love will tear us apart

***

подслушано 13 школа/питер как же эта подслушка заебала может хватит людей сливать? Анон тебе не похуй? ксюша из 8б шлюха, перевстречалась с половиной школы а потом ноет что ее никто ебать не хочет че вам ксюша сделала..       Палец листает ленту паблика школьной подслушки: посты сменяют друг друга быстро, и каждый из них не отличается особым дружелюбием. Ицков чуть хмурит брови, сомневаясь в правильности своей идеи. В мыслях он уже начинает параноить: а вдруг, если он все же решится написать, кто-то его сольет? Он прикусывает свою нижнюю губу, думая о том, что потом может нихуево огрести.       С другой стороны, кто полезет на бедного омежку-нефоренка с кулаками, если он напишет про такого же омегу? Только долбоеб. Диме хочется так верить.       А даже если и отпиздят где-то за школой, на что он надеется меньше всего, то в любом случае действительно волнующую его проблему наконец осветят добрые люди, подарив возможность Диме оказаться услышанным другими. А еще наконец высказаться о том, что Дмитриев из десятого А ебанная шлюха и давалка. Даже если анонимно. И он даже не соврет, ведь стабильно раз в месяц где-то там в толчке на третьем этаже обсуждают, кому в этот раз повезло выебать Сережу. По Диминым подсчетам уже около семи счастливчиков.       Ему противно смотреть в эти по-детски голубые глаза, смотрящие слишком невинно для такого, как он, неприятно слушать все эти наверняка правдивые сплетни, а еще хуже слышать это напрямую от тех, с кем непосредственно у Дмитриева была связь. Каждый раз на бледном лице Димы появляется неприязнь, он морщится, отводя взгляд на окно и в приоткрытую форточку выдыхая сигаретный дым. У него в груди что-то болезненно сжимается, когда разговоры о малолетней шалаве Сереже продолжаются, и как-то за месяцы таких регулярных бесед на тему это формируется в зависть. Или ревность.       И не важно, что это конкретно, если исход один — Диму от этих чувств выворачивает. Его выворачивает от желания быть хоть немного таким же: свободным, нужным и желанным. И от ревности к этим шлюшьим губам, которых имеет право касаться любой другой из тех, кто уже это делал. Но не Дима.       У него на душе кошки противно скребутся, когда мысли возвращаются к ненавистной точке: на другого омегу Сережа никогда не посмотрит. Тем более не посмотрит, когда этот омега — депрессивный нефор Дима Ицков. От этого больно, а от того, что больно — ненавистно. А от ненависти руки чешутся начать выдрачивать разные гадости в подслушку, в надежде получить хоть небольшую, но удовлетворенность.       Палец с уже немного облупившемся темно-синим лаком листает дальше, а взгляд натыкается на серию несколько интересных, более старых постов: подслушано 13 школа/питер вчера дмитриева из 10а пускали по кругу анонимно пж Почему вчера в толчке был склеенная крышка унитаза???       Брови немного хмурятся, и он даже не знает, от какого из сообщений именно. Но он точно знает, что от первого у него поднимается ком в горле. А еще становится немного мерзко. Теперь мотивации настрочить гадостей больше. Палец теперь тянется чуть выше, к предложке, а потом быстро печатаются заветные одиннадцать слов: сережа с 10 ебучая давалка, заебал, блять, трахаться с каждым встречным       Дима несколько раз перечитывает предложение и с протяжным вздохом нажимает кнопочку «отправить». Хотя головой он понимает, что импакта от этого ровно ноль, ведь все и так знают, что из себя представляет Сережа Дмитриев, а его тихая ненависть — капля в море.       Но все равно ему становится чуточку спокойнее, а изголодавшая по таким мелким пакостям душа радостно трепещет. В конце концов, что ему, интернет герою с полным отсутствием контакта с Дмитриевым, еще оставалось делать? Диме кажется, что, наверное, ничего.

***

      Теперь Дима лежит в душноватой комнате и жмется к Сережиному боку, оставляя немного нервные поцелуи на его плече сквозь хлопок футболки. Он пытается прижаться ближе, вжаться в Сережу всем телом, чтобы в итоге полностью слиться воедино. Ему очень-очень хочется и очень-очень надо. Он глазами хлопает и поднимает взгляд на лицо, прикусив губу с противоположной от прокола стороны.       Голубые глаза напротив смотрят в ответ, а Диму это заставляет задуматься, что именно его привело к тому, что спустя несколько тех пакостных сообщений про Сережу он лежит с ним у него же дома и отчаянно утыкается носом в по-блядски выпирающую ключицу. В голове всплывают обрывками посты самого Сережи в подслушке, адресованных кому-то из очередных бывших, типа «иди нахуй владик, я сам решу че я буду делать» и «захочу хоть с омегой потрахаюсь». Ну.. Захотел? Видимо да, раз жмется в ответ и своими шлюшьими губами тычется Диме в шею.       Оба такие нежные и нуждающиеся, Сережа ножки свои переплетает с Димиными, стопой мягко проводит по оголившейся голени, а зубками задевает тонкую кожу, чуть оттягивая ее. Диму это заставляет тихо зашипеть, но слова он не скажет, лишь погладит мягкие кудри на затылке.       Прохладные пальцы вызывают на коже мурашки, чуть задевают светлые волоски и проходятся по их росту. Диме щекотно, он ногу прячет, но не отстраняется полностью, лишь переплетая обе с чужими длинными и худыми, специально заводя их дальше, чтобы достать их было неудобно. На Сережином лице наигранное недовольство и надутые губы, на что Ицков чмокает эти губы и разглаживает пальцами появившиеся морщины на лбу.       Сережа сразу разнеживается, жмется, тычется в шею и лижет ее, будто пытается слизать Димин запах и присвоить его себе.       Руки же тянутся пониже, пальчики нагло гладят талию, поднимаясь выше к ребрам. Ицкову щекотно и он немного выворачивается.        — Ну Серик, прекрати, а, — хнычет.       — Не хочу, — Сережа же почти мурчит.       Он губами продолжает мазать по шее, оставляя влажные следы, что неприятно холодили небольшими кружочками по коже, а дыхание противно сбивалось. От этого «не хочу» становится самую малость тревожно и Дима меняется в настроении. Его рука на кудрявых волосах останавливается, а Сережа — нет. Сереже хочется больше и он лезет под футболку, заставляя Диму прятать лицо в собственном плече.       — Ну что такое? — Дмитриев отстраняется только когда пальцы на затылке чуть сжимаются и смотрит взглядом раздосадованного ребенка.       — Ничего, — он ловит чужое негодование и расстройство. Второе давит на чувство вины сильнее, — просто..       — Что?       — Забей, ладно? — хочется губы сомкнуть в полоску, но Дима боится сделать даже это, чтобы не дай бог расстроить и без того озадаченного Сережу.       — Ладно.       Сережа хмыкает, пару секунд ресничками хлопает, после придвигаясь ближе и целуя чужие губы. Он весь из себя такой отчаянный и готовый принимать, отчего Диме стыдно становится, что пытался оттолкнуть эту крошку. Он тихонько себе под нос хнычет и прижимается к Сережиной плоской груди, самозабвенно целуя его в ответ и губами обхватывая пухлую чужую. Он как-то успокаивается от пока слабоватого запаха, от прохладных ладошек у себя на пояснице и выгибается навстречу, пока брови изламываются в форме домика.       Дима чувствует, как Дмитриев ему в губы улыбается и от этого становится еще теплее. Он отстраняется несильно, касаясь кончиком носа чужого и смотрит в глаза напротив. Сережа сейчас очень миленький, хорошенький и сладенький: хочется уткнуться в кожу под ушком, втянуть его запах и зацеловать всего.       Диме хватает десяти секунд, чтобы стало плохо от интенсивности феромонов и он измученно жмурится, вжимаясь лицом в изгиб между шеей и ключицей. Голова кружится даже с закрытыми глазами и он тихо хнычет, думая о том, что Сережа совершенно невозможный в своем совершенстве.       Ицкова совсем дурит, когда он продолжает отчаянно прижиматься ближе, пока внутри него назревает что-то слишком непривычное и инородное, странно вызванное омегой возле него, совсем рядом. В голове к мысли, что прижиматься так он должен к терпко-пахнущему альфе, а не к другой омеге, тем более к Сереже, всплывает такой противный восклицательный знак.       Может быть, поэтому ему плохо настолько, но отказываться от своего нежного мальчика он не хочет: тот сам в ответ вылизывает шею подобно мартовскому коту. От чрезмерной близости начинает мелко трясти, и Дима теряется от наглых ладошек, норовящих вновь коснуться его тела.       В моменте появляется мысль: может, оттолкнуть его, уйти и не мучаться, не расстраивать, но когда взглядом сталкивается с полными наивного обожания глазами, а выпирающей тазовой костью чувствует крепкий Сережин стояк, которым он притирается ближе — Дима остается.       Дима остается, пересиливая себя и свою природу примерно в тот момент, когда его ладонь легла на такую же выгибающуюся спину Сережи, медленно и неуверенно спускаясь ниже. В самом Сереже он не сомневается, ведь знает, что он все примет, заберет и заплачет от счастья, а в себе — самую малость. Ему страшно представить реакцию разочарованного Дмитриева, если вдруг он, не сумевший разделить те же чувства, сделает что-то не так. От этого напряжение идет по всему телу и Дима себя чувствует слишком некомфортно.       Он неуютно ерзает на месте, оттого вынужден чуть поерзать и Сережа, и от излишнего трения чувствительной плоти он тоненько хнычет на ухо, обдавая кожу горячим воздухом. У него ресницы нервно подрагивают, слюна во рту скопилась и глотает он ее слишком часто и громко, глазки до ужаса просящие, и Ицков рассматривает нуждающуюся омегу подле себя, чувствуя в груди едкую вину, ведь эта картина физиологически его никак не трогает.       Ему бесконечно хочется целовать нежную кожу на его теле, целовать щеки и губы, сжимать худую талию в объятиях и прижиматься самому, получая пару смазанных поцелуев в ответ, которых ему хватит, но о своем «хочу» приходится забыть, когда голубые глаза неотрывно смотрят в зеленые, а сам Сережа съезжает по одеялу вниз. Коленки неприятно трутся об ткань, он морщится на долю секунды, концентрируясь на том, что волнует его больше боли в коленях.       Он лежит уже меж раздвинутых собственноручно бедер, смотрит на Диму совсем как щеночек, думая о причинах возникновения на его красивом аккуратном лице грусти. Он прикусывает губу, взгляд преданный не отводит, пока пальцы цепляются за резинку белья и штанов. Ждет одобрения. А еще Сережа думает, что Димино расстройство вызвано тем, что в собственном порыве, пока терся об его мягкое бедро, он совсем забыл о его возбуждении и решает, что сейчас искупит свою вину так, как умеет.       В глазах наивная надежда, что ему понравится, что он сможет угодить, когда вся ткань оказывается внизу и Сережа давит на нее острыми коленками. Он сосредотачивается, облизывает свои губы и аккуратно берет в руку еще совсем не возбужденный член, пока своим он трется об Димину ляжку.       Дима же приподнимается на локтях, шумно выдыхает и нервно кусает губы, зажимая меж зубов сухую кожицу и отрывая ее, а после чувствуя противноватый привкус металла. Ему нервно, страшно, он не понимает, как реагировать и что именно от него ждут, и что вообще обычно люди делают, будучи в таком же положении. Сердце бьется сильнее, а его пульс учащается. А Сережа, слыша сбитое дыхание, думает, что делает все правильно, когда не отпускает Диму, продолжая водить нежной ладонью по его члену.       Он ресницами хлопает, смотрит снизу вверх, облизывая губы. Но пока медлит, что Ицкова заставляет напрячься еще больше, чтобы взять его руку и положить на свой затылок. Пальцы в волосах тут же чуть сжимаются, пока глаза растеряно бегают по Сережиному лицу. У него кудри мягкие и упругие, и Дима задумывается, что в других обстоятельствах хотел бы подольше подержать их в руках, перебирая пряди. Но мысль теряется, когда головка его члена оказывается у Дмитриева во рту.       Он чувствует широкий язык на себе, который лижет под головкой с нажимом, а его рука нервно сжимает кудри. А Сережа старается, старается сильно, отчего на щеках появляется румянец, а губы, измазанные в его же слюнях, блестят. Из горла вырывается тихое хрипение, когда Дима откидывается на подушки и тяжело дышит. В голове так и не формируется понимание того, как он правильно должен отреагировать, чтобы не подвести, и уже и не сформируется, наверное, потому что он боязливо жмурится, когда Сережа берет в рот глубже.       У Дмитриева тянет челюсть так, что на пару секунд он позволяет себе отвлечься. Глотая кислород он осматривает Диму, у которого дыхание сбито, а глаза закрыты, и ему кажется, что он делает все правильно. Это становится стимулом продолжить, потому что слышать тяжелые вздохи и чувствовать под собой подрагивающие мягкие бедра для Сережи бесценно.       Язык проходится вдоль всей длины, оставляет за собой влажный след, губы вновь накрывают головку, сначала оставляя легкий поцелуй, а после — беря ее в рот. Голова опускается ниже, Сережа старательно сосет, втягивая щеки и пальцами давя на выпирающие тазовые косточки. Он вкладывает всего себя в эти ласки, всю любовь, что в нем долго копилась, чтобы сейчас взорваться вот тут, между ляжек Димы. И разочаровать боится, хочет сделать хорошо по максимуму, из-за чего перестает делать перерывы, сосредотачивая все свои силы на чужом члене в собственном рту.       Такой напор и старание под собой бесспорно подразумевают яркую реакцию, на которую искренне Дима не способен, о чем он сожалеет, когда возвращает руку на затылок и поглаживает Сережу по волосам. Движения выходят слишком мягкими, словно он не делает ему страстно минет, и это напрягает еще больше, заставляя чувствовать скованность в движениях. Но глядя на распухшие губы на своем члене, так отчаянно пытающиеся сделать приятно, Ицков заставляет себя реагировать как угодно, лишь бы не расстраивать омегу у себя в ногах.       Движения становятся медленнее, потому что Сережина челюсть ноет, и он начинает переживать, что не может заставить его кончить. На секунду его взгляд мечется к Диминому лицу, и Дима это замечает, ровно как и переживание в глазах. Это подстегивает постараться расслабиться хоть немного, не думать о своем дискомфорте и все-таки кончить, чтобы Сережу не мучать своей фригидностью.       Слюна течет вниз прямо на одеяло и Ицкова эта влага меж бедер сильно нервирует, мешая сконцентрироваться. Мысленно он все еще противится, но терпит, продолжает молчать ради Дмитриева, что за последние минуты не оторвался ни на секунду ради передышки и он начинает слабо чувствовать, как приближался оргазм. Но даже это не помогает — тело остается спокойным и равнодушным к ласкам. Он, все еще кусая губы, спустя минуту тянет Сережу за волосы, пытаясь оттянуть от члена и не кончать ему в рот. А он будто бы только этого и хочет, когда берет в рот всю длину. Принимая Димин оргазм, он смаргивает слезы, слыша сверху протяжный стон, ласкающий слух. Ицков же смущается от его выдавленности и неискренности.       Голубые глаза в полном обожании смотрят на чужое лицо, он сам с шумным глотком поднимается и сразу лезет с объятиями, заставляя изнеможденного Диму уткнуться в плечо. Он жмется хоть и обессилено, но преданно, прячет лицо в шее, источающей приятный аромат, издавая судорожный вздох:       — Спасибо, — Ицков тихо шепчет куда-то в чувствительную кожу, пальцами сжимая чужие плечи.       У Дмитриева на лице появляется улыбка и он чувствует, как доволен собой. И, продолжая слушать тяжелое дыхание возле уха, убеждается, что он Диме сделал более, чем хорошо. Собственные бедра правда немного дрожат, хотелось кончить, что заставляло притираться ближе с надеждой получить свою долю внимания. Со рта срывается тихое хныканье, пока он трется о Диму в попытке достичь оргазма, на что Ицков немного растерянно заглядывает в лицо напротив, сглатывая.

***

      Губы аккуратно мажут по родинке на щеке и оставляют еле ощутимый след от гигиенической помады. У Димы ресницы подрагивают, когда он на лице своем чувствует испытующий Сережин взгляд. Он же заламывает брови, глядя на омегу перед собой и стараясь разглядеть в его аккуратных чертах причину такой реакции.       Сейчас он вообще не понимает, что не так: Ицков стыдливо отводит взгляд в сторону, первую секунду вроде как тянется в ответ, чтобы поцеловать, но мнется. Губы поджимаются, а на талии Сережа чувствует, как сжимают ткань футболки его пальцы. И в этом чувствуется напряжение.       Дмитриев немного ерзает и кончиком носа касается плеча, чувствуя родной запах. Он закрывает глаза, прижимается поближе, пока в голове одна тревожная мысль сменяется другой. Старательно ища причины такой отстраненности, варианты приходят разные: может, все хорошо, он себя просто накручивает, а может Сережа что-то сделал не так.       — Дим, — голос хрипит, что заставляет его откашляться, чуть отвернув голову в сторону, — все нормально?       Он ловит внимательный взгляд, что заставляет напрячься его еще больше и задержать дыхание.       — Угу, — кивает.       — Точно?       — Точно.       — Ты просто, ну.. Отстраненный, какой-то. Я переживаю.       — Все хорошо, правда, — Ицков мнется, взгляд отводит и губы облизывает. Дмитриев же сразу вспоминает терабайты просмотренных им видео в интернете, в проценте из которых были видео о психологии, всплывшие сейчас на конкретном моменте — «когда человек врет - он отводит взгляд».       — Не врешь?..       — Сереж, прекрати.. Не вру.       Он смотрит на поджатые губы и невольно отодвигается на пару миллиметров назад, ощущая себя маленьким зайцем, впервые увидевшим хищника. Гиперболизировано, ведь рядом всего лишь его Дима, наверняка не желающий ему зла, но явно чем-то недовольный. Страшно от мысли, что «чем-то» — это он сам. Вспоминая последнюю неделю Сережа осознает, что это началось еще раньше, отчего сердце в груди болезненно сжимается. С губ сразу вылетает необдуманно:       — Тебе не нравится, как я сосу?       — Что?..       Сказанное заставляет отстраниться уже и Диму, что хмуро смотрит на Сережу.       — Прекрати, Сереж, я не хочу это обсуждать, правда, я..       — Ты меня разлюбил?..       — Сереж..       — Дим, скажи как есть, не еби мозги.       — Прекрати, блять.       Тишина.       Ее прерывает лишь шумный вздох, который срывается со рта, и то, спустя секунд тридцать. Глаза щиплет от слез у обоих, а еще у обоих назревает глубоко внутри сильная обида. У Димы на то, что его не хотят слушать, а у Сережи — что ему не хотят отвечать.       — У тебя появился кто-то или что, почему ты не хочешь отвечать?       — Сереж, че за хуйня? В смысле «кто-то появился»?       — Так какого хуя ты не отвечаешь тогда? Че мне думать?       — Ничего не думать. Меня послушай, пожалуйста.       — Что мне думать, Дим?       — Я не хочу отвечать, сколько еще раз повторить?       — Почему?       — Потому что, блять!       Дима срывается на полу-крик, глотает скопившуюся во рту слюну с гулким звуком, а про себя гневается на Сережино нежелание провести конструктивную беседу.       — Ясно..       Голубые глаза закатываются и в итоге Дмитриев встает с кровати, уходя в другой конец комнаты к окну. К Диме же поворачивается спиной и кусает губы, сдерживая слезы от обиды.       — Да что тебе ясно?.. Ты мои просьбы игнорируешь, что мне еще делать?       — Да ничего не делай, нахуй уходи отсюда.       Дима замолкает и смотрит на худую спину. Неужели он правда это сказал и ему не послышалось?       — Ты это серьезно щас? — ответа не последовало.       Он стоит вот так молча минуту, может, две, а может и все десять, после чего психует и, забрав свой телефон со смятой постели, уходит в коридор, там спешно натягивая обувь и накидывая куртку. Полноценно оденется в лифте, чтобы не стоять попросту в Сережиной квартире.       Ицков убегает спешно и хлопает входной дверью, судорожно выдыхая и стараясь не расплакаться от злости прямо в чужом подъезде. Не верится, что только что его нежный Сережа, которого он так холил и лелеял, сказал ему уходить нахуй, даже не взглянув в глаза. Вместе с обидой на Сережино инфантильное поведение у него возникает вопрос, какая вообще причина ссоры. Он не захотел отвечать на вопрос? Но его границы нарушили. Пиздец.       Всю ссору он прокручивает в голове, пока идет домой, нервно наступая на хрустящий под ногами снег. Хочется поскорее оказаться у себя и там расплакаться, уткнувшись лбом себе в подрагивающие коленки, потому он спешит еще сильнее. Особенно когда чувствует, как слезы норовят потечь по щекам вниз.       А, оказавшись в своей комнате за закрытой дверью, не сдерживается и хнычет, позволяя влаге стекать по лицу.

***

      Его дрожащие руки слабо обхватывают колени и прижимают их ближе к туловищу, пока он плачет. Сейчас Дима не вспомнит, в который раз за последние пару месяцев они расстались, но ему больно ровно так же, как и в первый. Особенно болезненно переносит последний пост в подслушке, где в очередной раз пишут про его Сережу. Пишут, что недавно его кто-то отодрал.       Перечитывая уже выученные наизусть буквы, он рыдает все больше, пока в наушниках заканчивается песня любимой Ланы, переключаясь на Нейбов. Дима вслушивается в текст этой ебучей песни «Cry baby», узнавая в определенных строчках себя. В этом что-то мазохистское, он это знает, но продолжает смотреть на свое окно, представляя, как вновь мог бы обнять Сережу за талию, целовать его лицо и утыкаться носом в шею, чувствуя запах, ставший родным. Представляет, как его голубые глаза могли бы опять смотреть на него со всей своей наивностью, а потом отчаянность, с которой Сережа так прижимался к нему.       Ему правда этого невероятно не хватает, он нуждается в том тепле, но помнит о расставании, подразумевавшим под собой полную свободу их обоих. И Ицкову невероятно обидно от того, что Сережа, в отличии от него самого, пользуется ею полностью. Дима же слишком слабая частица, потому разрушает себя, думая о том, что хотел быть сейчас тоже рядом. Наверное, он все же был прав еще в самом начале, когда думал, что Дмитриев на другую омегу не посмотрит никогда.       Он плачет от ревности, не желая делить свое родное с кем-то чужим. Рукавом подтирает слезы и всхлипывает, вспоминая нежные губы, которым он был готов отдавать все свои поцелуи, и того хорошего Сережу, которому он был готов отдавать всего себя. Жаль, что сейчас это делает кто-то другой.       А Сереже жаль, что этот «кто-то другой» — не Дима со своей бесконечной любовью. Он скучает, и скучает сильно, прокручивая в голове те вечера, когда они прижимались друг к другу. Хочется опять его целовать и чувствовать своим телом чужое.       Дмитриев вспоминает его тихий голос и улыбку уголками губ. Он сейчас вот-вот заплачет, пока его тела касаются чужие руки, абсолютно лишенные той любви, которую найти в ком-то другом, видимо, было невозможно. Ни одни губы любого альфы не сравнивались с Димиными, которые он всегда кусал от нервов. Ни одна грубая ладонь не была похожа на ласковую руку Ицкова, что успокаивающим движением гладила кудри. И даже полноценный секс, которого у них никогда не было, — не заменяет его родного Диму, в чьей близости он так нуждался, лежа в чужой постели.

***

      По комнате раздается хныканье и Сережа нервно ерзает на постели, носом утыкаясь в подушку. Его бедра разводятся в стороны и он тяжело дышит, когда меж них чувствует горячий язык, оставляющий за собой дополнительную влагу.       Дима сам шумно выдыхает и сглатывает слюну, чувствуя сконцентрированный именно здесь Сережин запах, от которого после долгой разлуки его мазало. Он пиздец как скучал по прикосновениям и чувствует пришедшие вместе с внутренней эйфорией слезы. Родные феромоны бьют по его нервной системе и он сорвано дышит, рассматривая аккуратную дырочку. Сверху доносятся хныки, подстегивающие продолжить и Дима утыкается носом в нежную кожу. Он принимается бережно вылизывать вход, пальцами вжимаясь в худые бедра с силой, словно боясь, что Дмитриев опять оставит его одного в очередной раз.       Вкус на языке яркий и пробирает на дрожь, напоминая ему те вечера и ночи, когда оба отчаянно жались друг к другу и бесконечно целовались. Тогда у Ицкова везде чувствовался лишь этот аромат, и этот момент он вспоминал в бесчисленные истерики, когда ничего, кроме Сережи рядом не хотелось. А Сережа в тот момент отдавался другим в руки.       В голове ярко всплывает эта картина, и Дима вжимает пальцы в кожу сильнее, пока по щекам текут слезы. Он продолжает вылизывать мышцы, что поддавались навстречу и мягко раскрывались для языка, позволяя смазке стекать в больших объемах. Хочется, чтобы этот вкус запомнился ему навсегда, чтобы это было единственным, что он будет чувствовать всю оставшуюся жизнь. Дима хочет, чтобы Сережа был его всю оставшуюся жизнь.       Чтобы он как сейчас выгибался, сжимал между ляжек его лицо и стонал от удовольствия. Но ему кажется, что этого все еще недостаточно, и Сереже нужно больше и по-другому. Что Дима ему не подходит. Он плачет и всхлипывает совсем тихо, пока пальцы отчаянно цепляются за тело под ним.       — Дим..       Он вжимается носом сильнее, не прекращая слизывать смазку.       — Дим, Дим, — рука тянет за волосы, насильно поднимая голову, и заплаканные зеленые глаза встречаются с Сережиными.       Мгновенно в груди вспыхивает чувство стыда и он прячет лицо, отворачиваясь в сторону. Ицков сдерживает рыдания и тяжело дышит, оказываясь притянутым к такой родной груди. Он носом утыкается в плечо и сжимает оба, всхлипывая и прижимаясь ближе.       Сережа в растерянности и вовсе не понимает, что произошло и что послужило причиной для истерики у омеги, но боится что-то сказать, чтобы вдруг оно не оказалось лишним, как уже было однажды. Он гладит чужую спину, чувствуя пальцами выпирающие позвонки и поджимает губы, обеспокоенно глядя на русые волосы у подбородка. Он напрочь забывает, чем оба занимались две минуты назад, и что сейчас он сидит совершенно без одежды, когда видит красные от слез глаза. Большие пальцы аккуратно стирают соленые капли и ладони продолжают держать заплаканное лицо.       — Дим, — ласковый шепот касается уха в надежде успокоить.       — Прости меня, Сереж, — он поджимает губы, — прости, правда, я пиздец тебя люблю..       — Дим..              — Сереж, я очень виноват, прости..       Он видит в глазах напротив уже новые слезы и не прекращает гладить щеки пальцами, мягко целуя Диму в губы. Он чувствует привкус соли, свою сладость и еле ощутимое сейчас, что-то исключительно Димино, за чем он так долго гонялся.       Он отвечает на поцелуй отчаянно и жмется к Сережиной груди, не сдерживая новый поток слез. Ему пиздец хуево от мысли, что он никогда не сможет дать ему то, в чем он нуждался. Он не хочет причинять Сереже боль, не хочет быть обузой и лишним элементом в Сережином пазле. В поцелуй издает тихое мычание, после которого отстраняется и виновато смотрит в голубые глаза.       — Я не могу тебе дать то, что тебе нужно, прости, — после этих слов внутри себя он чувствует, как что-то рушится. — И не смогу..       Сережины брови хмурятся, а он, не отнимая рук от чужого лица, садится удобнее.       — В смысле? Что за хуйню ты говоришь?       — Сереж..       Он замолкает, вспоминая каждую из их прошлых ссор.       — Прости, — шепчет.       Дима отводит взгляд и шумно глотает ком в горле.       — Я.. Мне не надо все это.       — Что? — Сереже становится страшно и он поджимает губы, не отводя взгляд от Димы. Страшно услышать, что ему не нужен именно Сережа. От этого трясет.       Ицков мнется, почти не дышит и смотрит куда угодно, но не на Дмитриева напротив. Кажется, будто этот момент растянулся и длится неопределяемое количество времени. Вроде и минута, а вроде и час. Им обоим очень страшно и очень хуево.       — Я про секс.       Сережин рот открывается в немом вопросе, брови хмурятся, а сам он не понимает. Мысленно повторяет сказанные Димой слова и прикусывает губу, глядя в испуганное лицо.       — Дим, — голос в конце срывается, — я долбоеб..       Его руки отпускают щеки и сам он опускает голову, оперевшись лбом о худое плечо. Он жмурится от осознания, насколько глупо он поступал последние месяцы. Принуждал, заставляя его мучаться каждый раз, а после обижаясь на отстраненность.       — Прости, бля, я просто..       — Сереж, ты не..       — Нет, я виноват, прекрати хуйню нести. И перебивать..       Дмитриев выпрямляется в спине и перебарывает себя и свой страх, заглядывая в глаза напротив:       — Прости, я не думал, что все так..       Дима видит всю эту вину, что испытывал Сережа, и хочет возразить и вообще закончить диалог и желательно никогда к нему не возвращаться.       — Молчи, пожалуйста, — подрагивающими руками он вновь обхватывает чужое лицо и наклоняется ближе, — я тебя люблю любого.       Сережа склоняется над его губами мягко целует их, не отпуская.       — Сереж..       — Любого.