люби меня

Палата пахла антисептиком и отчаянием. Резкий, едкий запах, который въедался в стены, в шторы, в саму кожу. Эндрю Миньярд лежал на койке, уставившись в потолок. Белый, гладкий, без единой трещины. Иногда он представлял, как он трескается, расползается, как паутина, и с потолка сыплется штукатурка, а за ней — пустота. Вселенская, черная. Его мир был собран из осколков. Посттравматическое расстройство вплеталось в голоса шизофрении, а нейротичность, острая и постоянная, как зубная боль, заставляла мозг снова и снова прокручивать одни и те же моменты, одни и те же страхи. Он был гиперфокусом, направленным внутрь себя, и этот взгляд выжигал все на своем пути. Дверь скрипнула. Эндрю даже не повернул головы. Очередной идиот в белом халате. Очередная попытка «достучаться». Он их ненавидел. Их слащавые голоса, их наигранное понимание, их уверенность, что они могут что-то починить в нем. Шаги были тихими, но четкими. Не неуверенными, а… осторожными. Как у хищника. Эндрю медленно повернул голову. В дверях стоял парень. Молодой. Слишком молодой для врача. Волосы цвета песка, глаза как океан в шторм — синие, с вкраплениями серого. На нем был простой темный джемпер и штаны, а не белый халат. И он был худым, почти тщедушным. Сломанный нос и шрам на щеке выдавали в нем не того, кто лечил, а того, кого лечили. «Стажер», — с презрением подумал Эндрю. — Меня зовут Нил, — сказал парень. Его голос был ровным, без тени подобострастия или страха. — Я буду с тобой работать. Эндрю фыркнул и отвернулся к стене. Игра в молчание. Классика. Обычно они уходили минут через десять. Но Нил не ушел. Эндрю слышал его дыхание. Слышал, как тот подошел и сел на стул в метре от койки. И просто сидел. Минуту. Две. Пять. Тишина стала давить сильнее, чем любые слова. Она была не пустой, а насыщенной, настороженной. Эндрю почувствовал, как знакомое раздражение закипает у него в груди. — Убирайся к черту, — просипел он в стену. — Нет, — последовал спокойный ответ. Эндрю резко сел. Его глаза, холодные и пустые, впились в Нила. Тот сидел, сложив руки на коленях, и смотрел на него с невозмутимым, почти отстраненным любопытством. Как на интересное насекомое. Ярость, стремительная и опьяняющая, ударила Эндрю в голову. Он схватил первую вещь, что попала под руку — толстенный медицинский справочник — и со всей силы швырнул его в Нила. Книга пролетела в сантиметре от его головы и с грохотом ударилась о стену. Нил даже не моргнул. Он не отпрянул, не вскрикнул, не изменился в лице. Его дыхание оставалось ровным. Он лишь слегка повернул голову, посмотрел на упавшую книгу, а затем снова перевел взгляд на Эндрю. — Промах, — просто констатировал он. Бешенство Эндрю достигло точки кипения. Это было невыносимо. Эта абсолютная, бесчеловечная невозмутимость. Он сорвался с койки и ринулся на Нила, занося кулак, чтобы врезать ему по лицу, по этому спокойному, красивому лицу. Удар должен был прийтись в челюсть. Но в последний момент Нил не отшатнулся, не поднял руки для защиты. Он просто плавно отклонился назад, и кулак Эндрю со свистом прошел по воздуху. Сам Нил при этом мягко поднялся со стула и отошел на шаг, занимая позицию у стены, оставляя между ними пространство. Он не принял боевую стойку. Он просто стоял. Руки по швам. Эндрю замер, тяжело дыша. Сердце колотилось где-то в горле. Он смотрел на этого… этого… существа. Ни капли страха. Ни капли гнева. Только выжидание. И понимание. Глубокое, бездонное понимание чего-то, о чем Эндрю не знал. — Что ты такое? — хрипло выдохнул Эндрю, отступая назад, к койке. Его ноги вдруг стали ватными. Нил наклонил голову. В его глазах мелькнула тень чего-то знакомого. Что-то острое, спрятанное глубоко внутри. — Тот, кого прислали к тебе, чтобы я потерпел неудачу, — ответил Нил, и его голос впервые за все время потерял ровность, в нем послышалась легкая, металлическая усмешка. — Они хотят меня уволить. Думали, ты меня выгонишь или сломаешь мне кости. Как остальным. Эндрю медленно опустился на кровать, не отрывая от него взгляда. Апатия, его верная спутница, вдруг отступила, сожженная адреналином и жгучим, незнакомым интересом. — Почему? — спросил он, и его собственный голос показался ему чужим. — Потому что я не такой, как они, — Нил пожал плечами. — И потому что я вижу вещи, которые им видеть не хочется. Он посмотрел прямо на Эндрю. Взгляд был уже не отстраненным, а пронзительным, почти физически ощутимым. — Например, я вижу, что ты не сумасшедший. Ты просто… застрял. И твоя ярость — это не болезнь. Это единственный известный тебе способ заставить всех держаться на расстоянии. Эндрю почувствовал, как у него перехватило дыхание. Никто. Никто никогда не говорил с ним так. Не смотрел сквозь диагнозы, сквозь агрессию, прямо в самую суть. Он откинулся на подушки, чувствуя странную, оглушающую пустоту. Ярость ушла, оставив после себя лишь изнурительную усталость и щемящее любопытство. — Ладно, — хрипло сказал Эндрю, глядя в потолок. — Сиди. Но если откроешь рот для какой-нибудь психологической чуши, я выброшу тебя в окно. Уголок губ Нила дрогнул в чем-то, отдаленно напоминающем улыбку. — Договорились. И он снова сел на стул. Молча. Просто присутствуя. Его молчание было уже не вражеским. Оно было… общим. И для Эндрю, который годами существовал в какофонии собственного разума, эта тишина вдруг показалась невыразимо ценной. Он закрыл глаза. Впервые за долгое время голоса в его голове стихли, уступив место одному-единственному, новому и тревожному вопросу: «Кто ты, Нил?» А Нил сидел и смотрел на него, и в его сине-серых глазах плескалось не сочувствие врача, а понимание солдата, видевшего те же демонов, просто под другими именами. Игра только началась. --- Первый сеанс прошел... странно. Слово вертелось в голове у Эндрю, натыкаясь на острые углы его сознания. Странно. Не хорошо и не плохо. Просто... иначе. Как будто кто-то вместо привычного, выверенного медицинского протокола сыграл на расстроенном пианино дикий, незнакомый аккорд. Нил не спрашивал ни о чем идиотском. Ни про «голоса», ни про «что вы чувствуете, когда злитесь», ни про детские травмы. Он не лез с пинцетом в душу, пытаясь вытащить на свет божий очередной окровавленный осколок памяти. Он даже не упомянул слова «болезнь» или «лечение». Вместо этого он... рассказывал. Словно пришел не на сеанс, а познакомиться с соседом по камере. Он говорил, что проходит практику. Что его чуть не выгнали с первого курса за драку. Что снимает маленькую однушку на окраине города, где по ночам воет соседская собака и пахнет жареной картошкой из других квартир. Что друзей у него нет. Родителей — тоже. И все это — с какой-то нервной, сбившейся ритмикой. Он не сидел с каменным лицом, как другие. Он теребил край своего джемпера, его взгляд иногда метнулся в сторону, будто ловя несуществующую тень. В его голосе, ровном в самом начале, проскальзывали зазубрены — легкая паника, когда он замолкал, словно боясь сказать лишнее. Это позабавило Эндрю. Глубоко, внутри, где уже много лет не шевелилось ничего, кроме злобы. Этот... этот мальчишка в роли врача. Он был полной противоположностью всем этим напыщенным, серьезным идиотам в белых халатах. Нил сидел в своей обычной, поношенной одежде, и временами так замолкал, что, казалось, забыл, зачем пришел. А потом вдруг спрашивал у Эндрю его мнение. О чем-то абсурдном. О книге, что валялась на полу. О том, почему суп в столовой всегда безвкусный. О том, что думает Эндрю о воронах за окном — умных, черных, беспринципных. И самое шокирующее — Эндрю слушал. Он не перебивал. Не посылал его к черту. Он сидел, прислонившись к стене, и смотрел. На него. На это живое, нервное, неотредактированное существо в его палате. Это зачаровывало. Не лечение. Не терапия. А сам Нил. Его неуместная здесь уязвимость. Его странная откровенность, граничащая с безрассудством. Он был как трещина в этом стерильном, белом аду. Сквозь него проглядывалось что-то настоящее. Когда время истекло и Нил поднялся, чтобы уйти, он на секунду задержался в дверях. — До завтра, Эндрю, — сказал он, и его голос снова был ровным, но теперь в нем слышалось не отстранение, а... договоренность. Дверь закрылась. Эндрю остался один в привычной тишине, но теперь она была иной. Она была наполнена эхом этого странного визита. Он сжал кулаки, ожидая, что привычная ярость нахлынет, смоет это непонятное чувство. Но ярости не было. Был только вопрос, тихий и навязчивый, кружащий в голове, словно тот ворон за окном. Что это было? И впервые за долгие годы ему было не все равно услышать ответ. --- Следующего сеанса Эндрю ждал. Это осознание пришло к нему утром, вместе с резким звуком будильника в коридоре. Он не лежал, уставившись в потолок в апатии. Он сел на кровати, спустил ноги на холодный пол и... ждал. Его пальцы нервно барабанили по колену. В голове стоял гул — не от голосов, а от странного, непривычного ожидания. Он даже поставил стул. Тот самый, на котором сидел Нил. Поставил его ближе к кровати, ровно, аккуратно. Зачем? Эндрю сам не понимал. Это был неосознанный жест, импульс, вырвавшийся наружу из той части его сознания, что уже признала в Ниле кого-то, кто не является угрозой. Кого-то, чье присутствие... терпимо. Ровно в семь — не минутой позже — в двери послышались три четких стука. Тук. Тук. Тук. Никто до этого не стучал. Все просто входили, считая это своей привилегией надзирателя. Эти три стука были простым вопросом: «Можно?». Просьбой о разрешении пересечь границу. Эндрю почувствовал, как что-то в его груди сжалось. — Входи, — бросил он, стараясь, чтобы голос звучал привычно грубо. Нил вошел. И снова он был... другим. Сонным. Его волосы цвета песка были растрепаны, словно он только что встал с постели и сразу примчался сюда. На нем была серая, мятая толстовка и... шорты. В семь утра, в конце осени. Серьезно? И Эндрю не мог оторвать глаз. Его взгляд, обычно расфокусированный и пустой, был прикован. Сначала — к шортам. А именно — к ногам. Длинным, жилистым, с четко прорисованными мышцами и тонкими лодыжками. Сильным ногам бегуна. — ...обожаю пробежки, — как раз говорил Нил, садясь на предложенный стул. Он говорил о чем-то своем, о том, как город пуст и прекрасен в пять утра, и только он и голуби. Эндрю почти не слышал. Он смотрел. Впитывал его образ, как губка. Запоминал каждую деталь. Сонное выражение лица. Легкую жестикуляцию красивыми, нервными руками с тонкими пальцами и выступающими костяшками. За этим он тоже следил. За движением его рук. И тут Нил замолчал. Его сине-серые глаза, все еще отдававшие утренней дремотой, остановились на Эндрю. Он заметил. Заметил пристальный, неотрывный взгляд, скользящий по его ногам. В палате повисла тишина, но на этот раз не напряженная, а... звенящая. — Они тебе нравятся? — спросил Нил, и в его голосе не было ни насмешки, ни смущения. Был лишь прямой, честный интерес. Он указал подбородком на свои шорты. Эндрю почувствовал, как по его щекам разливается жар. Стыд? Нет. Нечто иное. Раздражение смешалось с чем-то порочным, любопытным. Он ненавидел, когда его раскусывали. Но в этом не было вторжения. Это было... разделение. — Да, — выдохнул Эндрю, и его собственный голос прозвучал хрипло и непривычно. — Нравятся. Он ожидал насмешки. Ожидал, что Нил воспользуется этим, чтобы установить контроль. Но Нил лишь кивнул, как будто Эндрю только что сообщил ему погоду за окном. — Хочешь, принесу тебе такие же? — предложил он просто. — Здесь, в больнице, в этих штанах должно быть некомфортно. Почему Эндрю согласился? Не раздумывая, не пытаясь проанализировать подвох, без своей обычной колючей агрессии. — Принеси, — сказал он, и это прозвучало как приказ, но отдавал его он с позиции того, кто только что принял дар. — Хорошо, — Нил снова кивнул, и в уголках его глаз обозначились легкие морщинки — намек на улыбку. Он не стал развивать тему. Не стал делать из этого психологический вывод. Он просто... принял к сведению. И снова заговорил о чем-то постороннем. А Эндрю сидел и смотрел на него, чувствуя, как в его закованном в лед мире появилась еще одна трещина. Сквозь нее проглядывалось нечто новое. Не свобода. Пока нет. Но возможность. Возможность чего-то другого. Начинавшаяся с пары глупых шорт и трех стуков в дверь. --- На следующую неделю Нил пришел ровно в семь. Эндрю, естественно, уже не спал. Он провел последний час, глядя на дверь, слушая, как в коридоре сменяются дежурные. Стул стоял еще ближе к кровате — сантиметров на десять. Неосознанный, но красноречивый жест. Три стука. Тот самый, ставший уже привычным и до боли приятный звук. Разрешение. Просьба. — Входи, — бросил Эндрю, и его голос прозвучал резко, потому что сердце почему-то сделало непрошенный скачок. Он сразу же впился в него взглядом. И сразу же нахмурился. На Ниле были какие-то огромные серые штаны и черная футболка, но сверху... медицинский халат. Белый, чужеродный, символ всего, что Эндрю ненавидел. Он сжал зубы, но промолчал. Высказать недовольство — значит признать, что ему не все равно. А он не мог этого признать. Волосы Нила сегодня были уложены. Не идеально, но явно старанием расчески. Они лежали послушными прядями, и Эндрю с внезапной, ослепляющей ясностью представил, какими они должны быть на ощупь — мягкими и прохладными. Он сглотнул, ощутив сухость во рту. Так красиво. — Принес карты, — Нил поднял колоду, разорвав тягостное молчание. — Играем на желание. Эндрю играть не умел. И сказал об этом с привычным вызовом, ожидая насмешки или снисходительного поучения. — Научу, — просто сказал Нил и сел на стул, отодвинув полы ненавистного халата. Он начал объяснять. Правила были до смешного просты. Эндрю понял все почти сразу, схватывая на лету. Но он сидел с каменным лицом и еще минут десять делал вид, что абсолютно ничего не понимает. Просто чтобы слушать. Чтобы смотреть, как двигаются тонкие пальцы Нила, перетасовывая карты, как ложится свет на его лицо, как звучит его голос — ровный, чуть хрипловатый, лишенный теперь утренней сонливости. И Нил... вел себя не как врач. Он начал тихо раздражаться. — Ну же, Миньярд, это элементарно, — проворчал он, когда Эндрю в пятый раз переспросил про козыри. — Ты что, специально тупишь? Эндрю едва сдержал улыбку. Это ему нравилось. Эта искренность, это отсутствие терапевтической маски. Он злил его, и это было прекрасно. Первую партию выиграл Эндрю. — Ты поддавался, — тут же заявил он, смотря Нилу прямо в глаза. — Переигрываем. Нил вздохнул, но карты взял. Во второй раз он проиграл снова, и на его лице появилось настоящее, неподдельное раздражение. Он откинулся на спинку стула, и его брови поползли к переносице. Эндрю мог смотреть на это вечно. На эту живую, осязаемую эмоцию, направленную на него без страха и без жалости. — Ладно, твои желания? — спросил Нил, постукивая колодой по колену. Эндрю посмотрел на белый халат. На этот символ системы, больницы, всего, что пыталось его сломать. И он понял, чего хочет. — Больше не надевай эту тряпку на наши встречи, — выдохнул он. — Никогда. Нил замер. Его глаза расширились от удивления. Он явно ожидал чего угодно, но не этого. Растерянность на его лице была мгновенной, искренней. А потом... потом он усмехнулся. В первый раз за все их знакомство — по-настоящему. Уголки его глаз сморщились, губы растянулись в открытой, почти беззвучной улыбке, обнажая ровные зубы. Это было так неожиданно и так... ослепительно. И Эндрю почувствовал, как земля уходит из-под ног. Его сердце, привыкшее биться ровно и гулко в такт его ярости или апатии, вдруг заколотилось с бешеной, болезненной скоростью. В груди стало тесно и горячо. Это был не приступ. Это было хуже. Он смотрел на улыбающегося Нила и чувствовал, как его собственное лицо застывает в маске испуга. Ему захотелось загадать второе желание. Немедленно. Чтобы Нил никогда больше не улыбался. Потому что Эндрю не привык, что его сердце бьется так быстро и бесконтрольно. Потому что эта улыбка была опаснее любой книги, брошенной в голову. Она попадала точно в цель, против которой у него не было защиты. — Ладно, — сказал Нил, все еще улыбаясь, и сбросил халат с плеч. Он упал на спинку стула бессмысленным белым пятном. — Договорились. Но Эндрю уже его не слышал. Он был занят тем, что пытался загнать обратно в клетку свое вырвавшееся на свободу, бешено колотящееся сердце. --- Еще через неделю Нил принес шорты. Он вошел после трех стуков — уже ритуала, от которого у Эндрю на мгновение перехватывало дыхание, — и протянул сложенную темную ткань. — Таких же не нашел, — сказал он просто, без извинений. — Принес свои. Они чистые. Эндрю взял их. Внутри него что-то вспыхнуло и закружилось, дикое и ликующее. Свои. Он безумно обрадовался этому. Настолько, что ему пришлось опустить взгляд, чтобы скрыть вспышку чего-то, что могло быть сродни волнению. Стул снова стоял ближе. Теперь между ними оставалось меньше метра. Эндрю сидел напротив, зажав сверток в руках, и впитывал его образ. Сегодня Нил выглядел... идеально. Собранно,резко. Черные, плотно сидящие джинсы, темно-серая водолазка, облегающая торс, и высокие берцы. Он был готической поэзией в камне и тени, и Эндрю хотел смотреть и смотреть, что он и делал. Беспрерывно. Весь сеанс Эндрю держал в руках шорты, сжимая ткань. Он чувствовал под пальцами мягкую, поношенную хлопковую фактуру. Это был кусок реальности Нила, его мира за стенами этой больницы. Его кожи. Эндрю сжимал их так, как будто боялся, что их отнимут. А Нил говорил. Спокойно, ровно, как всегда. Он рассказывал о том, как его травили в школе. За веснушки. За мертвых родителей. Он выкладывал эти обломки своего прошлого без дрожи в голосе, без тени жалости к себе. Просто делился. И снова его красивые, нервные руки жестикулировали в воздухе, вычерчивая невидимые узоры боли, которую он давно переварил. А Эндрю... Эндрю сжимал зубы. Не свои, а шорты. Он сжимал их так, что костяшки побелели. Ярость, старая, знакомая, поднималась в нем кислым дымом. Она была направлена на несуществующих теперь детей, на учителей, которые не видели, на весь мир, который позволил этому случиться. С ним. С Нилом. И тогда Нил задал вопрос. Не «что вы чувствуете?», а прямой, режущий, обращенный к самой сути Эндрю Миньярда: — А ты? Травил бы меня? Эндрю замер. Его взгляд, прикованный к рукам Нила, резко дернулся вверх, встретившись с сине-серыми глазами. Он растерялся. Что это? Ловушка? Проверка? Этот вопрос как-то определит его психические заболевания? Подтвердит диагноз «агрессивная социопатия»? Он видел себя со стороны — огромного, озлобленного зверя в клетке, которого спрашивают, съел бы он того, кто принес ему еду. И правда была уродливой и простой. — Нет, — выдохнул Эндрю, и его голос прозвучал хрипло и неестественно громко в тишине палаты. — Что за идиотизм. Он сказал это не как оправдание. Сказал как факт. Самый очевидный в мире. Он бы не травил его. Он бы... он бы разнес в кровь любого, кто посмотрел на него косо. Нил улыбнулся. Не той ослепительной, опасной улыбкой, что была на прошлой неделе, а мягкой, почти невесомой. Уголки его губ дрогнули, а в глазах вспыхнуло что-то теплое, что-то вроде благодарности. — Спасибо, — тихо сказал он. И Эндрю захотелось его придушить. Наверное. Потому что это было единственное, что его разум мог предложить в ответ на это сокрушительное, незнакомое чувство. На это тепло, разлившееся по его жилам вместо привычного льда. На эту оглушительную тахикардию, которая снова заглушала все звуки. Но он не двинулся с места. Он лишь резко отвел взгляд, уставившись в стену, чувствуя, как по его шее и щекам разливается предательский, жгучий румянец. Он сидел, сжимая в руках шорты Нила, и пытался подавить желание не задушить его, а притянуть ближе и никогда не отпускать, одновременно ненавидя его за то, что он заставляет его чувствовать вот это все. Это невыносимое, человеческое, живое. --- На следующей неделе Нил опаздывает. Первые две минуты Эндрю просто сидел на кровати, уставившись в дверь. К третьей минуте его пальцы начали нервно барабанить по колену. К пятой — все внутри сжалось в тугой, тревожный узел. Где он? Что случилось? Он передумал? Надоело? Нашел себе кого-то более... сговорчивого? Более нормального? Мысли, острые и ядовитые, вихрем проносились в голове, сливаясь с нарастающим гулом тревоги. Может, его уволили? Может, с ним что-то случилось? Авария? Нападение? Эта мысль была самой страшной. Эндрю вскочил с кровати и начал метаться по камере, как раненый зверь в клетке. Десять минут. Двадцать. Каждая секунда была иголкой, вонзающейся под кожу. Он уже почти не дышал, когда за дверью наконец раздались три стука. Тихие, не такие уверенные, как обычно. Все напряжение, вся накопленная за эти мучительные минуты ярость, страх и бессилие вырвались наружу одним сплошным адреналиновым взрывом. Эндрю ринулся к двери, резко дернул ее на себя, втащил Нила в комнату и с силой захлопнул ее обратно. И тут он его увидел. Медицинский халат. Белый, чистый, стерильный. Символ системы, которой Нил теперь снова принадлежал. Символ того, что он все-таки один из них. Ярость, слепая и неумолимая, затмила все. Прежде чем он успел подумать, его кулак со всей силы обрушился на лицо Нила. Удар. Глухой, костный звук. Нил отшатнулся, врезался плечом в дверь, и его рука инстинктивно взлетела к лицу. Из носа тут же хлынула алая струйка, заливая губы, подбородок, капая на предательски белый халат. Но он не вскрикнул. Не издал ни звука. Только его глаза, широко раскрытые, уставились на Эндрю с шокирующим выражением. И тут Эндрю отрезвело. Словно его окатили ледяной водой. Он посмотрел на свою окровавленную костяшку. Потом на Нила. На кровь. На его лицо. Это же Нил. Он ударил его. Нила. Единственного человека, который смотрел на него не как на диагноз. Который стучал в дверь. Который принес свои шорты. Который улыбался. Ужас, холодный и тошнотворный, сдавил ему горло. Руки задрожали, стали ватными. — Прости, — выдохнул Эндрю, и голос его сломался. — Прости. Прости. Я не... Я не хотел. Он повторял это слово снова и снова, тихо, почти бессвязно, отступая назад, пока его ноги не наткнулись на кровать. Он видел только кровь. Кровь на лице Нила. Его кровь. А Нил... Нил медленно опустил руку, смотря на красные пятна на пальцах. И он поднял на Эндрю взгляд. Но это был не взгляд гнева или страха. Это был... виноватый взгляд. — Ты не виноват, — тихо, но четко сказал Нил, его голос был слегка гнусавым из-за заложенного носа. — Я заслужил. Я опоздал. Эндрю почувствовал, как земля уходит из-под ног. Эти слова ударили больнее, чем любой ответный удар. Он предпочел бы, чтобы Нил орал на него, бил в ответ, называл чудовищем. Все что угодно, только не это... не это пронзительное, саморазрушительное понимание. В этот момент Эндрю захотелось умереть. Или ударить себя снова, в сто раз сильнее, чтобы стереть с себя это пятно, эту боль, которую он причинил единственному человеку, который имел значение. Он не мог выдержать его взгляда. Он опустил голову, сжав свои все еще дрожащие кулаки, чувствуя, как по его лицу ползут горячие, беспомощные слезы. Он проиграл. Не Нилу. Самому себе. И цена этого поражения была невыносимой. --- Тишина в палате была густой, тяжелой, разряженной только прерывистым дыханием Эндрю. Он сидел, вцепившись в ткань шорт, и смотрел на Нила. Смотрел, как всегда — пристально, жадно, впитывая каждую деталь. Но сейчас его взгляд был затуманен водой, предательски выступившей в уголках глаз и грозившей пролиться. Руки отказывались униматься, мелкая дрожь проходила по пальцам, сжимавшим серую хлопковую ткань. Его ткань. Эндрю спал с этими шортами. Зарывался лицом в мягкую материю, глуша запах больничного белья чужим, чуть сладковатым, ниловым ароматом, который еще оставался в волокнах. Это был его талисман, его якорь в те ночи, когда стены сходились слишком близко. А сейчас этот якорь был мокрым от его собственных слез. Нил сидел напротив, откинув голову назад и прижимая к носу окровавленную салфетку. Его поза была усталой, а не напряженной. И он тихо говорил. Объяснял. Голос его был приглушенным, с легкой гнусавостью. — У меня был пациент перед тобой... — начал он, глядя в потолок. — С ним случился приступ. Я не мог просто уйти. Каждое слово било по Эндрю с новой силой. Другой пациент. Чужой, незнакомый человек, который отнял у него эти мучительные двадцать минут. Который заставил Нила надеть этот чертов халат и делать свою работу. Глухая, ревнивая злость сжала его кулаки так, что костяшки побелели. Челюсть свело настолько сильно, что боль отдала в виски. Но Нил продолжал, и его слова проникали глубже, под эту злобу, прямо в незащищенную плоть. — ...поэтому я опоздал. Прости. Это «прости» стало последней каплей. Оно было тихим, искренним, и абсолютно невыносимым. Он извиняется? Он, у которого из носа течет кровь, которую Эндрю пустил? Вся ярость, все напряжение мгновенно испарились, сменившись сокрушительной, всепоглощающей волной стыда и отчаяния. Эндрю затрясло с новой силой. В горле встал горячий, невыплаканный ком, мешающий дышать. Он больше не мог сдерживаться. Он согнулся пополам, как будто от физической боли, опустив голову так низко, что лоб почти уперся в колени. — Прости, — вырвалось у него сдавленно, сквозь спазмы в горле. — Прости, прости, прости... Слезы, наконец, хлынули потоком, горячие и соленые, капая на его руки, на скомканные в его пальцах шорты. Он повторял это слово, как мантру, как заклинание, которое могло бы повернуть время вспять и стереть тот удар. Нил. Это же Нил. Единственный, кто смотрел на него и видел человека, а не набор диагнозов. Единственный, кто не боялся его, но при этом не пытался его сломать. Самое красивое и самое хрупкое, что появлялось в его аду за долгие годы. И он, Эндрю, своим кулаком, своей слепой яростью, чуть не разбил это. Как он посмел его тронуть? Как он посмел поднять на него руку? Он сидел, сгорбленный и разбитый, и плакал — тихо, безнадежно, чувствуя себя не монстром, а просто мальчишкой, который только что осознал, что разрушил единственную ценную вещь в своей жизни. И от этого осознания не было спасения.  . --- Когда Нил начал его успокаивать, Эндрю почувствовал себя самым ужасным человеком на свете. Хуже любого монстра из его кошмаров, хуже любого насильника, которого он мог представить. Потому что он причинил боль единственному свету, который у него был. Голос Нила был тихим, ровным, но в нем слышались легкие, сдерживаемые нотки нервозности и растерянности. Он не знал, что делать. Он был ранен, но его первой мыслью было не собственное состояние, а отчаяние Эндрю. И самое главное — он не прикасался к нему. Нил помнил. Помнил о болезненной, острой неприязни Эндрю к прикосновениям, о том, как он отшатывался от любого, кто приближался ближе, чем на метр. За все их сеансы он ни разу не нарушил эту незримую границу. И сейчас, когда Эндрю был сломан и уязвим как никогда, Нил все так же сидел на своем стуле, не делая ни единого движения, чтобы протянуть руку, положить ее на плечо. Он уважал его границы даже сейчас, когда те были стерты рыданиями. И эта совокупность всего — его образа, его личности, всех его странностей — делала его в глазах Эндрю не просто человеком. Он был чем-то большим. Чуть ли не ангелом, сошедшим в его личный ад. Ангелом с окровавленным лицом и дрожащими руками, который сейчас сидел напротив и тихо говорил, успокаивая того, кто его же и изувечил. — Все уже прошло, Эндрю, — его голос был приглушен салфеткой, которую он все так же прижимал к носу, стараясь остановить кровь. — Дыши. Просто дыши. Ничего страшного. Каждое слово было гвоздем в крышку гроба его самообладания. Ничего страшного. Но это было страшно. Это было ужасно. Потому что Нил, его ангел-хранитель в мятом джемпере и с синяком под глазом, прощал его. Прощал так легко, так безоговорочно, что Эндрю хотелось закричать от несправедливости этого. Он не заслуживал такого прощения. Он заслуживал только ответной ярости. Но вместо ярости он получал тихий, нервный голос, который настойчиво, снова и снова, вытаскивал его из пучины саморазрушения. И Эндрю, впервые в жизни, позволил этому голосу вести себя. Он слушал его, как путеводную нить, зацепку в этом водовороте стыда, и понимал, что потерять это — значит потерять все, что вообще имело в его жизни какой-то смысл. --- Прошло пять дней. И все это время Эндрю не мог выкинуть из головы Нила. Странно ли это? Нет. Это стало его новой нормальностью, фоном, на котором протекала его жизнь в этих стерильных стенах. Но если раньше мысли о Ниле были просто навязчивым любопытством, островком спокойствия в хаосе, то теперь они переродились во что-то иное. Что-то, от чего по щекам разливался жар, а внизу живота загорался тот самый, смущающий, постыдный огонек. Его разум, обычно занятый голосами, страхами и гиперфокусом на собственной боли, теперь был полностью оккупирован им. Он прокручивал в голове, как заезженную пластинку, самые яркие кадры. Он представлял Нила на пробежке. В тех самых шортах. Как его грудная клетка работает, как частое дыхание заставляет разгораться щеки. Краснеет ли он? Эндрю хотел это видеть. Хотел быть тем, от кого у Нила перехватывает дыхание. Он вспоминал, как те красивые, нервные руки жестикулируют в воздухе, вычерчивая слова. Как тонкие пальцы сжимали колоду карт. Эндрю хотел почувствовать их на своей коже. Не как врач, а как... как что-то другое. Та улыбка. Настоящая, первая. Она жгла его изнутри. И его собственные ругательства, когда он раздражался из-за Эндрю. «Ты что, специально тупишь?» О, это было очень, очень хорошо. Слышать в его голосе неподдельную эмоцию, направленную на него. Это было интимнее любой формальной терапии. Но с каждым днем мысли становились все наглее. Опаснее. От наблюдения они перешли к тактильности, к фантазиям, от которых сердце бешено колотилось, а по телу разливалась сладкая, густая волна стыда и возбуждения. Как двигаются его губы, когда он говорит? Мягко они или твердые? Какого это — прикоснуться к ним своими? Не кулаком, а... иначе. Совсем иначе. А есть ли у Нила кто-то? Девушка? Или... парень? Мысль о том, что кто-то другой может видеть его таким — сонным, растрепанным, настоящим, — вызывала в Эндрю глухую, животную ревность. Он вспомнил те самые шорты. Надеет ли он их еще раз? И что скрывается под его простыми футболками и джемперами? Худощавое, жилистое тело? Шрамы? Его кожа... Она такая же холодная, как у самого Эндрю, отравленная одиночеством? Или она горячая, как его взгляд, когда он сердится? Эндрю отчаянно хотел проверить. Прикоснуться. Узнать. Эти мысли, порочные и сладкие, были единственным, что глушило невыносимую скуку и боль больничных будней. Они были его наркотиком. Его спасением и его проклятием. И потому Эндрю ждал. Считал часы до их следующей встречи. Ждал своего ангела-искусителя с окровавленным лицом и глазами цвета шторма, который даже не подозревал, какому адскому огню он предает своего самого трудного пациента. --- Нил всегда был такой красивый? Вопрос пролетел в голове Эндрю, пока он, затаив дыхание, ждал за дверью. И тут же нашел ответ: Ах да, Всегда. Просто раньше Эндрю не позволял себе этого признать, списывая навязчивый интерес на клиническое любопытство. Теперь же этой лжи не было места. Это было чистое, неразбавленное влечение, доводящее до дрожи в кончиках пальцев. Три стука. Звук, от которого сжималось все внутри. Эндрю распахнул дверь, и его взгляд, голодный и незащищенный, впился в фигуру в проеме. Дыхание перехватило. Совсем. Нил был в простой серой футболке, настолько обтягивающей, что она оставляла мало простора для фантазии, вырисовывая каждую линию торса, каждую напряженную мышцу. Контраст с огромными, мешковатыми черными штанами был поразительным — он одновременно притягивал взгляд и дразнил, намекая на что-то скрытое, запретное. И он улыбнулся. Легко, почти застенчиво, входя. Эндрю будто сходил с ума. Кровь загудела в висках, отозвавшись горячей волной где-то глубоко внизу живота. Он молча отошел, давая войти, его движения были скованными, будто тело не слушалось. Стул стоял еще ближе. Настолько, что когда Эндрю опустился на кровать напротив, их колени почти соприкоснулись. Почти. Оставалась тончайшая, в миллиметр, щель, которую Эндрю ощущал так же остро, как удар ножа. Он видел, как ткань штанов Нила лежит всего в сантиметре от его собственных коленей. И он не выдержал. Сознательно, едва заметно, он наклонился вперед, сместив центр тяжести. Тепло. Легкое, едва уловимое давление. Контакт. Колени Нила. Всего лишь колени. Но для Эндрю это было мощнее любого прикосновения. Через два слоя ткани передавалась живая, реальная теплота другого тела. Его тела. Мысль ударила в голову, лишая рассудка: а каково это — быть между ними? Или… на них? Опуститься на колени перед ним и… Фантазии накатили с новой, сокрушительной силой, даже когда Нил сидел прямо напротив, всего в полушаге, и начинал говорить о чем-то обыденном. Эндрю уже не слышал слов. Он видел только линию его губ, движение кадыка, игру мышц на руках. Он чувствовал это крошечное пятно тепла в месте соприкосновения их коленей и понимал, что это единственная нить, связывающая его с реальностью. И единственное, что могло его уничтожить. --- Эндрю буквально не мог оторвать от него взгляд. Это было сильнее его воли, сильнее любого гиперфокуса, который диктовала его нейротичность. Он был пригвожден к месту, пойманный в сине-серый водоворот его глаз и плавную музыку его движений. Нил на этот раз был другим — более расслабленным, раскрепощенным. Его жесты, обычно резкие и нервные, стали плавными, текучими. Он размахивал руками, объясняя что-то, и это было до неприличия притягательно. Каждое движение было похоже на танец, на который Эндрю мог только смотреть, затаив дыхание. И да, он смотрел на торс. Как этот простой серый хлопок облегал каждую выпуклость, каждое напряжение мышц. Он представлял, как под тканью проступают ребра, как напрягается пресс, когда Нил смеется или глубоко вдыхает. Это было прекрасно и мучительно. Рука Эндрю лежала на колене, и пальцы сами сжались, воспроизводя воображаемое движение. Протянуть руку... поднять край этой футболки... Он чувствовал подушечками пальцев воображаемую текстуру его кожи — гладкую, упругую, возможно, с легкой рябью мурашек от прикосновения. Провести кончиками пальцев... Сначала ладонью, потом губами... и не только. Нил тем временем рассказывал о том, как защитил курсовую. Говорил о сложностях, о бессонных ночах, о давящем стрессе. — Это было чертовски тяжело, — произнес он, проводя рукой по волосам. Эндрю кивнул, делая вид, что слушает. Но в его голове звучал совсем другой ответ. Я мог бы помочь тебе отдохнуть. Мысль пронеслась яркой, порочной молнией. Он видел это так ясно, что аж закружилась голова. Опуститься на колени прямо здесь, на холодный пол палаты. Оказаться между его ног, в том самом пространстве, что сводило его с ума. Подцепить резинку этих мешковатых штанов большими пальцами и потянуть вниз... Эндрю сглотнул. Сухо. В горле пересохло. Жар разливался по всему телу, сконцентрировавшись внизу живота тугой, натянутой струной. Он чувствовал, как краснеет, но не мог заставить себя отвести взгляд. Это было безумие. Но это было лучше любого безумия, что он знал до этого. Оно было живым, пылающим, желанным. Он сходил с ума заново, и это было самой трезвой и ясной мыслью за всю его жизнь. Потому что в центре этого нового безумия стоял Нил. И оно было прекрасным. --- Нил принес блокнот и две ручки. Простые, синие. Сказал, что они будут рисовать по очереди, дополняя рисунок друг друга. Глупая, почти детская затея. Но Эндрю понравилось. Потому что это предложил Нил. Значит, это было важно. Они сидели, склонившись над листом, их плечи почти соприкасались. В палате стоял тихий шелест ручки по бумаге и ровное, спокойное дыхание Нила. Эндрю рисовал кривую, бессмысленную линию, просто чтобы продлить этот момент. Чтобы слышать его так близко. И в этом тихом, интимном пространстве слова вырвались сами. Без разрешения, без обдумывания. — Можешь приходить пораньше? И подольше оставаться? Эндрю даже не осознал, что сказал это, пока слова не повисли в воздухе. Но сожаление не пришло. Вместо него пришла жгучая, требовательная надежда. Он хотел этого. И он попытается этого добиться. Нил оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на него. Его губы дрогнули, сложившись в легкую, понимающую усмешку. У Эндрю дрогнула в ответ нижняя губа, а сердце принялось колотиться где-то в горле, бешено и громко. — У меня и другие пациенты есть, — мягко ответил Нил, не как отказ, а как констатация факта. Эндрю сжал зубы. Ревность, острая и кислая, кольнула его под ребра. Эти другие. Безымянные, безликие тени, которые крали его время. — Если я очень попрошу? — тихо выдавил он, и в его голосе прозвучала несвойственная ему, детская уязвимость. Нил поднял бровь. Его улыбка стала шире, в глазах вспыхнул озорной, заинтересованный огонек. — И как же ты собираешься просить? — спросил он, и в его тоне было вызов. В голове у Эндрю взорвался шквал откровенного, грязного, прекрасного безумия. Как? Да я хочу блять снять с тебя эти ебучие штаны и заставить тебя задрожать подо мной. Хочу, чтобы ты забыл, как дышать, и помнил только мое имя. Но это было... неправильно. Да? Слишком. Слишком много, слишком рано, слишком по-чудовищному. Он выдохнул, чувствуя, как жар заливает его лицо. — Как-нибудь попрошу, — хрипло пробормотал он, отводя взгляд на рисунок, где его линия нервно пересекла аккуратный контур Нила. Нил рассмеялся. Тихим, сдержанным смешком, от которого по спине Эндрю пробежали мурашки. — Хорошо, — сказал он, возвращаясь к рисованию. — Я подумаю. И эти два слова — «я подумаю» — прозвучали для Эндрю как величайшая победа и самое изощренное обещание. Потому что дверь была не захлопнута. Она осталась приоткрытой. И он был готов на все, чтобы пройти через нее. --- Когда Нил пришел в следующий раз на полчаса раньше, Эндрю думал, что не выдержит и просто расцелует его. Каждая клетка его тела кричала от этого желания. Он так скучал. Это была физическая боль — ноющая, постоянная, сосредоточенная в груди. И вид у Нила был такой… доступный. Сонный, растрепанный, в теплом сером костюме, который выглядел невероятно мягким на ощупь. На улице был холод, и от него веяло свежестью, а щеки были розовыми от ветра. Эндрю сжал руки в кулаки, чтобы не поддаться импульсу — не провести ладонью по его непослушным волосам, не вцепиться в них и не притянуть к себе, наконец-то ощутив вкус его губ. Стула в палате не было. Эндрю убрал его. Пусть Нил сидит рядом с ним на кровати. Хотелось бы, чтобы не только сидел… Мысль оборвалась, оставив после себя жаркий след. Кхм. Сегодня Нил принес плеер. Свою музыку. И это было самым интимным подарком из всех возможных. Эндрю жаждал узнать о нем все — каждый уголок его души, каждую мелодию, что жила в его голове. И когда Нил протянул ему один из наушников, Эндрю даже не смог подавить слабую, почти неуловимую улыбку, дрогнувшую в уголках губ. Они сидели плечом к плечу на краю кровати. Пластиковый корпус наушника стал мостом между их мирами. Эндрю мельком смотрел на Нила, впитывая каждую деталь: как тот чуть кивал головой в такт незнакомой мелодии, как его губы беззвучно проговаривали строчки, как длинные пальцы отбивали ритм по собственному запястью. Эндрю впитывал в себя и его, и его музыку, чувствуя, как границы его собственного «я» растворяются в этом моменте. А потом Нил прикрыл глаза и откинул голову назад, на стену. Обнажив шею. Длинную, бледную, с выступающим кадыком, который так соблазнительно качнулся при глотке. И Эндрю не смог отвести взгляд. Его сознание сузилось до этой полоски кожи. Он хотел коснуться ее. Сжать. Чувствовать под ладонью пульс. Укусить, чтобы оставить свою метку. Дотронуться языком и почувствовать ее соленый вкус. Он представлял, как Нил вздрогнет, но не оттолкнет его. И тут же, как удар хлыста, пришла трезвая, ядовитая мысль: Нил ведь знает? Он же почти врач. Он обучен видеть то, что скрыто. Он не может не замечать, каким голодным, лишенным всякой маски взглядом Эндрю пожирает каждое его движение. Каждый изгиб его тела. Если да, то почему он это делает? Почему садится так близко? Почему делится самой личной своей музыкой? Почему закрывает глаза, демонстрируя такую уязвимость, прямо перед тем, кто сходит по нему с ума? Он что, хочет полностью свести его с ума? Наслаждается этой властью? Или… или он ждет, когда Эндрю сорвется? Ждет, когда тот совершит то, о чем так отчаянно мечтает, чтобы потом с холодным лицом профессионала констатировать: «Да, вы перешли все границы. Вы именно такой, как в вашей карте». Эта мысль была ледяным душем. Но даже сквозь лед пробивался огонь. Потому что если это игра, то Эндрю был готов играть. Если это испытание, он был готов его пройти. Ради того, чтобы сидеть вот так, в сантиметрах от него, дышать одним воздухом и слушать один ритм, он был готов на все. Даже на самое страшное безумие. --- Нил оставил ему свой плеер. Просто так. Словно передавал ключ от сейфа с самыми сокровенными своими мыслями. «Держи, послушай еще», — сказал он, и Эндрю едва не поплыл на месте от нахлынувшего чувства. Это было сильнее любой ярости, острее любого гиперфокуса. Это была чистая, неразбавленная эйфория. А потом Нил задержался. На целых двадцать минут. Просто так. Выполнив его тихую, отчаянную просьбу, прозвучавшую неделю назад. Он не просто «подумал». Он сделал. И в этот момент Эндрю был готов поклясться, что Нил — не человек. Он был ангелом. Его ангелом, сошедшим в ад его личного безумия не для того, чтобы спасти, а чтобы составить компанию. Когда дверь закрылась, и он остался один в гулкой тишине палаты, единственным якорем реальности стал легкий вес плеера в его ладони. Эндрю включил его и слушал. Весь вечер. Беспрерывно. Каждый аккорд, каждый бит был прямым проводником в сознание Нила. Эта музыка ассоциировалась с ним настолько прямо, что вызывала физический трепет. Руки Эндрю дрожали, когда он перематывал треки, как будто прикасался к самой его душе. Ночь опустилась за окном, окрасив стекло в чернильный цвет. Эндрю лежал на койке, вставив наушники в уши и плотно закрыв глаза. Внешний мир перестал существовать. Остался только внутренний — выстроенный из звуков и образов. Он представлял Нила. Не просто вспоминал, а вызывал его, как заклинание. Его спокойный, ровный голос, объясняющий правила игры. Его красивые, нервные руки, жестикулирующие в воздухе. Его сине-серые глаза, в которых тонул всякий рассудок. Ту улыбку. И губы... Тонкие, выразительные. Фантазия, больше не сдерживаемая присутствием объекта желания, разгоралась с пугающей скоростью. В голове у Эндрю он уже не просто смотрел. Он целовал его. Жадно, с силой, вкладывая в этот поцелок всю свою накопленную ярость, тоску и обожание. Он чувствовал воображаемое сопротивление, а затем — ответное движение. Или ему это только казалось? Неважно. Нил отвечал. В его воображении — отвечал. И его собственная рука, будто движимая чужой волей, скользнула вниз. Пальцы наткнулись на резинку штанов, и, не встречая сопротивления, проскользнули под нее. Эндрю резко вдохнул, закусив губу до боли, пытаясь заглушить звук, который рвался наружу. Но внутри него звучала музыка Нила, и под ее аккомпанемент его тело, долгие годы бывшее лишь источником боли или онемения, теперь трепетало от непривычного, порочного, желанного наслаждения. Он терял почву под ногами, и единственным, что удерживало его от полного падения, был звук в наушниках и образ человека, который, сам того не ведая, стал архитектором его нового, сладостного безумия. --- Когда Нил пришел на следующей неделе, Эндрю, конечно, ждал его. Он провел утро в непривычном ритуале: тщательно расчесал волосы, надел те самые шорты Нила — они уже пахли им, а не их прежним владельцем, — и самую чистую, самую приличную футболку. Как на свидание. И по ощущениям это было именно так. Руки предательски тряслись, а дыхание сбивалось, словно он пробежал марафон. Нил вошел после трех стуков и был, как всегда, прекрасен. На этот раз — собранный, с уложенными волосами, в широких джинсах и объемной кофте, скрывавшей очертания торса. Эндрю снова не мог оторвать от него взгляда, а сердце вытворяло нечто безумное, выпрыгивая из груди и замирая в горле попеременно. Он молча кивком указал на кровать. Стула больше не существовало. Нил, не колеблясь, сел рядом. Близко. Так близко, что Эндрю чувствовал исходящее от него тепло. Нил принес карты. Снова игра на желание. Эндрю, глядя ему прямо в глаза, заявил, что забыл правила, и попросил объяснить. Конечно, он ничего не забыл. Он хотел послушать его голос, хотел видеть, как он сосредоточенно водит пальцами по картам, объясняя одно и то же. Нил начал раздражаться уже на пятой минуте, когда Эндрю в очередной раз «не понял». — Миньярд, мы же в прошлый раз это проходили, — его голос приобрел металлический оттенок нетерпения. Эндрю это забавляло и даже умиляло. Эта искренняя досада была доказательством — Нил вел себя не как врач, а как человек. И это притягивало сильнее любого профессионального спокойствия. Когда Эндрю наконец «смилостивился» и сказал, что понял, они начали играть. Выиграл Эндрю. И в голову ему пришла идея. Очень плохая, очень рискованная. Но от одной мысли по телу побежали мурашки, а в животе зажглось знакомое пламя. Он посмотрел на Нила, пытаясь сохранить маску безразличия. — Твое желание, — сказал Нил, раздавая карты для следующей партии. Эндрю выдохнул. — Поцелуй меня. Слова повисли в воздухе, тяжелые и пьянящие. Даже просто сказать это вслух было актом безумия, от которого кружилась голова. Нил замер. Его пальцы, перебирающие карты, остановились. Сначала на его лице отразилась растерянность, а потом… он усмехнулся. Слегка, с недоумением. — Нет, — ответил он просто. Эндрю не сдался. Адреналин толкал его вперед. — Тогда обними меня. На этот раз Нил улыбнулся нервно, почти виновато, и снова покачал головой. — Нет, Эндрю. — Почему? — голос Эндрю дрогнул, а нижняя губа уже предательски задрожала, предвещая подступающие слезы. Он чувствовал, как почва уходит из-под ног, а стены его хрупкого мира, построенного вокруг Нила, рушатся. Нил вздохнул. Его взгляд, который только что был теплым и немного раздраженным, стал серьезным. Профессиональным. — Потому что я твой врач, Эндрю. А ты мой пациент. И он отвел взгляд. Разорвал этот болезненно-напряженный зрительный контакт. Оу. Это слово прозвучало в голове Эндрю с громоподобной ясностью. Оно было холодным, как ушат ледяной воды. Оно обожгло сильнее любой пощечины. Врач. Пациент. Диагноз. Больница. Правила. Границы. Вся их странная, интимная близость, все эти взгляды, улыбки, общие наушники и подаренные шорты — все это разбивалось о два простых слова. Он был для него работой. Сложным случаем. Возможно, даже интересным. Но не более того. Эндрю отвернулся, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Он больше не видел ни карт, ни комнаты. Он видел только щемящую пустоту, которая раскрывалась внутри него, поглощая все те светлые, безумные чувства, что он лелеял все эти недели. Ангел напомнил ему, что он всего лишь заключенный в этом аду. И его единственная ошибка была в том, что он начал мечтать о рае. --- Нет. Слово, как шип, вонзилось в мозг, запуская цепную реакцию отрицания. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Так не будет. Это не может так закончиться. Не после всего. Не после этих взглядов, которые были слишком долгими, чтобы быть профессиональными. Не после этих улыбок, которые были слишком настоящими. Не после этих жестов, этих нервных движений рук, этого тепла, которым он делился так щедро. Это не врало. Нет ведь?! Это не могло врать. Эндрю не позволит ему все закончить на этих холодных, безличных словах. Он не отпустит своего Ангела. Своего Нила. Он уже не был просто врачом. Он был воздухом, который Эндрю научился вдыхать снова. Сейчас Нил сидит перед ним, и он не выглядит как уверенный в себе профессионал. Он нервный. Он виноватый. Его взгляд, избегающий встречи, — это взгляд запуганного ребенка, который только что осознал, что сломал свою самую дорогую игрушку. И этот вид сокрушал Эндрю сильнее любой злости. Эндрю чувствует, как пальцы сжимают простынь до онемения, а по его щекам, предательским горячим ручьем, текут слезы. Он не пытается их смахнуть. Пусть видит. Пусть видит, что он натворил. — Я люблю тебя, — вырывается у него, и голос — хриплый, разбитый, лишенный всякой гордости. — Безумно. Он смотрит на Нила, впиваясь в него сквозь пелену слез, пытаясь найти хоть какую-то реакцию, хоть проблеск. — Ты ведь знал? — это звучит как обвинение и как мольба одновременно. — Я хочу тебя. Хочу тебя себе. Признание, грубое и голое, повисает в воздухе палаты, наполняя ее токсичным коктейлем из боли, стыда и отчаянной надежды. Нил молчит. Секунду. Две. Вечность. Его лицо — маска, но маска, под которой бушует буря. И он… отводит взгляд. Снова. Окончательно. Разрывая последнюю нить. Этот жест — не ответ, но он красноречивее любых слов. Это стена. Немая, непреодолимая. Профессиональная этика. Реальность. Все то, что Эндрю в своем безумии пытался игнорировать. И в этот момент Эндрю понимает, что проиграл. Не потому, что его чувства не были взаимны — он до сих пор не знает этого наверняка. А потому, что Нил выбрал быть врачом. Выбрал дистанцию. Выбрал отвести взгляд. И от этого беззвучного выбора мир Эндрю рушится в абсолютную, оглушающую тишину. --- Тишину? Ох, она продлилась недолго. Секунду — хрупкую, ледяную, за которую можно было успеть осознать всю глубину падения. А потом ее затопила злость. Не холодная и расчетливая, а горячая, яркая, всесжигающая. Волна, сметающая на своем пути боль, стыд и саму возможность мыслить. Нил, почему? Вопрос, на который не будет ответа, звенел в его ушах, смешиваясь с гулом ярости. Так не будет. Нет. Эндрю чувствовал, как в горле встает горячий, невыплаканный ком, а слезы, соленые и жгучие, текли по его щекам и шее, смешиваясь с потом и яростью. Он больше не мог это терпеть. Словесное признание разбилось о каменную стену, и остался только язык примитивного насилия — единственный, который он знал досконально. С рыком, рожденным отчаянием, он рванулся вперед, с силой толкнув Нила на кровать и садясь сверху, своим весом пригвождая его к матрацу. Он ждал сопротивления. Ждал борьбы. Ждал, что Нил даст ему хоть какое-то оправдание для этой бойни. Но Нил не сопротивлялся. Его тело обмякло, приняв удар, поглотив его. Когда кулак Эндрю обрушился на его лицо, он лишь глухо ахнул, повернув голову, но не поднял рук для защиты. — Я люблю тебя, — выкрикивал Эндрю, с каждым словом обрушивая новый удар. — Люблю, блять, слышишь?! Его слова были такими же окровавленными и бессвязными, как его мысли. Любовь и ярость сплелись в один нерасторжимый узел. Он бил его за каждую улыбку, что дарил ему ложную надежду. За каждый взгляд, что заставлял верить. За то, что залез так глубоко в его душу, чтобы потом просто отвести глаза. Нил не сопротивлялся. Он лежал, безвольно раскинувшись, и принимал. Его нос был разбит, алая струйка стекала на подушку. Губа распухла и кровоточила. Под глазом проступал багровый, обещающий стать синим, ореол. И тогда Эндрю, задыхаясь от рыданий и злобы, опустил руки на его горло. Он не давил со всей силы — это был не порыв убийцы, а жест абсолютного отчаяния, попытка дотянуться, достучаться, заставить почувствовать ту боль, что пожирала его изнутри. Нил не сопротивлялся. Его веки сомкнулись, словно в ожидании. И в этом безмолвном, ужасающем принятии Эндрю сломался окончательно. Он наклонился, прижимаясь всем телом к его окровавленному, избитому лицу, и прижался губами к его разбитым губам. Поцелуй был соленым от крови и слез, горьким от ненависти к самому себе и отчаянным, как последний вздох. Нил… закрыл глаза. И не сопротивлялся. В этой жуткой, неестественной покорности было не приглашение и не прощение. Это была бездна. Глубочайшее понимание Нилом той тьмы, что жила в Эндрю, и его молчаливое, добровольное погружение в нее вместе с ним. Он не боролся, потому что видел — это не нападение. Это крик души, запертой в аду, и он принял решение разделить с ней эту боль, даже если это стоило ему его собственной крови. --- Ярость — это пожар. Она горит ярко и ослепляюще, выжигая все на своем пути, но рано или поздно топливо заканчивается, и остается лишь выжженная, дымящаяся пустота. Эндрю пришел в себя постепенно. Словно продираясь сквозь густой, кровавый туман. Свист собственного дыхания в ушах сменился на прерывистые всхлипы. Горячая волна адреналина отступила, оставив после себя леденящую дрожь и тошнотворное, сосущее чувство под ложечкой. Жажда. И голод. Но не в еде или воде. Жажда прощения. Голод по… Нилу. По его теплу, по его взгляду, по тому призраку близости, который он сам же и растоптал. И вина. Такая тяжелая, что она физически давила на плечи, заставляя его спину сгибаться. Он осознал, что все еще сидит на Ниле, пригвождая его к кровати. Но теперь его руки не сжимались в кулаки. Одна ладонь неуверенно, почти робко гладила растрепанные волосы Нила, пытаясь пригладить непослушные пряди. Другая дрожала в сантиметре от его щеки, не решаясь прикоснуться к последствиям своего варварства. А его губы… его губы все еще были прижаты к губам Нила. Но теперь это не был поцелуй ярости. Это была отчаянная, неумелая попытка извиниться. Мольба, высказанная на языке, который он не знал, кроме как через призму насилия. — Прости, — вырвалось у него сдавленно, губы скользили по окровавленной коже. — Прости меня… я не… я не хотел… Слезы текли по его лицу, капая на лицо Нила, смешиваясь с его кровью. Он был разбит. Полностью. И Нил… Нил не отталкивал его. Он лежал неподвижно, его дыхание было неглубоким и частым. Но он не отталкивал. Его руки лежали по бокам, пальцы слегка вцепились в покрывало. Он не отвечал на поцелуй, но и не отворачивался. Эндрю оторвался, чтобы глотнуть воздух, и увидел его лицо. И это зрелище добило его окончательно. Нил не смотрел на него с ужасом или ненавистью. Его взгляд был остекленевшим, устремленным куда-то в пространство над головой Эндрю. Он был бледным, если не считать багровых пятен на лице. И на его лице читалась не злоба, а… нервозность. И вина. Глубокая, выстраданная вина. Он выглядел так, будто сдерживался. Будто внутри него бушевала своя буря, свой ураган из эмоций — возможно, гнева, возможно, отвращения к самому себе, — но он сжимал его в кулак, не давая вырваться наружу. Он принял на себя удар — и физический, и эмоциональный — и теперь нес на себе этот крест, этот груз ответственности за срыв своего пациента. За срыв человека, который только что признался ему в любви, избивая его. В этой тишине, нарушаемой лишь прерывистыми всхлипами Эндрю, не было победителей. Были лишь два сломанных человека, застрявших в самом эпицентре взаимного разрушения, связанные узами, которые уже невозможно было ни разорвать, ни назвать здоровыми. Эндрю искал спасения в том, кого покалечил. А Нил, по какой-то непостижимой причине, все еще был готов это спасение ему дать. --- Мир сузился до пространства кровати, до тела под ним, до хрупкой ткани волос под его дрожащими пальцами. Воздух был густым от запаха крови, соли от слез и чего-то невыразимого, что висело между ними. — Ты знал? — голос Эндрю был сорванным шепотом, обнажающим raw-нерв. — Что я… что ты мне нравишься. Все это время. Ты знал? Он не мог остановить руки, которые продолжали гладить его волосы, как будто это единственное, что удерживало его от полного распада. Слезы капали с его подбородка на лицо Нила. Нил наконец пошевелился. Медленно, будто сквозь воду, он перевел на Эндрю свой взгляд. Сине-серые глаза, затемненные болью и чем-то еще, что Эндрю не мог распознать, встретились с его мокрыми от слез. — Да, — выдохнул он. Одно слово. Простое, ясное и сокрушительное. Он знал. Все это время. Каждый голодный взгляд, каждая дрожь в руках, каждое продленное молчание. Он видел. И все равно приходил. Эндрю прижался к нему ближе, всем телом, ища защиты и тепла у того, кого только что избил. Его следующее «почему?» прозвучало как стон, как последняя попытка понять правила этой ужасной игры. — Почему ты тогда не ушел? Не попросил, чтобы тебя заменили? Нил замер. Его взгляд задержался на лице Эндрю, сканируя каждую черту, каждый след от слез. В его глазах плескалась буря — вина, ответственность, что-то, граничащее с ужасом, и что-то еще… что-то глубоко спрятанное. Казалось, он ищет ответ где-то в глубине самого себя. Потом его веки дрогнули, и он снова отвел взгляд, будто не в силах выдержать интенсивности этого момента. Выражение его избитого лица стало бездонно виноватым. — Потому что… — его голос был хриплым, пробивающимся сквозь сдавленное горло. — Ты мне не безразличен, Эндрю. И я не хочу тебя бросать. Слова ударили в Эндрю с силой, превосходящей любой удар. Они не были признанием в любви. Они были чем-то более глубоким, более сложным и, возможно, более страшным. Они были принятием. Принятием его, всего — его ярости, его боли, его разрушительной, искаженной любви. Эндрю задрожал. Мелкая, неконтролируемая дрожь пробежала по всему его телу. Это было больше, чем он мог вынести. Больше, чем он смел надеяться. Разум отключился. Остались только инстинкты, жажда и всепоглощающая потребность быть ближе, стереть эту дистанцию, раствориться. С тихим, сдавленным звуком он наклонился и прижался губами к его коже. Нежно, почти благоговейно, в полном контрасте с предыдущей жестокостью. Он целовал его в щеки, смывая слезами запекшуюся кровь. В подбородок, чувствуя под губами напряженные мышцы. В шею, вдыхая его запах, смешанный с медью и болью. И снова в губы — теперь не в ярости, а в отчаянной, безумной мольбе и благодарности. Это был не поцелуй страсти. Это был поцелуй капитуляции и обета. Капитуляции перед этой необъяснимой связью, которая оказалась сильнее боли и разума. И обета — цепляться за этого человека, за эту искру в своем аду, какой бы токсичной и разрушительной она ни была. Они оба были в ловушке, и в этот момент Эндрю больше не хотел свободы. Он хотел только его. --- Это уже не было нежностью или извинением. Это было поглощением. Эндрю целовал его жадно, с голодом, который копился неделями, месяцами, годами одиночества. Его руки, все еще дрожащие, но теперь уже от чего-то иного, чем ярость, завели ладони Нила за его голову, прижимая их к подушке, и его пальцы вцепились в его пальцы, сплетаясь в тугой, почти болезненный замок. Он хотел чувствовать каждую костяшку, каждую связку. Хотел стереть любое расстояние. Он прижимался к нему всем телом, от бедер до груди, в отчаянной попытке впитать его тепло, которое так долго было лишь миражом, мерцавшим по ту сторону стекла. Он чувствовал под собой каждое напряжение мышц Нила, каждую дрожь, пробегавшую по его телу. Нил был как натянутая струна, готовый лопнуть от напряжения. Он замер, его губы были сомкнуты, дыхание — прерывистым и неглубоким. Эндрю готов был ко всему. К тому, что его оттолкнут. К тому, что все это рухнет. Он целовал его, как будто это был последний поцелуй в его жизни, вкладывая в него всю свою искалеченную душу. И тогда… случилось чудо. Не мгновенно, а через минуту этой мучительной неопределенности. Напряжение в теле под ним начало таять. Словно какая-то невидимая плотина рухнула. И Нил… сдался. Не с сопротивлением, а с глубоким, почти бесконечным выдохом, который вырвался из самой его глубины. Его губы, до этого неподвижные и сжатые, дрогнули и начали аккуратно, неуверенно отвечать. Это не было страстью. Это было капитуляцией. Признанием поражения в той тихой войне, что шла между долгом и чем-то безымянным, что связывало их. Для Эндрю этого было достаточно. Более чем достаточно. Он будто сходил с ума. Рыча от какого-то первобытного, захлестывающего чувства, он углубил поцелуй, его язык коснулся губ Нила, требуя, умоляя о большем. Его слезы текли с новой силой, но теперь они были смешаны не только с болью, но и с пьянящим, всепоглощающим триумфом. Он сделал это. Он прорвался сквозь стены, сквозь диагнозы, сквозь профессиональную этику. Он добился того, чего хотел. Он держал в своих руках не врача, не ангела, а человека. Сломленного, запутанного, возможно, напуганного, но отвечающего. И в этот момент для Эндрю это значило больше, чем любое признание в любви. Это было доказательством его собственного существования за пределами больничной карты. Он мог чувствовать, желать и быть желанным. Даже такой ценой. Особенно такой ценой. Они были двумя тонущими, и в этом поцелуе они нашли свой собственный, извращенный способ дышать.