, придётся отложить...       – Помер, что ли? – когда я заканчиваю отчаянно сморкаться, спрашивает он, постучав по столешнице. Я выглядываю из под неё.       – Не дождёшься! – сев ровно и хрустнув шеей, я взмахиваю палочкой, очищая платок. – Знает всё Омни, знает. И не одобряет.       – Естественно!       – Да-да, весьма ожидаемо от него...       – Я тоже не одобряю.       – Подмазаться пытаешься? – щурюсь я, пытаясь сложить платок в как-бумажный-но-хлопковый кораблик.       – С чего бы, если его тут нет? – Сэллоу подпирает щёку. – Где его потерял, кстати?       – Дома он, с ребёнком.       – Ага. Он дома, а ты по всяким злачным заведениям шляешься?       Я поджимаю губы и кидаю ему в лицо скомканный платочек.       – В том-то и дело! Я сюда не прохлаждаться пришёл, а спрашивать у тебя совета, что мне делать, если я третий день почти не сплю и только и делаю, что сажаю блядскую морковь!..       – Пойти домой, лечь и поспать.       – ...Но ты, разумеется, сразу решил, что я тут с тобой поболтать по душам припёрся! И Омни туда же! Думает, что я бросаю на него ребёнка и прячусь от родительских обязанностей на грядках!..       – Ах, у тебя ещё и грядки, помимо ящиков, есть?..       – ...Но я очень люблю Морфина и хочу проводить с ним время, вообще-то! – не унимаюсь я, пылко доказывая Сэллоу, что морковь в мою жизнь привёл сам дьявол. – Проводить время по-настоящему, а не галлюцинировать про урожай моркови! Я схожу с ума...       Сэллоу вздыхает.       – Тяжело тебе... Ну, проводи время пока так, не «по-настоящему». Понемногу втянешься и станет легче...       – Я не хочу представлять вместо сына пучок моркови!!!       Мне, без шуток, плакать хочется. Зельевар выкатывает на меня глаза.       – Ты и таким занимался?..       – Нет! Но, кажется, это со мной вот-вот случится! Вчера, когда я его укладывал, я рассказывал ему вместо сказки порядок посадки моркови! – я хватаюсь за голову. – Кажется, я физически чувствую, как это во мне прогрессирует...       – Может, тебя прокляли?       – Кто?! У меня соседей-магов нет. Риддлы, разве что?       – А это разве не магглы, которые за рекой живут?..       – Магглы. Только, во-первых, они нам дальние родственники, а, во-вторых, Эмеральд....       – Кто? – Сэллоу морщится, как сушёный чернослив. – Я всех твоих знакомых в жизни не упомню!       – Это не знакомый, это родственник, – поясняю я. – Малфой, короче.       – Малфои породнились с Гонтами?! Ого-го! – присвистывает Сэллоу. – А кто говорил, что Малфои, все до одного, – поганые грязнокровки, разбавляющие кровь и недостойные учиться на Слизерине?       – Последнего я не говорил. Слизерин ваш – та ещё помойка, туда любой сброд принимают, – отмахиваюсь я. – Малфоям там самое место. А что до грязнокровок... От слов своих не отказываюсь, но ты забыл, что у меня дядя обручён с нашим бывшим профессором ЗоТИ?       – Я забыл, что у тебя есть дядя, – признаётся Сэллоу.       – Поразительно, что ты жрать, срать и дышать не забываешь! – фыркаю я. – Короче, у дяди, Малфоя и их Лестрейнджа есть сын, Эмеральд. Кузен мой. Так вот, кобрёнок вздумал нашего Риддла учить чёрной магии.       Зельевар давится крошками печенья.       – Нахера?!       – Да влюбился в него, когда к нам в гости приходил, и узрел его случайно на мосту. И всё – благородство в жопе заиграло. «Я не могу вступать в отношения с человеком, который мне не может ничего противопоставить!». Тьфу! Какого Мордреда он такой гриффиндорец?       – Даже не знаю, Мар, даже не знаю... – тянет Сэллоу. – Может, семейное это у вас?       – Меня не замай, я амбициозен, хитёр и... – я щёлкаю пальцами, подбираю слова. – Вот это всё, что там нужно!       – Да-да, добр, отзывчив и отважен, – кивает изрядно надоевший мне собеседник, и я пинаю его под столом ногой. – Я знаю.       Хочется пнуть его ещё разочек, но смысла в этом будет столько же, сколько от ещё одного ящика под морковь. Я возмущённо задираю нос.       – Короче, Эмеральд научил Томаса Виктора Риддла какой-то дряни, так что болиголов у них на кладбище мне уже не пособирать. Кусаться стал, зараза. И уроки свои он продолжает – весь в отца!       – Малфои все ебанутые, – со знанием дела кивает Сэллоу. – Взять того же «воинствующего колдуна»!       – Не бери. Сдох – и слава Мерлину, – качаю головой я. – В любом случае, никакое это не проклятие. Я просто рехнулся. А с чего вдруг – не пойму.       – Семейное, может?       – Пошёл я, Сэллоу, у меня морковь колоситься от тебя начала...       – Стой! – бывший сокурсник брата берёт меня за руку. – Ну, морковь и морковь, в конце концов. Сажай себе на здоровье...       – Да никакого здоровья уже на эту морковь не хватает! Я её и днём, и ночью...       – А ты сажай. Потом надоест.       – За месяц не надоело!       – Потом надоест, – с нажимом повторяет Сэллоу. – Я тебя хорошо знаю: на месте тебе не сидится, так что рано или поздно ты от неё устанешь.       – А если Омни от меня раньше устанет?!       – Да когда Омни от тебя уставал?! – зельевар сердито встаёт из-за стола. – Всё, надоел! Я сейчас пойду домой и пошлю тебе сову со снотворным. Будешь по флакончику перед сном выпивать.       – Можно сразу по три?       – Марволо Гонт!!!       Я виновато поднимаю руки. Сэллоу сурово смотрит на меня.       – Ты ещё ребёнка кормишь! Нельзя. Я и так бы тебе не дал, но раз уж тебя штормит... На месяц хватит. Денег не надо.       – Ты щедрый парень, ты знаешь?       – Я парень, который не любит пустых благодарностей! – высокомерно заявляет Сэллоу.       Когда этот-то змеёнок вырасти успел? Ещё недавно, кажется, воду в чашках поджигал, а теперь всё, серьёзный стал! Пф!       – Молодые люди, давайте я вам за счёт заведения повторю? – внезапно предлагает хозяйка, и мы оба киваем. – А то, слышу, туговато вам приходится, бедненьким!       Я, конечно, «молодой человек» с натяжкой – двадцать восемь уж стукнуло, да и Сэллоу в свои двадцать пять «молод» едва ли. Больно уж за шесть лет его дементоры потрепали, но за лесть спасибо. Да и от лишней чашечки чая я не откажусь...       Домой я возвращаюсь под вечер, полный чаем до краёв. Чёрт меня дёрнул, конечно, пить его столько, но остался я, в целом, довольным. И, едва заступив за калитку и набросив на неё чисто символическую бечёвку, которой та крепится за забор, я иду проверять оставленный на солнце ящик. Морковь в нём, похоже, чувствует себя отлично, и я, окунув лейку в бочку с дождевой водой, принимаюсь поливать мою маленькую рассаду...       – Кхе-кхе.       Оминис подходит сзади, наставляя на меня свою палочку.       – Марволо, – голос у него не громкий, но злой, – ты знаешь, который час?       – Который? – невинно спрашиваю я, прижимая к себе лейку. – Я тебе печений принёс, кстати!       – Одиннадцатый, – брат тяжело вздыхает и протягивает руку. Я вкладываю в ту мешочек с сахарным печеньем. – Мгм... И где, скажи на милость, ты так задержался?       – Да я искал, кто меня из города подвезёт, а в Литтл-Хэнглтон, как назло, никому было не надо...       – Во сколько ты ушёл из... где ты там печенье жрал? – продолжает допрос Оминис. Я морщусь.       – Не будь женой, милый. В шесть я вышел, в шесть...       – В какие шесть?!? – взвивается брат, и трава вокруг его босых ног покрывается инеем. – Почему так поздно?!       – Мне шесть раз бесплатно доливали чай!       Брат обескуражено наклоняет голову.       – Шесть! Как?       – Хозяйке, кажется, стало меня жалко после того, как я рассказал про морковь... Она даже дала мне пару садоводческих советов!       – Теперь и люди эту твою хуйню поддерживают?!? – Оминис хватается за сердце. – А Себастьян что сказал?       – Обещал мне бесплатное снотворное... – я виновато шмыгаю носом.       – ОМерлинмой! Ну хоть немного со мной рядом поспишь!       На самом деле, живём мы, как правило, очень дружно. Душа в душу, можно сказать. Но морковь испортила ВСЁ! Она влезла в мою жизнь, разрушив ту хуже, чем мог бы разрушить алкоголь или пристрастие к гашишу и опиуму. Оминис до последнего был на моей стороне, но сам я был на стороне моркови, и теперь даже он с горестным видом отворачивался от меня...       – Прости меня, Омни!!!       Я отшвыриваю лейку и, упав на колени, хватаю его за тощие ледяные лодыжки. Он устало вздыхает.       – Ещё б я на тебя сердился, несчастный...       – Прости, я не хотел тебя огорчать!       – Ты не огорчил. Ты меня без ужина оставил, – брат качает головой, а потом чуть улыбается. – Но печенье это исправит.       – Ты не ел?       – Ты ж только на Мора еды сделал!       Так вот, чего он такой злой! Проголодался, бедняжка... Я поднимаюсь с земли и принимаюсь его целовать. Брат молча жуёт печенье.       – Ты решил съесть меня вместо своей моркови?.. – хмыкает он.       – К дьяволу морковь! – я кусаю его в шею. – Пошли, состряпаем тебе чего-нибудь. Мор спит?       – Спит, конечно.       Дома, к моему неудивлению, видны следы бесплодных попыток уложить змеёныша: перевёрнутые вещи, потрёпанный гримуар, раскиданная стопка стиранного белья и детёныш, сидящий в нём и беззвучно ковыряющий какую-то ветку вилкой. Увидев меня, мальчик прикладывает палец к губам и делает большие глаза. Я отрицательно качаю головой – пособничать против брата в одиннадцатом часу вечера я ему не дам.       – Не хочу расстраивать... – я обнимаю Оминиса за плечи, – но он не спит.       – Да как?!?       Клянусь, если бы я не удержал его, разрушений было бы в два раза больше. Покраснев до корней волос, братец вымучено сопит, вытаращившись в пустоту. Я утешающе целую его в лоб.       – Всё-всё, я сам его уложу. Пройдёшься тут Репаро? И, может, ещё на место бы всё разложить...       – Мгм, – коротко отвечает брат, хмуро поднимая палочку.       – Пошли, полуночник, – я закидываю сына на плечо, и тот, счастливо вцепившись пальчиками в мои волосы, крепко прижимается ко мне.       – У-у-у! – радостно тянет он, а затем добавляет на парселтанге: – Папа!       – А на человеческом, значит, не можем? – хмыкаю я, поднимаясь наверх.         Комната у Морфина есть, но он ещё мал, да и кормлю я его, так что спит он пока с нами. По мне так, он уже достаточно большой, но Оминис в нём души не чает (особенно, когда сыт), так что у сына есть в нашей кровати своё место. Вот на него-то я и кладу непослушного малолетку.       – Всё, носом к стенке. Мы скоро придём, – говорю я, накидывая на него одеяло. Морфин хмурит бровки.       – К вам хочу!       – Мне папу надо покормить.       – Зачем?       Иногда мне кажется, что Морфину всё равно на других. Может, это, конечно, возраст такой, но в такие моменты я нахожу слова хуже, чем брат: ему на это маленькое чудище душевных сил хватает. Ещё бы! Не он же девять с половиной месяцев таскал его внутри и терпел все пинки в мочевой пузырь и печень крохотными пятками! И за соски его не кусают... Надо срочно завести второго, и чтоб сам рожал!       – Потому что он хочет кушать, – говорю я.       – Ну и что? – шипит сын.       – А то, что я его сейчас задобрю, и он, когда вернётся, может быть, тебе сказку расскажет, – объясняю я. В терминах выгоды будущий слизеринец соображает хорошо. – И вообще, давай на человеческом говорить.       – Из-ред-ко, – по слогам, с чисто отцовской интонацией раздражённого высокомерия, идущего на немыслимые уступки простым смертным, сообщает он. Оминис, мать твою, Гонт, это всё – твоё воспитание!       Чмокнув сына в лоб, я возвращаюсь вниз. Брат, уже умудрившийся навести порядок, сидит в кресле, вытянув ноги к камину, и дремлет. Сейчас бы быстренько сходить и переставить ящики с морковкой... Я даю себе по лбу за эту мысль и принимаюсь варить кашу. Кашу Омни любит. Особенно если добавить в неё мёда, орехов...       «Морковки».       Да далась мне эта морковь! Я разливаю кашу по мискам, и ровно в этот момент в окно кто-то стучит. Чудом не уронив котелок в миску, я грязно бранюсь себе под нос, и иду открывать. На подоконнике меня ждёт навьюченная зельями сова: на ней буквально висит большая дорожная сумка с чарами облегчения, в которой я обнаруживаю помимо флакончиков немного яблок, плитку хорошего горького шоколада и ещё тёплый кренделёк. С ума сойти! Где Сэллоу нашёл под вечер крендель, да ещё и свежий?! Я благодарно ерошу сову по пёрышкам и, забрав сумку, несу на стол. Брат начинает шевелиться.       – Кто-то стучал?.. – он трёт слепые глаза и выглядит так умилительно, что я не могу не фыркнуть.       – Сова в окно. Снотворного мне принесла. И кренделёк нам. Будешь?       – Я сейчас всё буду.       Половина кренделя со стаканом молока, яблоко и четверть плитки шоколада... Только скормив это брату и протянув ему миску с кашей, я обнаруживаю на дне сумки записку от Сэллоу. Из неё я узнаю, что и шоколад, и крендель были для меня (последний он даже сам испёк), но это меня не слишком огорчает. Пусть шлёт еду на двоих, раз вообще берётся слать, иначе огребёт пучок морковок в посылке. Немытых.       Правда, благодаря его зельям, засыпаю в этот раз я на редкость хорошо – так хорошо, что сплю аж до обеда, и, проснувшись, иду полоть грядки.       Грядки мои, грядочки... Я увлечённо роюсь в земле, любуясь ярко-рыжей морковкой. Чем она мне так приглянулась вообще? Тем, что растёт она с волшебными удобрениями на редкость быстро? Или тем, что она такая яркая? Или просто так? Задумавшись, я выдёргиваю одну спелую морковку за другой...       – Мар? Мар? – зовёт брат. – Ты опять тут?       – Угу...       – Слушай, не мог бы ты... Мар? Куда ты?..       Погружённый во всю ту же задумчивость, я собираю целый пучок моркови и, глядя на неё, возвращаюсь в дом. Морфин сидит у камина на оленьей шкуре и доедает кашу, которую я сварил с утра на него. Я прохожу мимо, к умывальнику.       – Марволо? – Оминис следует за мной. – Ты слышишь меня вообще?       – Угу...       – Что ты делаешь?       Я молча отмываю морковь от земли до тех пор, пока она не принимает ярко-рыжий цвет. Брат хватается за голову       – Ты её моешь?.. Мар, пожалуйста, перестань, поговори со мной!       – Угу...       – Ты меня не слышишь!       Я несу морковь на стол и, взяв нож, срезаю зелёные верхушки. Потом тщательно счищаю кожуру...       – МАРВОЛО ГОНТ, ОБРАТИ НА МЕНЯ ВНИМАНИЕ!!!       Брат стоит, впившись обломанными ногтями в деревянную столешницу, отчего на той остаются глубокие следы. Детёныш растерянно поднимает на нас голову. Ещё бы! При нём Омни ещё ни разу так не орал... Я продолжаю чистить морковь.       – Да что с тобой? Ты в порядке?!       – Угу...       Если бы я мог, я бы вообще не отвечал, но оставлять слепого брата без ответа для меня немыслимо. Тот, однако, заводится только сильнее:       – Никакое не «угу»! Ты НЕ в порядке!       Я режу самую маленькую морковь на четыре дольки, а потом, взяв одну, подсаживаюсь к Морфину.       – Поешь?       Ребёнок растерянно смотрит на морковь, а потом суёт ту в рот и сосредоточенно жуёт. Оминис, умолкнув, прислушивается.       – Вкусно?       – Вкуш-ш-шно... – по-человечески бормочет Морфин. – А ещ-щ-щё ес-с-сть?       Я отдаю ему оставшиеся дольки. Ребёнок принимается увлечённо хрустеть ими.       – Омни, слышишь? Он её ест! Это было не зря! – счастливо заявляю я. Брат устало прикрывает глаза.       – ОМерлинмой...       – Ты не понимаешь! Он её ест! Мне есть, для чего её сажать!       Я радостно замираю, раскинув руки и тяжело дыша, будто выполнил не бог весть какой акробатический трюк. Оминис, склонив голову, прислушивается.       – Не понимаю, – наконец, устало заявляет он. – Но, если ты рад, я рад тоже. А ещё нас сын начал говорить по-человечески.       – Сплошная польза! – горячо подтверждаю я. – Теперь у меня есть цель!..

***

      – И чем всё кончилось?       Сэллоу сидит в одном из наших кресел и неспешно тянет второй стакан огневиски с чаем, подвернув под себя ногу и подперев щёку рукой. Оминис, пьющий рядом третий стакан огневиски без всего, закатывает слепые глаза.       – О, если б оно закончилось!       Я, глотнув из своего единственного стакана чая, качаю головой.       – Кончилось, кончилось. Всё, что взошло, я Мору уже скормил. Сейчас на подходе последняя партия. Больше сажать не буду.       – Как так? – удивляется Себастьян. – Почему?       – Отпустило, – я жму плечами. – Просто взяло и отпустило.       – Да, теперь он маниакально ворует с почты марки, – фыркает Оминис.       – И это пройдёт, – со спокойствием царя Соломона произносит Сэллоу.       Они хихикают на своём, сокурсничьем, а я задумчиво смотрю в свою чашку. У детей и моркови есть ещё кое-что общее: и те, и другие требуют внимания.       И, скорее всего, любви.