Семь недель и три дня

Тьма резко сменилась яркими лучами холодного солнца Нод-Края. Итэр поднял руку к глазам, загораживая этот раздражающий свет. Голова раскалывалась, сознание путалось, блуждая где-то далеко от тела, а перед взглядом предстали размытые образы снующих на периферии людей. Воспоминания, больно отдававшиеся пульсацией по всей черепной коробке. Лаборатория, Слуга, остальные и кто-то ещё, что-то ещё... – Проголодался? У нас есть... Голос женщины, стоявшей позади, раздался резко, громко, неприятно. Итэр обернулся и только успел уловить, как она чуть отшатнулась от него, уловить озадаченность в её взгляде. Попытался натянуть на себя свою фирменную нежную улыбку, но рот сковала гримаса удивления. Пара кадров, как в плохо склеенном фильме начинающих режиссёров Фонтейна, и теперь он задаёт себе неудобные вопросы. Что за семья, кто все эти люди, почему он в Нод-Крае? К горлу подкатила тошнота, он отошёл к перилам площадки и посмотрел вниз. Всматривался долго, пока голова не закружилась. Хотелось вывернуться прямо на тусклые цветы в клумбочках за оградой, но он сдержался и зажмурился. – Так не нравится это место? – раздалось где-то рядом, практически в голове. Он распахнул глаза в такт резкому хлопку, глитчу, поразившему всё пространство вокруг, и развернулся туда, откуда, по его ощущениям, исходил голос. Дотторе стоял поодаль от него, рассматривая цветы у прилавка, нежно касаясь лепестков пальцами, облачёнными в тонкую ткань перчаток. Непомерно высокий на фоне застывших вокруг людей. И там, в лаборатории, был Дотторе, непомерно высокий на пьедестале своего творения, вычурно точный, прозрачный в своих пафосных движениях. Его фигура как-то смазано повернулась к Итэру, а тот всё так же чувствовал, как его тело сковало, смяло в искусственном пространстве. – Значит, нужно что-то другое. Дотторе плавно взмахнул рукой, и последнее, что уловил Итэр, – это громкий, разрывающий пространство вокруг щелчок.

***

– Я тут недавно слышал, что критики, проанализировав множество историй, наконец-то пришли к выводу, что злодеями по сюжету часто оказываются люди, которые неустанно трудятся и упорно стремятся к прогрессу. – Ведь ты на самом деле ищешь не друзей, а семью. Они об этом знают? – Видишь, я не такой, я забочусь о тебе.

***

Сколько он уже здесь? День, месяц, год? Итэр перестал задавать вопросы, перестал мучить, истязать своё тело бесполезными размышлениями, просто отдался, согласился. "Присоединяйся к моему эксперименту, и в качестве награды я помогу тебе завершить это бессмысленное путешествие и покончить с этой борьбой" Любимые слова Итэра, застрявшие где-то на подкорке. Конечно, поначалу он сопротивлялся, пытался вырваться за пределы странного искажённого купола, нависшего над исследовательским центром, но не мог избавиться от чувства, что ему приятно свободно парить в небесах, не быть скованным землёй, обязательствами перед остальными. Пытался убить Доктора, но каждый раз ловил на себе его умилительный взгляд. "Печальная попытка", – говорил он, отражая в словах и глазах всё своё разочарование. И Итэр сдавался, сначала кривясь, а затем тихо ухмыляясь, вёл эту игру уже потому, что отпускал чувство долга. Злодей и был злодеем. Дотторе неустанно трудился над Итэром и упорно стремился к прогрессу в их взаимоотношениях. Герой больше не был героем, потому что злоупотреблял нападениями со спины. И герой не трудится и не стремится к прогрессу лишь потому, что не знает, что ждёт его в конце пути кроме гибели, а лишь берёт на себя обязательства по дороге к неизбежной смерти. А у Итэра была цель, и Дотторе наглядно показывал её ему. Цветочное поле, их маленький звёздный кораблик с Люмин, всю эту, по сути, детскую надежду вновь обрести семью. Дотторе поощрял каждый всплеск гнева, грусти и разочарования Итэра по отношению к нему и к себе. Казалось, что внешний мир давно разрушился и сгнил под эгоизмом населявших его цивилизаций, а Итэр не сдался, он прогнулся под обстоятельства, приняв свою роль в эксперименте Дотторе. Он больше не герой, а Доктор больше не был для него злодеем. Сколько он уже здесь? Год, десятилетие, век? Но время, за которое он понял мысль Дотторе, казалось бесконечно долгим, и Итэр иногда винил себя за свою медлительность. Послушно шёл по холодным, обшитым металлом коридорам исследовательского центра, раздевался догола, обнажая тело и душу перед Доктором, впитывал в себя его изучающий взгляд, его чёткие, выверенные касания, такие же холодные, как и все лабораторные помещения, в которых они бывали. Дотторе лелеял его. Ему казалось, что он вкладывал всю нежность, на которую был способен, в свой лучший экспериментальный образец, доведённый его же речами до совершенства пассивности во всей её красе. Даже в первые разы, когда он во всех смыслах овладевал телом Итэра, у того не возникало вопросов. Всё, что он делал, было так чисто, стерильно, что выглядело как настоящий эксперимент – никакой грязи и излишней пошлости, только тихие стоны, как если бы он вводил ему широкую иглу в руку, что, собственно, и проделывал, когда надо было собрать биоматериал с Сошедшего. Любой биоматериал, начиная от крови и заканчивая семенем. Не доверял собирать всё это ни одной холодной расчётливой машине, кроме себя, нежно обхватывая ослабленное какими-то веществами тело своими руками, оглаживая, как лепестки тусклых цветов, проверяя, улавливают ли они тепло его рук сквозь тонкую ткань перчаток. И если цветы не могли ему ответить, то Итэр льнул в ответ к его прикосновениям, наверное, единственный такой отчаянно милый в жизни Зандика. Единственный любимый экспериментальный образец. Сколько он уже здесь? А может, его здесь и не было? Всё, о чём успел подумать Дотторе, когда посмотрел на клинок, торчащий из его груди, – это о лениво одолевавшем его разочаровании. Злодеи тоже были способны на мечтания. И навязчивые грёзы, в которых Доктор утопал последние часы, проведённые с неустанно отпирающимся Путешественником, снова откликнулись трещиной где-то в его так называемой душе, если он и мог предположить её существование. Настоящих учёных, а именно таким себя Дотторе и считал, мало волнует разбитое и проткнутое мечом сердце от неразделённой любви. Это было больше похоже на обиду за неразделённую и отвергнутую точку зрения, обиду, которую он тщательно скрыл под своей маской. Если бы Итэр продвинул руки за рукоятку, порезался о лезвие и вошёл бы пальцами в рану, которую сам и создал, то почувствовал бы холодно переливающуюся по сосудам кровь живой плоти. Это, наверное, было последней надеждой и мечтой Дотторе. Но эксперимент был провален, а любимый образец оказался обычным картонным героем, блуждающим по своему бесцельному пути. И Дотторе на одно мимолётное мгновение перестал быть злодеем, потому что с раздражением для своего неустанно исследующего разума отметил, что больше не хочет трудиться и стремиться к прогрессу.