Белые ночи на двоих

*Прошло полгода*

Зима в Петербурге всегда уходит неохотно, огрызаясь ледяными ветрами и грязным месивом под ногами, но в этом году апрель ворвался в город неожиданно дерзко. Снег на плацу академии растаял, обнажив серый асфальт, который Саша теперь знала до каждой трещинки. Теперь Александра Волкова уже не была той растерянной первокурсницей, которая вздрагивала от каждого окрика. Она полностью вросла в ритм системы: научилась ценить редкие минуты тишины, отточила шаг до автоматизма и привыкла к тому, что её жизнь расписана по минутам. Форма стала её второй кожей, а устав — фоновым шумом, который больше не пугал. Субботний полдень застал их в самом сердце города. После душных аудиторий и казённых стен Невский проспект казался взрывом красок и звуков. — Ты сегодня подозрительно молчаливая, — заметила Мария, перехватывая руку Саши поудобнее. Они шли вдоль канала Грибоедова. Мария была в лёгком бежевом тренче, с распущенными волосами, которые на весеннем солнце отливали чистым золотом. Саша, сменившая форму на кожаную куртку и любимые джинсы, зажмурилась от яркого света. — Просто привыкаю к отсутствию эха, — улыбнулась Саша. — В академии каждый звук отражается от стен, а здесь он просто... улетает в небо. Маш, посмотри, как свет падает на Спас на Крови. Кажется, если я сейчас достану планшет, я просто не смогу остановиться. Мария тихо рассмеялась, и этот звук, такой домашний и родной, окончательно стер остатки казарменного напряжения.— Планшет подождет. Сегодня у нас по плану «терапия Петербургом». Кофе, долгие разговоры и ни слова о криминалистике. Договорились? — Договорились, — кивнула Саша, прижимаясь плечом к Марии. Они остановились на одном из мостиков. Внизу, по освободившейся ото льда воде, уже сновали первые прогулочные катера. Саша смотрела на город и ловила себя на мысли, что теперь видит его иначе. Не как турист или вольный художник, а как человек, который знает цену этой мирной суете. — Знаешь, — тихо сказала Саша, глядя на отражение облаков в воде, — полгода назад я думала, что академия меня сотрет. Что я стану просто функцией. А сейчас я понимаю... Она не стерла меня. Она просто сделала рамку для картины более прочной. Чтобы то, что внутри, не рассыпалось. Мария внимательно посмотрела на неё, и в её глазах промелькнула та самая гордость.— Ты повзрослела, Саш. В твоих линиях — и в жизни, и на бумаге — появилась уверенность. И мне чертовски нравится эта твоя новая сила. Ветер с канала принёс запах весны — влажной земли, первой зелени и того особого петербургского воздуха, который бывает только в апреле. Впереди были целые сутки свободы. Сутки, где не будет подъёмов в шесть утра, где форма будет аккуратно висеть в шкафу, а единственным важным делом станет выбор сорта кофе в маленькой кофейне на Малой Конюшенной. Саша вдохнула полной грудью. Она была курсанткой, она была художницей, и она была любима. И в этом весеннем Петербурге, залитом солнцем, всё наконец-то было на своих местах. Шумный Невский остался за дверью, когда они нырнули в уютное тепло «Теремка». Здесь пахло жареным тестом, топлёным маслом и домашним уютом — запахи, которые в курсантской столовой были такой же редкостью, как и улыбка капитана Кудашёва. — Сударыни, чего изволите? — бодро поприветствовал их парень за стойкой. Саша невольно выпрямила спину, на секунду превращаясь в курсанта, но тут же расслабилась, поймав лукавый взгляд Марии.— Нам, пожалуйста, два «Ильи Муромца», — распорядилась Мария, — и чай с чабрецом. Большой чайник. Они устроились у окна, за которым бесконечным потоком текла петербургская толпа. Саша с наслаждением стянула куртку.— Боже, Маш... Блины. Настоящие. Без алюминиевых подносов и алюминиевой каши, — она прикрыла глаза, вдыхая аромат. — Рассказывай, — Мария подпёрла подбородок ладонью, внимательно глядя на Сашу. — Что там на фронтах учёбы? Зубов всё так же лютует? — Зубов теперь меня называет «наш официальный представитель по связям с прекрасным», — усмехнулась Саша, разрезая горячий блин. — После того как моя стенгазета к 8 Марта заняла первое место по всему главку, он даже разрешил мне хранить краски в кабинете. Представляешь? Мария тихо рассмеялась.— Это успех, Волкова. Считай, ты завербовала самого принципиального замполита академии. — А Кудашёв... — Саша начала поглощать блин. — Знаешь, он на прошлой неделе подошёл ко мне на плацу. Я думала, опять за бляху орать будет. А он посмотрел на мои наброски в блокноте и говорит: «Волкова, ты вот тут тень неправильно положила. У нас в карауле свет с другой стороны падает». Я чуть не упала. Оказывается, он в молодости тоже рисовал. — У каждого сурового капитана есть свой скелет в шкафу, — улыбнулась Мария. — Чаще всего этот скелет — несбывшаяся мечта. Хорошо, что ты напоминаешь им о ней. А как Вика? Она всё так же штурмует твой телефон сообщениями? Саша вздохнула, отпивая чай.— Вика в сво ём репертуаре. У неё новое агентство, теперь они организуют свадьбы для каких-то невероятно богатых людей. Зовёт нас в гости на майские. Говорит, что, если я не приду, она пришлёт за мной лимузин прямо к воротам академии. Представляешь лицо дежурного? — Представляю лицо начальника академии, — парировала Мария. — Давай всё-таки без лимузинов. У нас на майские свои планы. Я, кстати, хотела тебе сказать... распределили график отпусков. В июле у меня две недели. Саша замерла с вилкой в руке.— Июль? Маш, это же... это же мои летние каникулы! — Именно, — Мария накрыла ладонь Саши своей. — Так что готовь свой планшет и самые лёгкие платья. Я подумала, может, уедем подальше? Туда, где нет ни формы, ни отчётов, ни питерского дождя. Саша смотрела на Марию, и в этот момент шумный «Теремок», люди за соседними столиками и даже суровые будни академии отошли на второй план. Впереди была весна, впереди было лето, и самое главное — у них было это «мы», которое за полгода службы стало крепче любого гранита на набережной. Когда с блинами было покончено, а чайник опустел, Питер встретил их мягким вечерним светом. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая крыши домов в тёплый медный цвет. — Поехали домой? — тихо спросила Мария, когда они вышли на набережную. Саша кивнула, чувствуя, как приятная усталость разливается по телу. Домой. Слово, которое за эти полгода приобрело для неё особый вес. Это была не просто квартира, это была территория, где заканчивалась юриспруденция и начиналась жизнь. В машине пахло знакомым парфюмом Марии и кожей салона. Когда они вывернули на Каменноостровский, Саша вдруг встрепенулась:— Маш, я видела, что Белла Исламовна всё-таки закончила ремонт? Вика скидывала фото, там теперь просто не узнать всё. Мария улыбнулась, плавно перестраиваясь в потоке машин.— Видела. Более того, я заезжала туда на прошлой неделе за кофе. Белла Исламовна просила передать тебе привет и сказала, что твой эскиз, который ты набросала на салфетке в день нашего знакомства, она вставила в рамку и повесила над барной стойкой. Саша рассмеялась, вспоминая тот день. Кафе Беллы Исламовны — маленькое, уютное место на Невском, где стены всегда пахли кавказкой кухней. Именно там, стоя на карачках у стены, Саша когда-то впервые увидела женщину с рыжими волосами и стальным взглядом, которая перевернула её мир. — В рамку? Серьезно? — Саша хихикнула. — Там же была просто пара линий. Я тогда так разволновалась, когда ты на меня посмотрела, что рука дрогнула. — Белла говорит, что в этом и есть искусство — поймать момент, — Мария завернула в переулок и припарковала машину. — Она полностью сменила интерьер. Но оставила стену, которую расписывала ты. А ещё теперь там много зелени, латунные светильники и очень крутая отделка под старый кирпич. Она назвала это «пространством для тех, кто умеет ждать». Давай зайдём к ней? По моим расчётам, она сейчас там. Саша замерла, глядя на знакомую вывеску, которая теперь светилась мягким лимонным светом. Сердце предательски ёкнуло — как в тот самый первый раз.

Саша поняла, как соскучилась по Белле Исламовне. Её какой-то материнской любви и заботе, которой она каждый раз окутывала девушку. Вроде и чужой человек, но такой домашний и заботливый. Саша хотела бы в перерывах забегать сюда, но расстояние не позволяло. Но теперь она хотела бы это исправить, хотя бы сейчас, когда уже освоила новый темп жизни.

— Прямо сейчас? — Саша поправила куртку, внезапно почувствовав себя всё той же девчонкой с испачканными в краске пальцами. — Я же... я же не готовилась. — А к Белле не нужно готовиться, — Мария заглушила мотор и повернулась к Саше, мягко коснувшись её ладони. — Забыла, что ли, её? Идём. Когда они толкнули тяжёлую дубовую дверь, звон колокольчика утонул в звуках этнической музыки и аппетитном аромате. Интерьер действительно преобразился: тяжёлые портьеры исчезли, уступив место панорамным окнам и обилию живых растений, которые свисали с потолка, словно в тропическом саду. Но главное — стена. Саша невольно задержала дыхание. Та самая стена, которую она расписывала несколько месяцев назад, стоя на коленях и не замечая ничего вокруг, осталась нетронутой. Белла Исламовна бережно вписала её в новый лофт-дизайн, подсветив каждый изгиб линий направленными софитами. — Вай, посмотрите, кто пришел! — из-за стойки, сияя белозубой улыбкой и поправляя яркий платок на плечах, вышла хозяйка. Белла Исламовна стремительно подошла к ним и обняла обеих сразу, обдав запахом дорогого табака и кардамона. — Сашенька, деточка, как ты повзрослела! Плечи-то, плечи как развернулись! Сразу видно — государственная служба, — Белла отстранилась, любуясь Сашей. — А глаза всё те же. Горят. — Белла Исламовна, у вас тут невероятно, — выдохнула Саша, оглядываясь. — Я думала, вы всё закрасите... — Закрашу? — Белла всплеснула руками и повела их к стойке. — Ты с ума сошла! Это же душа моего заведения. Люди приходят, смотрят на твою стену и спрашивают: «Кто это сделал?». А я отвечаю: «Одна очень талантливая девочка». Саша густо покраснела, а Мария лишь качнула головой, пряча улыбку. Белла Исламовна указала на ту самую рамку над полками с элитным коньяком. Там, под стеклом, действительно покоилась салфетка с торопливым наброском — профилем Марии. Пару линий, резкий изгиб губ и тот самый «стальной» взгляд, в котором Саша тогда прочитала свой приговор и своё спасение. — Садитесь на свои места, — распорядилась хозяйка, указывая на угловой столик, который теперь был окружен кадками с монстерой. — Сейчас принесу вам мой новый авторский чай и хачапури, которые только что из печи. Никаких возражений! Вы не клиенты, сегодня вы — моя родные. Когда Белла упорхнула на кухню что-то проконтролировать, Саша опустилась на стул и ещё раз посмотрела на салфетку в рамке:— Маш, посмотри на ту салфетку... Я тогда даже не знала твоего имени. Просто рисовала силуэт, который не давал мне дышать. Мария села напротив, и в полумраке кафе её глаза казались янтарными.— А я смотрела на тебя и думала: « Что эта девчонка делает на полу в моем любимом кафе? И почему мне так хочется подойти и проверить, не замёрзли ли у неё руки?». Саша улыбнулась, глядя на свою роспись на стене. В этот момент Белла Исламовна вернулась с подносом, и вечер наполнился теплом, смехом и воспоминаниями о том дне, когда искусство и закон встретились в маленьком кафе на Невском. Белла Исламовна вернулась с подносом, на котором дымились два хачапури по-аджарски — идеальные «лодочки» с ярко-желтым желтком, дрожащим в центре расплавленного сыра. Рядом стоял тяжёлый глиняный чайник, от которого исходил пряный аромат чабреца и лесных ягод. — Ешьте, девочки, ешьте, — приговаривала она, ловко расставляя тарелки. — В вашей академии небось кормят так, что душа сохнет. А здесь — жизнь! Сашенька, ты макай корочку в желток, вот так... Хозяйка на мгновение задержала руку на плече Саши, и в этом жесте было столько материнского тепла, что у девушки защипало в глазах. Белла Исламовна всегда чувствовала грань — когда нужно пошутить, а когда просто помолчать. — Маш, — Саша отломила кусочек хрустящего теста, — посмотри на ту лампу над нами. Латунь так мягко отражает свет на твоё лицо. Если бы у меня сейчас был уголь, я бы нарисовала тебя. Мария, которая до этого сосредоточенно размешивала сахар в чае, подняла голову и, хихикнув, улыбнулась своей самой редкой, «домашней» улыбкой.— Только не на салфетке, пожалуйста. Давай оставим официантам хоть немного бумаги для заказов. — Знаете, что я вам скажу? — Белла Исламовна облокотилась на стул, не собираясь уходить. — Ко мне вчера заходил один важный человек, из комитета по культуре. Долго смотрел на твою стену, Саша. Спрашивал, не хочу ли я её «обновить». Я ему сказала: «Дорогой, эту стену рисовали любовью, а её обновить нельзя. Её можно только беречь». — Белла Исламовна, вы просто изумительная, — сказала Саша. — Спасибо, что сохранили это. Для меня это... как якорь. Когда в академии совсем прижимает, я вспоминаю это место. — А теперь у тебя есть не только стена, но и это пространство, — Белла Исламовна обвела рукой зал. — Приходи сюда всегда, когда захочешь снять маску курсанта. Здесь ты просто Саша. Моя художница. Они сидели в этом уютном коконе ещё долго: обсуждали, как Вика чуть не сорвала открытие нового бутика, потому что флористы привезли не те лилии; смеялись над тем, как Белла Исламовна воевала с дизайнерами за каждый сантиметр Сашиной росписи. Когда пришло время уходить, Питер уже окончательно погрузился в синие сумерки. Воздух стал прохладным, пахнущим большой водой и весенней свежестью. Они остановились около дома Марии. Дорога до квартиры заняла всего пятнадцать минут, но для Саши это время было наполнено уютным молчанием. Когда они вошли в квартиру, Саша привычным жестом бросила рюкзак в угол и прошла к окну. Петроградка засыпала, мерцая окнами старых доходных домов. — О чём задумалась? — Мария подошла сзади, обняла девушку за талию и положила подбородок на плечо. — О том, что завтра снова «подъём» в шесть утра, снова Кудашёв будет искать пылинки на моих плечах, а Зубов — требовать эскизы для новой агитации... Но сейчас мне на это наплевать. Сейчас у меня есть это окно, этот город и ты. Мария развернула её к себе, её глаза в полумраке комнаты казались почти чёрными.— У тебя есть гораздо больше, Саша. У тебя есть сила оставаться собой там, где всех пытаются сделать одинаковыми. Саша улыбнулась, запуская пальцы в рыжие волосы Марии.— Значит, я — секретное оружие академии? — О, ты даже не представляешь насколько, — прошептала Мария, сокращая расстояние между ними. Мария медленно провела ладонью по щеке Саши, спускаясь к шее, где на бледной коже отчетливо билась жилка. Этот ритм — быстрый, лихорадочный — вторил тому напряжению, которое они обе несли в себе весь этот длинный день. — Идём, — тихо повторила Мария. Они не стали включать свет в спальне. Хватало того призрачного сияния, что пробивалось сквозь шторы от уличных фонарей. В этом полумраке очертания предметов размывались, оставляя место только чувствам. Саша стояла неподвижно, пока Мария медленно, почти ритуально, снимала с неё одежду. Каждое высвобожденное из-под ткани пространство кожи мгновенно отзывалось на прохладный воздух комнаты, а затем — на обжигающее тепло рук Марии. Когда Саша осталась полностью обнажённой, она почувствовала себя непривычно беззащитной и одновременно невероятно свободной. — Ты такая красивая, Саш, — прошептала Мария, касаясь пальцами линии её талии. Она отстранилась на секунду, чтобы скинуть платье. Когда она вернулась в объятия Саши, их кожа соприкоснулась — шёлк и жар, нежность и сталь. Саша потянула Марию на кровать, и они рухнули в прохладную глубину простыней, которые тут же начали согреваться от их тел. Мария опустилась ниже, её поцелуи становились всё более властными и нетерпеливыми. Она ласкала Сашу медленно, со знанием дела, исследуя каждый изгиб. Когда её губы коснулись груди Саши, та прерывисто вздохнула, выгибаясь навстречу, и пальцы её судорожно впились в плечи Марии. — Маш... пожалуйста, — сорвалось с губ Саши. Мария поднялась, нависая над ней. В её глазах, обычно таких строгих и холодных на работе, сейчас горело тёмное, неистовое пламя. Она вошла глубоко и уверенно, заставляя ту на мгновение забыть, как дышать. Ритм их движений нарастал, становясь созвучным бешеному стуку сердец. Саша чувствовала каждое движение женщины внутри себя — это была не просто страсть, это было физическое воплощение того самого доверия, о котором они говорили в кафе. Саша закинула голову назад, их волосы разметались по подушке рыжими и русыми прядями. Она отвечала на каждое движение, вкладывая всю ту энергию, которую ей приходилось сдерживать в стенах академии. Воздух в комнате казался густым и наэлектризованным. Когда волна наслаждения накрыла их, Саша закричала, впиваясь ногтями в спину Марии, и этот крик был криком освобождения. Всё — Кудашёв, Зубов, караулы, уставы и стычки с девочками — рассыпалось в прах. Они долго лежали в тишине, сплетясь руками и ногами, прислушиваясь к тому, как выравнивается дыхание. Саша чувствовала на своей коже капельки пота и тяжесть тела Марии, которая была для неё самой приятной ношей в мире. Этой ночью Саша спала без сновидений. Ей не нужны были образы, когда рядом была живая реальность, пахнущая лавандой и любовью. Впереди был ещё день, а потом вечером она снова вернётся в общежитие, будет новая неделя борьбы. Но сейчас, в этой тихой спальне, она была абсолютно, безраздельно счастлива. Утро воскресенья началось с мягкого света, пробивающегося сквозь плотные шторы. Саша проснулась первой, но не спешила открывать глаза. Она прислушивалась к мерному дыханию Марии рядом, впитывая каждую секунду этой тишины. Здесь, в этой постели, мир был простым и понятным. Здесь не нужно было доказывать своё право на индивидуальность — оно признавалось безоговорочно. — Ты уже не спишь, — не открывая глаз, прошептала Мария, и её рука лениво скользнула по талии Саши, притягивая её ближе. — Считаю минуты, — призналась Саша, поворачиваясь к ней. — До того момента, как реальность снова постучит в дверь. Мария открыла глаза, и в их глубине всё ещё плескалось то тепло, которое они делили ночью.— Реальность подождет. У нас есть ещ ё полдня. Саша улыбнулась. Она чувствовала себя обновлённой. Через час они уже сидели на кухне. Саша, облаченная в огромную рубашку Марии, сосредоточенно рисовала на планшете, пока та варила кофе. — Смотри, — Саша развернула экран. — Это то, как я вижу мир сейчас, — тихо сказала Саша. — Ты — это фокус. Всё остальное — просто фон. Мария долго смотрела на рисунок, а потом подошла и крепко обняла Сашу за плечи.— Пообещай мне одну вещь, Волкова. — Какую? — Что, когда ты наденешь лейтенантские погоны, ты не перестанешь так видеть мир. Не дай системе размыть твои собственные очертания. — Обещаю, — Саша прижалась щекой к её руке. Оставшееся время до вечера пролетело слишком быстро. Заезд к Белле Исламовне стал финальным аккордом. Белла Исламовна, увидев их, снова расцвела, накормила Сашу так, будто та собиралась в полярную экспедицию, и на прощание сунула ей в карман куртки горсть домашних конфет. — Для твоих подружек, — подмигнула она. — Скажи им, что это от доброй феи с Невского. Пусть подобреют. Дорога к академии была наполнена уютным молчанием. Когда машина остановилась у знакомого КПП, Саша глубоко вздохнула. — До субботы? — спросила Мария, глядя на неё с той самой смесью гордости и нежности. — До субботы, — кивнула Саша. Она вышла из машины и чётким шагом направилась к дежурному. На КПП её встретила Петрова — та самая, с которой у Саши были вечные трения. — О, Волкова вернулась, — буркнула Петрова, принимая увольнительную. — Опять светишься, как начищенная бляха. Что, художникам закон не писан? Саша посмотрела на неё, и вместо привычного раздражения почувствовала лишь лёгкую жалость. Она достала из кармана конфету от Беллы Исламовны и протянула её опешившей сокурснице. — Держи, Петрова. Это от доброй феи. Говорят, помогает от плохого настроения. Не дожидаясь ответа, Саша зашагала в сторону расположения. Впереди была поверка, Кудашёв и учебники. Но внутри неё, под грубой тканью формы, всё еще горел свет латунных ламп и пахло лавандой. Саша была курсанткой, она была художницей, и она знала: её личный устав — самый прочный в этой академии. *** Неделя после возвращения из увольнения выдалась на редкость злой. Питер накрыло ледяным дождем, который превращал плац в зеркало, а настроение капитана Кудашёва — в пороховую бочку. Он цеплялся к каждой мелочи: к неровному строю, к недостаточно громкому «здравия желаю», к малейшему пятнышку на полу в расположении. — Волкова! — рявкнул он на утреннем осмотре, остановившись прямо перед Сашей. — Опять в облаках витаем? Почему взгляд не в затылок товарищу, а в бесконечность? Рисовать собрались? Саша вытянулась, глядя сквозь него. Внутри неё, как защитный барьер, стояло воспоминание о тепле Марии и запахе кофе у Беллы.— Никак нет, товарищ капитан! Изучаю обстановку! — Обстановку она изучает... — проворчал Кудашёв, но, не найдя к чему придраться в её идеально отглаженной форме, проследовал дальше. В общежитии стычки с девчонками тоже не утихали. Петрова, развернув конфету от Беллы, сначала долго подозрительно её разглядывала, а потом, распробовав вкус настоящего шоколада и орехов, как-то притихла. Конфликты не исчезли, но в них пропала былая острота. Сашу больше не задевали их подколки. Единственная, с кем пока она нашла стопроцентное взаимопонимание, из её соседок по комнате – Кати Сафоновой, Жени Петровой и Сони Соколовой — была Соня. Катя и Женя были москвичками, а Соня приехала из Ярославля. С ней у Саши было больше всего общих тем – всё-таки их родные города располагались рядом.

Вечерами в методическом кабинете Саша работала над новым заказом Зубова — огромным стендом «Герои нашего времени». Это была кропотливая работа, требовавшая точности, но Саша находила в ней отдушину. Телефон, лежащий в кармане, вибрировал от коротких сообщений Марии: «Проверка, сплю по четыре часа. Держись, маленькая бунтарка. Пятница уже близко».

В четверг вечером, когда Саша заканчивала портрет одного из ветеранов академии, дверь кабинета открылась. Она ожидала увидеть Кудашёва с очередной проверкой, но вошел майор Зубов. Он подошел к стенду, долго молчал, а потом перевел взгляд на Сашу. — Знаешь, Волкова... — он поправил очки. — У тебя эти герои не на иконы похожи, а на людей. С усталостью в глазах, с морщинами. Это... сильно. Комиссия будет довольна, но я доволен больше. Ты молодец. — Спасибо, товарищ майор. — Ладно, заканчивай. Завтра после пар — генеральная репетиция выпуска старших курсов, ты в оцеплении. Постарайся не замёрзнуть. Пятница тянулась бесконечно. Стоять в оцеплении на пронизывающем ветру, когда ледяная крошка летит в лицо, было настоящим испытанием. Но Саша стояла неподвижно, как гранитное изваяние. Она смотрела на выпускников — серьёзных, в новой форме, с блестящими лейтенантскими звездами — и впервые по-настоящему осознала: скоро и она будет на их месте. И этот путь она пройдет до конца. Когда вечером объявили список увольняемых, Саша не удивилась, услышав свою фамилию. Она честно заработала эти выходные.

Суббота. 14:00.

Знакомая машина притормозила у ворот. Как только Саша оказалась внутри, она почувствовала, как броня курсанта осыпается с неё. Мария, приобняв девушку, поцеловала в висок. — Давай съездим в «Подписные издания»? — предложила Саша. Мария кивнула, переключая передачу.— Отличный вариант, сама планировала туда зайти, — она плавно вырулила со стоянки. Пока они ехали в сторону Литейного проспекта, Саша рассказывала о своих соседках. О том, как Соня из Ярославля вчера тайком подкармливала её домашним вареньем, пока они зубрили уголовку, и как москвички Катя и Женя перестали кривить носы, увидев эскизы Саши для стенда, в отличии от остальных сокурсниц. — Знаешь, Маш, — Саша смотрела на пролетающие мимо фасады, — кажется, они начали понимать, что я не блатная. Просто академии нужны и художники тоже. И теперь они в восторге от моего блога. Соня даже теперь просит нарисовать портрет её мамы. — Люди всегда тянутся к свету, Саш, —ответила Мария. — А в тебе его сейчас столько, что хватит на всю твою академию. В «Подписных изданиях» было именно так, как Саша помнила: уютный гул голосов, высокие стеллажи до самого потолка и тот особый петербургский интеллигентный хаос. Оставив Марию у полки с мемуарами великих юристов, Саша нырнула в отдел литературы по искусству. Она долго перебирала альбомы, вдыхая запах бумаги. Её пальцы коснулись тяжёлого тома с репродукциями Врубеля. Она открыла его наугад и замерла — «Демон сидящий». — Нашла что-нибудь? — Мария подошла сзади, заглядывая через плечо. — Смотри, — Саша указала на картину. — Это как наша служба. На Кудашёва похоже. — Покупай, — Мария, хихикнув, достала карту. — Считай это моим вкладом в твое психическое здоровье. И возьми ещё те блокноты, я видела, как ты на них смотрела. После книжного они зашли в маленькое кафе на втором этаже магазина. Сидя у окна с видом на Литейный, попивая крепкий раф, Саша чувствовала, как внутри неё окончательно воцаряется мир. — Маш, — Саша вдруг посерьёзнела, — я сегодня на плацу, когда стояла в оцеплении, смотрела на лейтенантов. У них такие лица... как будто они знают какую-то тайну. Ты тоже её знала, когда выпускалась? Мария отставила чашку и внимательно посмотрела на Сашу.— Тайна простая, Саш. Она в том, что форма — это не ты. Это работа. А ты — это то, что оста ётся, когда ты её снимаешь. Те лейтенанты, которые этого не понимают, быстро выгорают. А те, кто хранит внутри себя своего «художника», «читателя» или ещё кого-нибудь, — те остаются людьми. — Давай ещё походим по магазинчикам тут в центре? – Саша, допив кофе, потянулась, разминая спину. До конца первого курса оставалось около двух месяцев. Майское солнце заливало плац, но для Саши Волковой этот свет померк в один вечер. Конфликт зрел давно: пока весь курс изнывал на строевой подготовке, Саша, благодаря своему таланту, проводила часы в методическом кабинете, работая над стендами к финальной проверке. Для многих это казалось «льготой», а не трудом. Зачинщицей стала курсантка Новикова — резкая, физически сильная девушка, которая не упускала случая задеть Сашу. Столкновение произошло в бытовке. Новикова с двумя подругами зажала Сашу у стеллажей.— Что, Волкова, опять «творческий угар»? — Новикова вырвала из рук Саши папку с эскизами. — Давай посмотрим, как ты будешь рисовать без своих драгоценных пальчиков. В завязавшейся стычке Новикова резко толкнула Сашу. Та не удержалась на кафеле и, падая, попала рукой в проем металлической секции стеллажа. Новикова, вместо того чтобы отпустить, навалилась сверху. Раздался отчётливый хруст. Саша вскрикнула, прижимая правую руку к груди. Первыми на шум ворвались её подруги. Соня Соколова буквально отшвырнула Новикову от Саши, встав перед ней.— Только попробуй ещё раз к ней подойти, я тебя сама под трибунал подведу! — прошипела обычно спокойная Соня. Сафонова и Петрова действовали как слаженный механизм. Катя бросилась к дневальному вызывать медика. Диагноз был суров: перелом лучевой кости со смещением. Для Саши это стало катастрофой. Утром в расположении было слышно, как летают мухи. Зубов был в бешенстве. — Вы понимаете, что вы наделали?! — орал он. — Вы не просто сослуживца покалечили, вы подставили всё подразделение перед комиссией! Это позор! — Зубов расхаживал перед строем. — Мы готовим будущих офицеров, а получаем уличных хулиганов! Новикова, вы понимаете, что вы сделали? Вы лишили курс возможности достойно представиться на итоговой комиссии! Позор целого факультета. Капитан Кудашёв, верный своей жёсткой дисциплине, на удивление не стал кричать. Он просто вывел взвод на плац и объявил:— Нарушение уставных правил взаимоотношений, повлекшее средний вред здоровью... — цедил он. - Курсант Новикова отстранена от занятий и помещена в изолятор. Мною подан рапорт на её отчисление без права восстановления. За сокрытие конфликта и неоказание помощи весь взвод лишается увольнительных до конца учебного года. Коллективная ответственность. Мария узнала о случившемся через час после того, как Сашу привезли из травмпункта. Поскольку родители Саши были далеко и не имели возможности оперативно приехать, именно Мария числилась в личном деле как доверенное лицо, ответственное за курсантку в экстренных ситуациях. По словам дежурного, Мария приехала в академию через сорок минут после звонка. На ней было тёмное пальто с поднятым воротником, но от одного её вида дежурный на КПП вытянулся в струнку так, что хрустнули позвонки. Женщина не спросила, как пройти, — она знала этот путь слишком хорошо. Разговор в кабинете Зубова начался за закрытыми дверями, и дневальный, стоявший на посту в коридоре, позже клялся, что в жизни не слышал такой тишины. Мария не кричала, но её голос просачивался сквозь дубовую обшивку двери. Дневальный рассказал девочкам (шёпотом в курилке, а Саша курила, хоть и старательно скрывала это от Марии): — Сначала было тихо, ну, знаете, как перед грозой. А потом я услышал голос Князевой. Она чеканила каждое слово, будто гвозди в крышку гроба забивала. Слышу: «...вы понимаете, что у вас под носом калечат людей?!». Зубов что-то там промямлил про «неуставные отношения», а она как отрезала: «Это не отношения, Виктор Сергеевич, это уголовщина. Перелом со смещением — это средний вред здоровью. Вы хотите, чтобы завтра здесь работала комиссия по факту вашей халатности?». Потом в кабинете что-то грохнуло — то ли кулаком по столу, то ли стул отодвинули. А Князева : «Новикова завтра же должна исчезнуть из списков академии. Без права восстановления.» Зубов пытался вставить слово про коллективную ответственность, но она его просто раздавила: «Коллективная ответственность — это когда взвод не спит, потому что один не заправил койку. А когда одну девочку втроём в бытовке ломают — это ваш провал как педагога и офицера. Чтобы ни одна из этих... «пособниц» Новиковой даже на метр не подошла к Волковой». — Когда дверь кабинета наконец распахнулась, Зубов выглядел так, будто только что вышел из-под допроса — бледный, с выступившим на лбу потом. Князева вышла следом. А следом и Кудашёв, который был ниже травы и тише воды. Она поправила перчатки, и её взгляд упал на меня. Я едва не забыл, как дышать.        *** Чтобы не сорвать сроки сдачи стендов, Зубов официально закрепил Соню, Катю и Женю за методическим кабинетом. Теперь они стали «руками» Саши — она диктовала композицию и смешивала краски левой рукой, а подруги воплощали её идеи на ватмане. Кудашёв лично проверял, ворча при этом, что «инвалиды ему во взводе не нужны». Вечера в методическом кабинете превратились в работу настоящего штаба. Саша с зафиксированной в гипсе правой рукой сидела во главе стола, а Соня, Катя и Женя сосредоточенно выполняли её указания. — Женя, бери кисть потоньше, здесь нужен контур, — командовала Саша, аккуратно придерживая край ватмана левой рукой. — Соня, не жалей охры, нам нужен глубокий цвет, а не этот бледный песок. Девочки работали до отбоя, и в этой совместной работе их дружба ковалась быстрее, чем на плацу. Новикова, ожидавшая решения комиссии в изоляторе, стала для взвода призраком прошлого. Коллективное наказание — лишение увольнительных — сплотило курс вокруг Саши: теперь все видели, что она не «отдыхает» в кабинете, а пашет на износ. В один из таких вечеров в кабинет заглянул Кудашёв. Он молча прошелся вдоль сохнущих плакатов, задержался у портрета ветерана, который Саша набросала левой рукой, и сухо кивнул:— Неплохо, Волкова. Для левши — почти профессионально. Завтра в десять утра за вами заедет машина — поедете в госпиталь на контрольный снимок. Сафонова, сопроводите её. Когда наступили долгожданные выходные, которые Саша впервые проводила в расположении из-за гипса и запрета на увольнения, её телефон завибрировал.

«Выйди на балкон третьего этажа»,

Пришло короткое сообщение от Марии.

Саша, накинув куртку, вышла на балкон, выходящий на тыльную сторону академии. Далеко внизу, за забором, стояла знакомая машина. Мария прислонилась к капоту, скрестив руки на груди. Она не могла зайти внутрь, не привлекая лишнего внимания к их связи в такой острый момент, но она приехала просто постоять рядом. Мария подняла голову и увидела Сашу. Женщина медленно поднесла руку к визирю воображаемой фуражки, положив вторую руку на голову. Саша улыбнулась, прижав загипсованную руку к сердцу. В этот момент она поняла: два месяца до конца курса пролетят незаметно. У неё есть её «руки» в лице подруг, её «щит» в лице Марии и её собственная воля, которую не сломать никаким переломом. Она была готова к сессии. Она была готова к жизни.