Отстой: Лёд

Время? После 3000 года. Местоположение: бывшая Россия. Сектор «Заброшенный Цех», он же — «Бетонка».       — Ва-а-А-А-А-а-ань! — голос Любки пробился сквозь тонкую фанерную стену, склеенную из обломков старой мебели.       Ваня (он же Иван, он же Ванька, он же «Тот-Самый-Русский» из футбольной команды «Молодцы») оторвался от спинки кресла, обитого тканями времён Единого Мира — до Большого Пиздеца. От резкого движения с него посыпалась серая пыль, вечная спутница Цеховых жилищ. Он потянулся, костяшками хрустнули позвонки, и поплёлся к соседней каморке. К сестре. К Любке. Которая всегда чего-то хочет.       — Маро тебе надо? ¹ — буркнул он, заглядывая в проём, где когда-то была дверь. ¹ — Чего тебе надо? (Маро — вопросительное слово с удмуртского языка)       Любка развалилась на самодельном коврике из сшитых обрезков, с характерным хрустом отправляя в рот настоящие чипсы — редкая удача в их стандартном пайке. Такое могла достать только Бритни, которая ютилась в фургоне у Старой Трассы и знала, как поторговаться с редкими проезжающими.       — Чего-чего, — передразнила она, жуя. — На матч идёшь?       — Какой матч?       — В Цеху. На Бетонке, — сказала она с умным видом, будто это объясняло всё. — Хоккей-ка. «Заводской лёд». Вечерний.       — А нахуя?       — Там Бритни будет. У неё смена.       Ванька фыркнул, опершись о косяк:       — А, ну так бы и сказала, что к своей гёрлфренд ² побежишь. ² — подружка, девушка (от англ. girlfriend)       — Так ты со мной или нет? Там народу дохуя будет. Говорят, «Дикие» всю свою банду привели.       — Не матерись, — автоматически сказал Ванька. Старая привычка из их блока в общежитии: хоть снаружи — драка и грязь, дома надо поддерживать вид приличия. Пусть он и хрупкий.       — Ой, нашёлся тут святоша, — закатила глаза Любка. — Сам-то — сапожник.       — Мне можно, я — спортсмен, — отмахнулся он, хотя его «спорт» — это гонять мяч из тряпок по Ржавой Площадке. Но это давало доппаёк и уважение в их «микрорайоне». Маленькие привилегии в мире, где и людей почти не осталось.       — Из тебя спортсмен, как из меня — балерина.       — Да тут соглашусь: балет явно не твоё. Хотя… — Ванька на секунду задумался. — Сейчас-то вообще таких людей хуй найдёшь. Кто после Той Войны будет пуанты точить? Выжить бы.       — Из тебя бы танцор хороший вышел, — ухмыльнулась она.       — Ну спасибо, — возмутился Ванька, но уголок его рта дрогнул.       — Ладно, не кипятись. Ебанцу ³ свою для площадки оставь. Ты со мной пойдешь или нет? ³ — Здесь: ярость, гнев (от матерного слова, обозначающего странность, ненормальность)       — Пойду, — сдался он. — С тебя — хрустелки от Бритни. И твой вечерний рацион, если проиграет команда, на которую вы ставите.       — Жмот, — фыркнула Любка, но в её глазах мелькнул азарт. — Договор. А с чего ты взял, что они от неё?       Ванька пожал плечами, как будто ответ лежал на поверхности.       «Первое: они вместе, что тут ещё скажешь. Второе: Бритни живёт в фургоне у Трассы, где старые магазы ещё хоть что-то хранят, и она умеет договариваться с обозниками. Третье: а нужно ли что-то ещё? В Отстое все связи — это цепочки. Разорви одно звено — рассыплется всё».       — Окей, — сдалась Люба, видя его уверенный вид.       — Матч-то какой?       — «Свалка» против «Диких», — ответила она, вставая и протягивая ему последнюю хрустяшку.       — Эти-то? — Ванька поморщился, но взял угощение. — Они же… токсики. Все. Говорят, на прошлой неделе чуть Цех №4 не спалили, устроив там разборку после игры.       «Свалка». Команда-наследница дворовых драк и уличной смекалки. Они не играли в хоккей — они устраивали представление. Их сила была не в дисциплине, а в хаосе, который они сами же и направляли. Главная их звезда — Фитиль — мастер провокации и неожиданных ходов. Говорили, он мог заговорить соперника так, что тот забывал, куда шайбу гнать. Команда носила самодельные нашивки с консервной банкой — символом того, из чего они выросли.       «Дикие». Собрание одиночек, которым не нашлось места ни в бункерах, ни в цеховых бригадах. Их игра была обратной стороной «Свалки» — не импровизация, а отточенная ярость. Каждый удар, каждый силовой приём был выверен и доведён до автоматизма. Их капитан, Лев, был живым воплощением этого принципа. Бывший обитатель Бункера «Зенит», он был выгнан оттуда за непокорный нрав, который не смогли сломать даже бункерные порядки. На льду он вымещал всю накопленную злость, и противник «Диких» знал — будет больно.       — И что, что токсики? — ткнула Любка его в бок. — Интересно же. Говорят, сегодня Лев в бешенстве. Фитиль как-то обыграл его вчистую в прошлой игре, оставив с носом. Ждём ответа.       — А Бритни-то там зачем? — уточнил Ваня. — На трибуне болеть будет?       — Какая трибуна, — фыркнула Любка. — У неё смена, говорила же. Старому Семёну ставки принимать у входа. За это ей процент с выручки и право первую партию пакетиков чая забрать.       — О, — Ваня кивнул с уважением. Работа на играх считалась выгодной и относительно безопасной (если не считать общей давки). — Ну тогда точно идём. Может, и нам чаю перепадёт, если подстрахуем её, пока толпа буянит.       — Вот и я о том! — Любка сияюще улыбнулась. — Договор: ты нас от драки сторожишь, а я с Бритни долю чая для тебя выбью.       — Договор, — подтвердил Ваня, уже представляя тот самый горячий, сладкий чай — роскошь, которую в их общежитии не каждый день увидишь. — Ладно, веди, систер ⁴. Только с краю встанем. И смотри в оба. ⁴ — сестра (от англ. sister)       — Договор, — кивнула Любка, натягивая потрёпанную куртку с эмблемой Свалки.       Вообще, Свалка понтавалась как могла. Другие команды-то что: просто одевали одежду по цвету. А у Свалки, благодаря театральному Фитилю, был значок с консервной банкой. А куртку ту он один раз после матча в толпу кинул. Любке повезло, что она из той потасовки за «мерч» вышла лишь с синяком. — Пошли, а то хорошие места у бортов разберут. Оттуда хоть видно, как они глазами друг друга едят.       Ваня, уже толкая дверь на продуваемый всеми ветрами переход между корпусами, на секунду задумался.       Вообще, на матчи «Свалки» против «Диких» всегда было интересно смотреть. Не столько из-за игры — динамика у них была, конечно, захватывающая — сколько из-за ставок. Часто ставили не на итог, а на то, что успеют сделать игроки за матч. Сломают клюшку? Подерутся? Обольют друг друга водой из скамейки? Бизнес на этом стоял немалый.       Вот Ванька, к примеру, хоть и не был фанатом хоккея (он и фанатом футбола-то не был — его любимая лапта давно канула в лету вместе с теми, кто в неё играл), но слухи знал. В основном из-за Любки, которая фанатела по Фитилю и все сплетни с арены таскала домой.       Самый жирный слух, конечно, был про то, что Фитиль влюблён в Льва. Некоторые даже ставки делали, встречаются ли те, а если нет, то когда начнут.       Ну, пока что Фитиль никаких намёков на любовь не получал. Если, конечно, не считать за романтику ту благородную ярость, с которой Лев на каждой игре норовил вправить тому рожу.       «Интересно, — мелькнуло у Вани, пока они спускались по скрипучей лестнице, — сегодня Лев будет лицо Фитилю бить? Или Фитиль решит пофлиртовать с капитаном Диких?»       Он фыркнул про себя. В Отстое возможно было и то, и другое. А может, и оба варианта сразу. Оттого и шли смотреть.       — Чего мычишь? — толкнула его в бок Любка.       — Да так… Думаю, наш чаёк сегодня мы точно получим, — соврал Ваня, отталкивая тяжёлую дверь на улицу. В лицо ударил холодный, пахнущий ржавчиной и дымом ветер. — Поторапливайся.