Облако в штанах

Хотите —

буду от мяса бешеный

— и, как небо, меняя тона —

хотите —

буду безукоризненно нежный,

не мужчина, а — облако в штанах!

После покера возвращаться в серый и сонный московский октябрь мучительно. Всё равно что в школу после каникул, или к гречке с курицей после новогоднего стола, или к своим тошнотворным мыслям после возможности переключиться. В первый день всегда хочется реветь. Во второй — тоже, но сдержаться уже проще. А на третий как-то привыкаешь не радоваться. Больший диссонанс вызывают только люди, которые есть и на покере, и на работе. Игорь давно подметил: на покере действует альтернативный таймлайн, существует другая сюжетка, а персонажи кажутся на порядок проработаннее, чем в жизни. И сохраниться после покера можно только на новый турнир покера. В жизнь — нельзя. Игорь, пусть и не сильно любит путешествия, благодарит судьбу за то, что покер проходит в Сочи — в другом городе и даже в другом климате. Это усиливает ощущение его исключительности. Проводись он в Москве, это сломало бы всю магию. Может быть, в другом месте и в других условиях реально хочется быть другими людьми. Игорь думает об этом, пока выскребает себя из машины по дороге в офис, топчется кроссовками по мокрому асфальту и глазеет на совершенно безрадостный кусок Москвы вдали. Пасмурный индустриальный ад. Несколько холодных капель сразу прилетает по темечку, из-за чего хочется вздрогнуть всем телом. Неподалёку пикает другая сигналка. Игорь чувствует себя дебильно от того, что почему-то по звуку распознаёт, чья. Вертит головой и проходит несколько шагов по парковке, обнаруживая Шастуна. Чёрно-серый Антон на фоне этой Москвы выглядит одновременно чужеродным и аутентичным. Аутентичным по настроению и чужеродным — по сути. Голова окутана толстым копюшоном, нижняя часть лица прячется в воротнике по самый нос, глаза — за чёрными очками (как будто и без них недостаточно хочется удавиться от темноты и серости), плечи горбятся, шея гнётся вниз. Глыба хочет спрятаться — и это по определению невозможно, как если бы жираф пытался слиться с лошадьми. Игорь так никогда не прятался — ему и не нужно. Он находит развлечение в том, чтобы вместе с таксистами вспоминать, где он себя видел. Он не на мушке. Он пасётся себе и пасётся: достаточно богатый, условно знаменитый и в меру спокойный. Ничего эксклюзивного для этого мира Игорь не представляет. А Антон представляет. Поэтому Игорю эту глыбу всегда жалко. Она трогательно нелепая, гигантская, прилетевшая прямиком из другого мира. Как будто из мультиков и фильмов про инопланетных существ, или динозавров, или сказочных созданий, которым с людьми жить не положено — которых люди, эти подлые потребляди, хотят использовать и поработить. Миядзаки наверняка рисовал что-то подобное — если нет, ему стоит познакомиться с Шастуном. И у этих глыб всегда есть что-то такое очаровательное, что сердце кровью обливается. Огромные красивые глаза, или мягкая, шёлковая шкура, или крылья, или типа… каштановые кудри, которые выбиваются из-под пятиста слоёв защитной безликости. Им нужна тишина, отдых для глаз, и чтобы никто не лез фоткаться, не дёргал каждую минуту, как в зоопарке. Штаны Антона ультрамодные, широкие, как паруса — даже не верится, что в них есть ноги: так далеки они от формы ног. У Шастуна одно кольцо стоит дороже, чем весь джабриков прикид. Это просто смешно: Игорь не умеет одеваться вообще, и у него никогда не было цели научиться. Шастун же неиронично шарит за эти тряпки, за очки, за цацки, и ему очень нравится всё дорогое и модное, поэтому даже сейчас, выглядя, как инопланетная сущность, он кажется модной до жопы инопланетной сущностью. Когда Антон равняется с ним и выдавливает улыбку, Игорь чувствует звериное умиление. Рука приветствует руку крепким захватом, который переходит в разнузданное обнимание. — Ёбнуть бы тебя в сугроб, — тепло говорит Игорь. — Прям по направлению движения руки, просто продолжить захват — и чтоб ты плюхнулся. Шастун смешно гнусавит — у него заложен нос: — Так снега нет. — Ну вот единственное, что удерживает. — Ты карате занимался, так что я тебя боюсь. — О да, чемпион России по побитой ебучке. Антон посылает два сдавленных смешка в воздух — те улетучиваются паром. Игорю слишком нравится, когда он смеётся над его шутками. У них тоже после покера — штиль. Как будто после выстрела из хлопушки конфетти ярко покружились в воздухе, заполняя собой всё пространство так, что ничего больше не видно, а потом неизбежно осели на пол. Туда, откуда их нужно пропылесосить и убрать. Так уже несколько раз случалось: Игорь почти привык. Правда, в апреле, когда Антон бросился ему на шею, вернуться в реальность было тяжелее всего. Игорь пробредил этой ситуацией неделю, пересмотрел все имеющиеся эдиты и, тяжко вздохнув, всё-таки признал, что даже это осталось на Красной Поляне, а значит, тосковать по этому всё равно, что по Нарнии: чувства понятны, но — бесполезно. Так что сейчас, после совместного хэдзапа, ещё ничего — штормит, но не так сильно. У них есть несколько метров, чтобы поболтать о чём-то тупом. Потом Антон погладит Марусю на «проходной», тем самым превратясь в дружелюбную воздушную жижу, и испарится у себя в импрокомовских дверях, делая очередные сотни единиц контента так, чтоб надоело улыбаться. А Игорь недолго попялит ему вслед и пойдёт работать сам, чувствуя, как по мере отдаления от Шастуна запас серотонина улетучивается. У Игоря уже несколько лет есть статус-кво: что-то внутри него — какое-то абстрактное «мурчало», эдакие эмоциональные внутренности, альтернативные реальным — наполняются сладкой газировкой, когда они болтают. Когда это стало понятно — а это, блядь, стало понятно сразу — Игорь истерически засмеялся: это ж надо, словить краш на Антона Шастуна. Хм, а на что ещё? На миллион долларов? На отпуск на Бали? На победу любимой футбольной команды? На киндер с игрушкой-бегемотиком, на… Это даже уже не тренд. Игорь вкрашился в Шастуна после того, как это стало мейнстримом. Его обогнали пару миллионов людей. Правда, где-то два миллиона людей успели запасть на длинного из «Импровизации» до того, как Игорь впервые протянул ему руку. До того, как они стали разговаривать — и до того, как Игорю показалось, что он знал этого чувака пару десятков лет до этого. Игорь тогда оглох. Любовью с первого взгляда это быть не могло — Шастуна тяжело было не видеть до знакомства. Просто Игорь с удивлением для себя выяснил, что, оказывается, разговаривать с ним, пока он, как какой-то дурак, не связанный с юмором, смеётся над любой фигнёй и смотрит мультяшными глазами, хочется ещё, и ещё, и ещё. И это как коробка вкусных конфет в детстве — пока всю не сожрёшь, не успокоишься. Игорь до сих пор потрясён тем, как ему всё в нём нравится, как кажется смешным, понятным — но не скучным. Как будто рядом с Антоном Игорю внутривенно что-то впрыскивают — и он расцветает, добреет и радуется. Как можно не любить Антона? Как можно его ненавидеть? В медийном поле он настолько стерильный и безопасный, что это всё равно что ненавидеть облако — мягкое, невесомое, абсолютно из другой материи. Нужно, наверное, вообще не уметь любить, чтобы испытывать к такому Антону злость. Есть теневой Антон. Более реальный. Но они его никогда не видели. Он не более настоящий, он просто другой — тот, который не может существовать в кадре. Такого Антона ещё реально не любить — но что они о нём знают? Это у Игоря мир такой, что его можно описать одним ёмким «бля», так что вне медиа-пространства для него ничего не меняется. Разве что из глаз уходит радость, которую он так усердно пытается культивировать в других. У Антона мир — другой. Многоступенчатый, с виду плоский, но по факту — подозрительно наполненный. Для большинства Антон Шастун был картиной, которая двадцать лет висит на стене в коридоре. Её видишь так часто, что даже перестаёшь разглядывать мазки и вникать, что на ней изображено. Под такими картинами обычно остаётся кусок невыгоревших обоев, который на общем фоне выглядит чуждо свежим. Эта картина настолько на виду и настолько насточертела, что никто бы даже не заподозрил, что под ней есть сейф. А её однообразие всем только чудится.

***

— Как только ты делишься чем-то публично, это перестаёт быть твоим. Это становится общим. А хочется, чтобы было твоё. Став известным, ты никогда не сможешь рассказать правду о своих мыслях, чувствах. Но если решишься на это, то ты дурак. Игорь много думает над этими словами — они как назло мельтешат перед ним в тиктоках и рилсах — и пытается осознать, каково это: так чётко понимать, что у тебя завязан рот — настолько, что и пытаться его открыть глупо. Да, завязан у всех. Но у Антона, кажется, по-особому, морским узлом и сверху бантиком, а он так спокойно это преподносит, словно и правда будет дураком, если попытается его по-настоящему раскрыть. Но неужели он действительно ничего не хочет сказать? Ему прям… не нравится говорить? Но мы разговариваем с людьми не только потому, что нам это нравится — в большинстве случаев прямо наоборот. Игорь усмехается: вообще-то, только общаясь с людьми, можно сказать, чтобы они отъебались. С Антоном как с кубиком Рубика: нужно повертеть его слова так и сяк, чтобы понять, что там, на другой стороне, тоже складывается рисунок. Причём, он довольно сильно отличается от сказанного. И если эта грань гласит «известный человек не может рассказать о своих чувствах и мыслях», то ровно противоположная ей, со съехавшим рисунком — «я не говорю и не собираюсь вам говорить о том, что и к кому я чувствую, и это единственно верно». Вот это в Шастуне было самым удивительным: можно говорить с ним годами, видеть его, ржать ему в плечо и считать, что ты его знаешь, а потом откуда-то из его недр вылетает нечто подобное и ты пытаешься понять, а знал ли его вообще. А ещё прямо внутри этого кубика есть бегущая строка: «Не думайте, что вы догадались». У Игоря между моментами, когда он ломает голову и когда прямо задаёт вопрос, проходит мало времени, поэтому уже спустя несколько дней, как только они пересекаются на перекуре, он говорит: — Я тут посмотрел тот фрагмент «Цитат», где ты рассуждаешь об известности. — М-м-м. Мычит в окурок — и это не то чтобы одобрение. Возможно, Игорь уже не первый, кто у Антона… да в принципе, что угодно. Вообще, скрытного человека не спрашивают, скрытный ли он. Это риторический вопрос. Ну и Игорь не дурак — понимает суть, а потому сразу переходит к ней: — Ты этого мнения придерживаешься только по отношению к аудитории — или вообще? Тот разряд диалогов, когда общение превращается в попытку наладить межпланетный контакт: гарантий услышать или понять ответ нет никаких. — Конечно, — улыбается и смотрит по-кошачьи виновато. Игорь не знаток кошачьей психологии, но на основе рилсов может сделать однозначный вывод: с такой раскаивающейся заискивающей мордой кот подойдёт и опять столкнёт мелкую фиговину со стола. А потом ещё. И ещё. А что «конечно»-то? Окей. — И тебе прямо не хочется, не знаю… простебать неадекватов или неудачное положение дел? Дать понять, что ты в курсе всего? Что тебя что-то волнует? В конце концов, просто показать зубы, когда что-то бесит? Антон пыхтит помирающей сигаретой и морщит нос. — И смысл? Накинуть на вентилятор? Зарядить это по кругу, чтоб вернулось ещё больше? — А смысл в том, что ты живой человек, а не картинка на экране. Оперевшись на оконную раму, Антон гнётся, как растерянный удав: голова вбок, плечи вниз, туловище косо. Кажется, его тело держится только на этой раме, внутренней опоры у него нет. — Так ты никогда не победишь это. Ты типа один. И так или иначе для кого-то точно будешь неправ. — А зачем быть для всех правым? У Игоря установка ровно противоположная: если слова Антона обтекаемы настолько, насколько нужно, то Игоря — остры настолько, насколько возможно. Он не боится столкнуться с реальностью, где его не любят, потому что это, блядь, не сюрприз. Вот если б наоборот, тогда да, действительно удивление. Антону, кажется, не нравится этот разговор. Игорь смущается: — Прости, хотел сказать, что мне жаль, что некоторые вещи, которые тебя беспокоят, ты не можешь высказать тем, кто в этом виноват. Что для тебя любое недовольство или высказывание уже, вроде… категоричное заявление и высокие риски. Антон выбрасывает окурок, как следует наподдав его пальцем. — Ну, как-то так, да. Мне лучше, когда моё мнение остаётся при мне. Иначе оно уже походит на хуй пойми что. Причём, в любой трактовке. То копать начинают, куда не нужно, то не понимают и бесятся. Зачем оно мне. Я не хочу. Игорь не спорит — смиряется. Да и зачем спорить? Это приведёт к тому, что Антон просто не такой, как Игорь — вывод элементарный настолько, что многие взрослые люди никогда этого не понимают. Игорь понял. Ему для этого не нужно каждый раз вляпываться в несогласие и недоумевать. Начнёт он сейчас бухтеть: «Не может быть, чтобы тебе не хотелось психануть и сказать, ты просто не признаёшься». Ну а если может быть? Игорю не может — вот пусть он и говорит. А Антону зона комфорта важнее раздутого срача. Так тоже бывает. Разговор в тупике. Зябко поёжившись, Антон хохлится, кутаясь в капюшон худи: — Пойду я. — Давай, — тускло отвечает Игорь. Он чуть пихает Игоря плечом и исчезает в коридоре. Бесплотная каланча, как надувной чувак у заправки. Игорь же ещё несколько минут втыкает в угнетающую серость перед собой. Что-то не сходится. Игорь вообще не любил это «тот, кому есть, что сказать, всегда молчит». Потому что это звучит как наёбка. Бывает «тот, кому есть, что сказать, уже заебался говорить» или «тот, кому нечего сказать, молчит». А мифическая середина — способ заткнуть. Ограничь человека с волей — ему не понравится. Заставь его верить в то, что так действительно лучше — и он действительно этого захочет. Антон верит в то, что молчание избавляет его от проблем. Игорь не верит. Почему-то. И озарение это или просто желание всё подстроить под себя — неизвестно. Игорь пытался вникнуть во всё, что выдаёт или говорит Антон, даже если сам Антон при этом жеманно взмахивал кистью, давая понять, что это того не стоит. Когда Антон, в лучших традициях, начал перемены с того, что бахнул блонд, Игорь побежал восхищаться в комментарии в первых рядах. Когда Антон стал дропать фотосессии, Игорь лайкал и глазел на каждую фотку. Когда Антон обозначил, что пишет музыку, Игорь мельком упоминал, что слушает каждый трек, продираясь через СДВГ-куплеты Зайца и наполовину оглохнув от битов Хэзнатса. Олег однажды кинул что-то в стиле: «Ты качественно его окучиваешь, но как-то далеко от корней». Правда была в том, что Игорь жадно кидался на эти кусочки шастуновского мира, надеясь словить для себя откровение. И ему казалось, что вряд ли эти способы самовыражения Антона были про желание молчать. Хотя, откуда Игорю знать, у него ведь нет таких способов. Он просто… обычный. И разговаривает обычно. — Ой, бля, — вслух говорит Игорь, потому что отлично знает, куда сейчас свернёт эта мысль. В кучу навязчивого бреда, который он обдумал раз сто и который гарантированно портит настроение всякий раз, стоит опять его прокрутить. Потому что, даже если на вопрос «почему этот опять рядом с Шастуном?» Игорю всегда хочется мерзенько ухмыльнуться и пробыть рядом с Шастуном рекордное количество эфирного времени, на самом деле это иррациональное желание подразнить и побесить назло остаётся наружным. Это лишь верхний слой всех чувств, которые Игорь испытывает. А где-то внутри он десятки раз прокручивает мысль о том, что рядом с Шастуном — совершенно, блядь, изумительным — реально должен быть кто-то ещё. Не заросший мужик из Шадринска, каких можно найти сотни тысяч по всей стране. «Отсталый». «Узколобый». «Токсичный». «Мужлан». Как ещё они его называли? И уж если так, то конечно — какое может быть примитивное мужло рядом с двухметровым облаком на ножках? Игорь и своими-то глазами на себя смотрит — звереет, а если будет смотреть такими ненавидящими — это ему только в петлю залезть и останется. Поэтому он профессионально делает вид, что ему наплевать. Его модель поведения — что-то вроде осознанного сновидения: он представляет другого себя и ждёт, пока эта версия материализуется. У него неплохо получается: по крайней мере, люди вокруг верят — им совсем не обязательно знать, что это не правда. Но даже в токсичных поддёвках есть доля истины: человек, у которого фанаток больше, чем Игорь знает чисел — это слишком круто. Он же себя чувствует дворовой тумбочковатой собакой с короткими лапами — рыжей и в колтунах, которая пытается заскочить на породистого немецкого дога. Объективно пиздец, этого нельзя допускать. Да и Арсений, которому он в чьих-то странных мозгах будет проигрывать вечность, окружён таким ореолом богоподобности, что за тем, как этот ореол светится, Игорь будет выглядеть, как бомж возле Иисуса. В лучшем случае его будет жалко. Игорь с Арсением никогда в жизни ни в чём не соревновался — это надо быть напрочь поехавшим. Но так уж вышло, что они как слон и королева, стоящие на одной диагонали: кто-то должен бить, и не они придумали эти правила, но они обязаны по ним играть. «Типа». Потому что все этого ждут. И типа Игорь тут не королева. И вот, пожалуйста, совершенная идиотия — соревноваться с божеством, когда у тебя нет ни хуя. А ты не хочешь соревноваться. А божеству вообще не до этого, оно на самом деле мало когда держит в голове сам факт твоего существования. Да и у Антона ни разу не появлялось желания никого сравнивать. И поэтому Игорь является недостойным по остаточному принципу. Ему об этом говорят левые люди, он на это бесится и храбрится, чтобы в это не верить — чтобы все думали, что он в это не верит. А он в это верит. И поэтому ничего не делает. Вернее — не делает ничего, что могло бы всё изменить. В хорошую или в плохую сторону — неизвестно. Не проверяет, не пытается, не расставляет точки над «ё», потому что боится, что это превратится в «ёб твою мать». И в такие моменты, как сейчас, он думает, что обязательно превратится, потому что Антон совсем не такой предсказуемый, как может показаться.

Меня сейчас узнать не могли бы:

жилистая громадина

стонет,

корчится.

Что может хотеться этакой глыбе?

А глыбе многое хочется!

***

После того разговора они почти не общаются и редко видятся. Это не специально — просто так получается. Игорь куда-то ходит, где-то снимается, что-то делает. И в принципе — нормально. Не супер. Сойдёт. Вечерами Игорь жрёт какую-то гадость и разговаривает с собакой. Сгребает на руки, рычит и тявкает на неё, целует в макушку и кривит лицо, когда Виски лезет лизаться. Конечно, он её не отталкивает. Виски похожа на старый кудрявый парик на лапках. Даром что не пыльная — сладковато пахнет пригламуренной маленькой псиной. Бывает, Игорь устаёт и засыпает с включенным телеком, как среднестатистический совковский батя, а Виски клубком сворачивается у него на груди. Так и не разберёшь спросонья — это собака или сердечная недостаточность. Примерно в таком же состоянии его застаёт звонок в дверь. Игорь просыпается, чувствуя себя сомнамбулой, сбрасывает возмущённую собаку — но она не в обиде, уже несётся к двери с воинственным высокочастотным лаем — и, потирая резиновую рожу, тащится в коридор. В дверном глазке оказывается Шастун. На пороге, как ни странно, тоже. — Кто-то умер? — оторопело спрашивает Игорь. — Тебя ограбили мошенники, как Бебура? Виски выбегает в тамбур и увивается у его ног. Конечно, Антон это замечает, наклоняется, как дядя Стёпа, берёт её на руки и начинает сюсюкать, полностью проигнорировав вопрос. Игорь несколько секунд любуется ими, как дурак, чувствуя в горле кисельный комок, и пытается не улыбаться. Потом, взяв себя в руки, говорит: — Так ты мне расскажешь, как у тебя сгорел дом? — Что? — спрашивает Антон, гундося из недр собачьей шерсти. — Что ты такое несёшь? — Ну, такое в первый раз. Ты тут. Без предупреждения. Антон захлопывает дверь и выпускает собаку — та, как заводная, продолжает кружить у его безразмерных кроссовок. Боже, она ведь поместится в один. То есть в одной. Антон стягивает капюшон худи. Снимает шапку, кое-как прикрывающую кончики ушей. Расстёгивает ворот куртки. И вот он уже похож на человека, а не на сказочную хтонь. — Так я предупреждал. Пятьсот сообщений написал. Голосовое. Даже позвонил. Ты не смотрел. Я решил проверить наудачу, дома ли ты. — Я спал. Антон смущается: — Я не вовремя? Игорь агрессивно машет рукой, вкладывая в этот жест всё своё осуждение: — Заходи, балда. Вообще, может быть, Игорь и не просыпался. Пока что всё не очень похоже на правду. Хотя бьётся об угол мизинцем и матерится от боли он вполне реалистично. Шастун шляется по его квартире и проходит на кухню, с любопытством косясь по сторонам. Потолок головой не царапает — это замечательно. Виски преследует его с характерным бряцаньем когтей об пол. Они не шумят разве что по ковру. Игорь пока забирает из гостиной телефон: на дисплее, как из пулемётной очереди, всплывают уведомления. Как же он ненавидит за это вечерний сон! От Антона и впрямь висит пропущенный — и ещё пятнадцать уведомлений до кучи. Игорь жамкает на одно из них и открывает переписку. Где-то на четвёртом сообщении из пятнадцати висит неприметный вордовский файл с лаконичным названием «Четыре». А вокруг — скомканное: «Я тут кое-что сделал, нужно твоё мнение». «Можешь посмотреть?» «Мне бы поскорей». «Игорь, ты тут?» Не дождавшись ответа через сорок минут, он предупредил, что приедет. И ведь приехал же… Так почему такая спешка? Игорь не выдерживает — сразу кликает по файлу. Начинает читать прямо по пути на кухню, чувствуя непонятное нервное предвкушение. Шаст сидит на стуле, ссутулившись, и гладит Виски, устроившуюся у него на коленях — так тихо, как будто они сидят в очереди в ветклинику. Игорь не глядя включает электрический чайник и садится рядом, а сам всё бежит и бежит глазами по строчкам. — Это сценарий? — удивляется он. — Типа того, — криво усмехается Антон. Игорь кивает, и снова воцаряется тишина. Антон время от времени ёрзает. Игорь ухмыляется, качает головой, приподнимает брови — он весь в том, что читает. Пытается представить себе образы — это даётся тяжело, ведь в сценарии описаний почти нет — но это впечатление не портит. Игорь хихикает, дочитав до конца, и смотрит на Антона. Тот залипает перед собой, по инерции наглаживая балдеющую собаку. Чайник закипел и выключился. — Ты смотрел «Четыре комнаты», новеллу «Человек из Голливуда»? — Очень давно. — И как тебе? — Своеобразное кино, — с лёгкой улыбкой замечает Игорь. — Плохо помню. Антон выглядит напряжённо-выжидающе: его зелёные глаза следят за Игорем настороженно, внимательно — и одновременно растерянно. Игорь мог бы спросить его, почему Антон решил показать это именно ему — но он не станет. С ним сейчас надо аккуратно, как в первой части «Как приручить дракона»: одно неверное движение или слово — и кинется прочь. Или руку откусит. Тут как повезёт. — Ты написал сценарий кино. — Короткометражки, — скомканно улыбнувшись, уточняет Антон. — Это кино. Какая разница, какой метр? — быстро возражает Игорь. — Ну, это не оригинальная идея. Я просто адаптировал. Ещё и без спроса. Считай, это просто длинная импрокомовская реклама. Но было прикольно! Игорь протягивает руку и касается его плеча, будто старается сделать внушение: — Тоффифи, ты можешь не говорить о том, что люди считают охуеть каким крутым, так, как будто вышел за хлебом и забыл его купить? — Кто бы говорил, блядь, — он усмехается. — Мистер «я обесценю любой свой успех». Игорю не обидно. И Антон знает, что Игорю не обидно, иначе не сказал бы: он мягкий. — Так это свой. Твои — не хочу. Игорь говорит это прямо и сразу, ни секунды не думая, и Антона такое всегда «вырубает». Он сидит ещё несколько мгновений, как разбуженный в полдень сыч, и часто моргает. — Я года четыре назад разгонял, как было бы круто попробовать что-то… такое. «Залезть» внутрь картинки. Я даже побаловался и написал трек. Он опять смолкает на пару секунд — естественная привычная заминка, какая бывает, когда заходит речь об Антоновой музыке. Игорь узнал, что Антон занимается музыкой, случайно — как и все. Антон не любил придавать этому большое значение, хотя своё хобби нравилось ему сильно. Такое бывает: чем больше что-то по-настоящему любишь, тем небрежнее стараешься об этом говорить, заворачивая в несколько слоёв равнодушия и усмешки, как в бумагу — хрупкую стеклянную ёлочную игрушку из детства. Игорь поджимает губы — но не от недовольства или растерянности, а стараясь скрыть улыбку, возможно, предательски широкую для случая. Он связывает в голове прошлый разговор, своё «что-то не сходится» и всё, что прочитал и услышал сейчас, и произносит, не в силах скрыть восхищения в голосе: — Ты придумал гениальную вещь. Высказываться на другом языке и надеяться, что никто этого языка не понимает. — Почему? Понимают. — Но не буквально. Игорь уверен, что Антон это прекрасно осознаёт, даже если не соглашается. Только он знает, что доподлинно хотел сказать в своём произведении. Никто и никогда не поймёт Антона Шастуна-сценариста или музыканта дословно, если он сам не объяснит. Это не то же самое, что прямо высказываться в шоу или в соцсетях. И его это устраивает. После небольшой паузы Игорь спрашивает: — Вы планируете снимать? Вряд ли бы Антон так торопился показать, делай он это только для себя. — Да, продюсеры посорили деньгами под конец года. Так что, скорее всего, сделаем. Ну, как такую творческую рекламу тура. — А ты уже показал Стасу и пацанам? Что сказали? Антон жамкает Виски, опустив глаза. Его уши слегка розовеют. — Пока нет. Ща скину. — Ты мне первому показал? — поражается Игорь. Сердце глупо сжимается. Почему вдруг, он же ничего для этого не сделал… Антон неуверенно мнётся: — Да. Мне нужен был взгляд со стороны. — Со стороны чего? — Защиты, а не обвинения, — улыбается Антон. Игорь деловито подхватывает: — Когда на «Вашу честь» пойдём сниматься? — О чём будет дело? — О том, что ты возмутительно талантлив. Антон легко смеётся, закинув голову. Игорь сканирует его взглядом: плечи расслабились и распрямились как-то сами собой, пальцы увязли в шерсти задремавшей собаки, улыбка не натянутая и не «рабочая». — Ну правда, что это такое? Уже до короткометражек добрался. Импровизацию монополизировал, весь интернет захватил, музыку пишешь, мультики озвучиваешь, теперь ещё и кино. Оставь что-нибудь людям! Не переставая улыбаться, Антон спрашивает: — А ты хотел бы сняться в кино? Его глаза смотрят тепло — в них летняя зеленоватая речка, на которую сбегаешь, пока родители на работе. В них что-то безмятежное, доброе… настоящее. Игорь подпирает рукой щёку: — Хотел бы. Но надо трезво оценивать свои способности. С их учётом — не хотел бы. Ну, только если предложат сыграть самого себя. Или мэра Шадринска, — гогочет. — Но не предложат. — Да брось, — фыркает Антон. — Почему нет? — А вы с какой целью интересуетесь, господин сценарист? Хотели бы протащить меня по блату? — Игорь поигрывает бровями. — Через постель? Нужно как минимум прекратить такие штуки, чтобы… бля, да хоть чтобы что-нибудь. Ну ладно, хотя бы хватило мозгов не добавлять, что он не против. Ни того, ни другого. Антон опускает улыбающиеся глаза и опять вязнет в кудрявой собаке. Игорь в принципе тоже — но есть нюанс. — Ты в ней плеши скоро протрёшь, — ворчит Игорь. — Не ревнуй. — Не получается. Она меркантильная — вон сколько стоила. Ещё западёт на актёра и сценариста. Пиздатого такого, как назло. — Да боже, хватит! — Антон хохочет. — Я тебе показал, чтоб ты стебался? — Это, вообще-то, комплимент. Буду ждать результат. Интересно, что получится. — И мне… Игорь вдруг подскакивает с места, вспомнив о чайнике, который, наверное, уже раз пять как остыл. — Чай будешь? У меня нет презентабельной еды, но можем что-нибудь заказать. Антон берёт в руки телефон и — не говорит, но Игорь знает — отправляет файл в общий чат с импровизаторами, после чего быстро откладывает айфон в сторону, экраном вниз. Выдыхает. — Буду. Давай.

***

Эй!

Господа!

Любители

святотатств,

преступлений,

боен, —

а самое страшное

видели —

лицо моё,

когда

я

абсолютно спокоен?

На улице какая-то мерзкая туманная хмарь, из-за которой голову ломит так, будто её переехал поезд. Она концентрируется сгустками вокруг фонарей и светящихся окон, а тьму между ними делает прокуренно-плюшевой. Весь ноябрь в этом году — дерьмо. Да и начало декабря, по ощущениям, тоже. Игорю кажется, что он и сам заплесневеет по такой погоде. Утром хочется спать, днём хочется жрать, вечером хочется сдохнуть — вот такая карусель. И вместо шарика в этой рулетке — таблетка «нурофена». Игорь уже залезает в машину, пристёгивает ремень и включает зажигание, чтоб ехать домой, как вдруг входная дверь офиса распахивается, и на пороге, вслед за струйкой горького сигаретного дыма, появляется Шастун. Он без куртки — и он в чёрном классическом костюме. Видит машину Игоря, взмахивает руками и смешно, как неловкий паук-сенокосец, семенит к ней. Заваливается на переднее сидение рядом с Игорем, выкидывает окурок — тот тонет в грязной луже — и поворачивается лицом. Наклоняется так, что пахнуло виски, и выпаливает: — Сняли. Игорь смотрит на него во все глаза, и чувствует… что-то. Будто произошло нечто феноменальное, что хочется сказать захмелевшим голосом в интимной темноте — сейчас же, а не когда-то ещё. Хотя «сняли» от Шастуна можно услышать десятки раз за месяц, и, как правило, это ничего судьбоносного — просто работа, на которой он улыбается и после которой он даже не улыбнётся. О таком не рассказывают. Но не в этот раз. Антон смотрит на него глазами, которые изнутри светятся, его рот чуть приоткрыт, волосы взлохмачены, и во всём его виде чувствуется внутренняя перемена. Игорь сглатывает. — Что сняли? — тихо уточняет он. — «Четверо», — произносит Антон на выдохе. Он не поясняет: понимает, что Игорь помнит. Или не понимает, но даже не задумывается, что Игорь может забыть. — Вау, — улыбается Игорь. — Реально? И как оно? Сколько длится? — Минут двадцать, — отвечает Антон, а потом добавляет, улыбаясь. — Охуенно. Снимали полдня. Но я готов был снимать неделю. Он всё ещё не отстраняется. Джабрикова голова вполоборота, он косо смотрит на белый воротничок рубашки, хрусткий, как снег, и на широкие плечи под пиджаком. Тяжело. — Ты выглядишь, как пьяный и обдолбанный в одном флаконе, — говорит Игорь, а сам не может сдержать улыбки. — Ты счастливый. В смысле… ты, блядь, снял фильм! Конечно, ты счастливый. Поздравляю, Антон! Он всё ещё не отстраняется — громко дышит и молчит. Желтовато-зелёный ободок в глазах переливается, как северное сияние. Игорь почти чувствует, как Антона шарашит адреналином, какой он другой — и точно не в себе, и впервые за долгое время — если не впервые вообще — Игорь смущается, находясь рядом с Шастуном, и неловко ухмыляется: — Ты решил провонять меня алкоголем, чтобы я остался без прав у первого же гаишника? Шастун смеётся — своим фирменным полусмехом: — Я тебя отмажу, если что. Игорю кажется, что он — личный водитель, до которого домогается пьяный босс. По крайней мере, выглядят они со стороны именно так. Игорь не против — просто ему непривычно. — За меня впряжётся известный сценарист? — Я отдельно известный, а отдельно сценарист. — Ну, если что, можешь подключить своего знакомого музыканта. Вместе победите. Антон снова смеётся — а потом резко стихает. Тянет Игоря за локоть — белый воротничок почти светится в темноте. Виски пахнет сильнее, и Антон оказывается ещё ближе, почти лоб ко лбу. — Мне сейчас почему-то ничего не страшно, — делится Антон шёпотом. — Я не боюсь того, что натворил, прикинь? И того, что натворю. Игорь никогда не думал, что это случится так. Ему вообще на 99,9% казалось, что инициатором рано или поздно станет он сам — ёбнется и станет, когда терпеть будет уже невмоготу. Вот только не находилось ситуации, в которой это было уместно, не находилось уверенности, что это не приведёт к локальному апокалипсису. А у Антона они нашлись. Антон нелепый, как новорождённый жеребёнок, который только-только научился ходить и смешно заваливается набок. Антон решительный, как табун этих лошадей. Это его момент. И в этот момент он тянется к джабриковым губам и тычется в них, как слепой и полоумный. У Игоря вышибает дух: проклятая смесь прогорклого дыма, дорогого алкоголя и чего-то неуловимо сладкого — ему намазали губы какой-то дорогой ягодной дрянью, чтобы не сохли и не трескались. Вкусно. Чуть влажные от сырости отрастающие кудри, приятная, гладкая ткань пиджака, улыбка куда-то в уголок губ. Игорь сдох прямо сейчас. Совершенно новый Антон Шастун был выплавлен этим вечером. Игорю только предстоит с ним познакомиться. Знакомство начинается на приятной ноте. Антон уже собирается выскользнуть, но Игорь его, подлеца, так просто отпускать не намерен — удерживает подле себя почти за шиворот, отвечает повелительно, словно делает внушение, и напоследок скользит языком по языку. «Он хотя бы пьяный и не в себе, а у тебя какое оправдание?» — думает Игорь и тотчас сам от себя отмахивается. Когда Антон, как здоровенный наглый кот, кладёт голову ему на плечо вместо того, чтобы отпрянуть и пялиться в своё окно, у Игоря начинают дымиться микросхемы. — У тебя был план снять фильм и засосать меня в машине, и как видишь, фильм ты уже снял? — Игорь истерически смеётся. Антон тоже бархатно хихикает куда-то в Игореву куртку. — Не понравилось? — очаровательно спрашивает он. И тотчас смолкает, и даже убирает голову с плеча, наверняка глядя затравленно и оторопело — этого Антона Игорь знал гораздо лучше. Всё-таки смутился, неужели? — Бля, — Игорь вздыхает. — Понравилось. И хочет похлопать по плечу снова, как будто подзывает собаку сесть рядом. Но этот Антон из понятливых — он возвращается сам. Снова пахнет виски — уже не так навязчиво, но ощутимо. — У тебя нет брата-близнеца случайно? Который выглядит точь-в-точь, как ты, но скромный такой… — Я и есть Тайлер Дёрден, — усмехается Антон. Они ещё несколько минут сидят молча, пытаясь переварить всё произошедшее. Игорь чешет макушку Шастуна пальцами и думает, что хочет узнать примерно всё о сегодняшнем Антоне — включая то, как его раздобыть в следующий раз. Если бы Антон думал о том же, Игорь бы не удивился. Наконец он спрашивает: — Тебя подбросить? Или ты с другой целью сел ко мне в тачку? — Будешь теперь стебаться? — уточняет Антон. — Конечно! — Так я и думал, — качает он головой и, вопреки собственной логике, кивает: — Подбрось. Хотя, по-хорошему, Игорь бы не доверил себе сейчас вести машину: голова мутная, внимательности ноль, сердце колотится, дыхание перехватывает, а руки не трясутся разве что чудом. Он пялится на дорогу перед собой, но почти её не видит. Всё равно что пытаться работать, когда все мысли занимает эмоциональное потрясение. Ещё и этот — почти состоявшийся абмассадор «Хенесси» — сидит, надув губы, и увлечённо ловит взглядом проплывающие фонари. Так кошки, нанюхавшиеся мяты, смотрят на гирлянду. Сама безмятежность. Поцелуй с Шастуном. Игорь так давно и долго об этом думал, представлял и постоянно себя отговаривал, что сейчас, когда это случилось — да ещё и так непредсказуемо, вразрез вообще любым ожиданиям — он шокирован. Он бы скорее поверил в то, что этого никогда не случится, чем в то, что это произойдёт так. Игорь… обрадовался? Он, чёрт подери, реально обрадовался, как ребёнок, как влюблённый подросток, как человек, который это умеет. Так, что мозг и даже тело затроили от факта возникновения и от силы эмоции, которую нормально не проживали лет пятнадцать. Радость оказалась такой искристой, серебристой с блёстками и щекотной. А ещё тёплой, дурацкой и несуразной, как щенок, у которого лапы скользят по паркету. Она не любила думать — она была беззаботна. Он по ней так соскучился и изголодался, что само осознание «сейчас я счастлив» было способно довести его до слезливой истерики, которую он героически придержит до момента, когда Антон выйдет из машины. Минут через пятнадцать туман в голове немного рассеивается. Хорошо, что они молчат: если бы говорили, Игорь бы поломался окончательно — такими неподъёмными кажутся все вопросы, которые могут возникнуть. Может, Антон это понимает и из соображений собственной безопасности ничего ему не вкидывает. А может, он просто пьяненько залип. По правде, Игорь так обрадовался, что сразу испугался потерять эту радость. Как будто кто-то увидит, какое богатство на него свалилось, и сворует всё подчистую, а его на всякий случай убьёт. Если всё это прервётся или не удастся, Игорь будет думать не о том, что это случилось, а о плохом. Сразу после этого понимания ему кажется, что внутренняя тревога начала бегать за радостью с ножом. На стекле появляется мелкая, неуверенная снежная крошка. Тут же тает, а та, что поживучее, бездушно размазывается дворниками. Ничего, ей нужно время, чтобы окрепнуть и изменить всё вокруг. Все с чего-то начинают. Это наблюдение заземляет Игоря и, уже сворачивая в сторону дома Шастуна, он думает: а почему они обязательно должны разъебаться? Почему он считает, что всё сразу пойдёт не так? Всё может быть как угодно, но не обязательно — плохо. Пусть происходит, как происходит. И почему бы наконец не заметить то, что сейчас всё гораздо лучше, чем хорошо? Тревога затихает, и в душе снова становится легко. — Приехали, — говорит Игорь. Хотя вернее было бы сказать «приплыли». Антон вздрагивает. Он, кажется, тоже был где-то не здесь. Оно и не удивительно — им двоим есть, о чём подумать. Виснет неловкая пауза: слышно звуки двора, пиликанье подъездной двери, дорогу вдали и то, как снежная крупа царапает стекло. — Спасибо. Ну, я тогда пойду. Шастун уже тянется к дверной ручке, как вдруг Игорь его окликивает: — Антон. — А? — поворачивается. Северное сияние в глазах поутихло вместе с опьянением, и теперь переливается равномерно и ненавязчиво. Игорь подаётся вперёд, насколько позволяет ремень, и даже не целует — мягко и невесомо клюёт его в губы. Видит, как брови Антона поднимаются, а на лице появляется лёгкая, растерянная и умилительная улыбка. — Это вместо чаевых? — Это вместо остаться на чай, — ухмыляется Игорь. Смущённый полусмешок, ещё один взгляд на прощание, и вот Игорь смотрит, как эта довольная пьяненькая шпала двигается к подъезду с грацией поломанного шлагбаума. Всё это время он, сам того не замечая, тепло улыбается.

***

И чувствую — «я»

для меня мало.

Кто-то из меня вырывается упрямо.

Есть такие уведомления, после которых душа делает кульбит: заходить в диалог становится страшно от предвкушения — но только на доли секунды, потому что пальцы уже тычутся в иконку сообщения. Так Игорь влетает в переписку, как ошпаренный, когда видит, что Антон присылает ссылку на яндекс.диск. Сопутствующий комментарий только один: «Смонтировали». А на диске лежит единственный файл продолжительностью двадцать минут пятьдесят секунд. Игорь сразу же жмёт на загрузку и включает видео. Отсутствие привычного рыже-чёрного МКП-шного дисклеймера и протяжного «Мр-я-а-а» ощущается как глоток свободы и что-то настоящее в хороводе искусственных пластмассовых подделок, которые МКП исторг из себя под конец года, чтобы закрыть показатели. И Игорь падает в этот скоротечный, удивляющий своим существованием мирок под названием «Четверо» вслед за смешным маленьким портье Александром. Антон появляется уже на пятьдесят шестой секунде. Игорь впивается в него глазами и поверить не может, что это действительно Антон Шастун. В шикарном дорогом костюме, с белоснежным воротничком рубашки, с безупречной укладкой и уверенным поставленным голосом. И только уши — трогательно розовые — выдают в нём волнение. Оказывается, ему нужно просто появиться в кадре чего-то более серьёзного, чтобы понять, что всех юмористических — и не очень — шоу, в которые он ходит, совсем не достаточно на фоне масштаба его личности. Игорь осознаёт, какой у импровизаторов статус, если они могут позволить себе сняться в пародийном кино о себе же. Даже если большинство не поймёт этот прикол — сам факт, что они могут его осуществить, уже заставляет поразиться. Некоторые реплики Игорю приходится перематывать, потому что нужно возвращаться в сюжет, не залипая на картинку — особенно на конкретного человека. — Как говорится, всем привет, меня зовут Антон Шастун, — выдаёт он, как говорящая плюшевая игрушка. Как будто повторяет детский стих, зазубренный до автоматизма, и уже не понимает смысла его слов. Как будто он в этом образе и не живой вовсе, хотя существует в нём большую часть времени. Игорь теряется в слоях его иронии — даже когда он играет в пятнашки с оригиналом, который Игорь не поленился пересмотреть. Он не всегда успевает толком сообразить, что Антон имеет в виду — как много Антон имеет в виду — потому что, по ощущениям, Антон обгоняет каждого зрителя на много шагов и ломает четвёртую стену с таким треском, что перекрытия летят в разные стороны. Что-то такое же случилось в «ДаблТапе», но сейчас Антон прыгнул выше, потому что не связал это исключительно с юмором. Тем сильнее этот эффект, если совершенно от него подобного не ожидаешь. Как если бы домашний котик, который всю жизнь пил дорогую бутылированную воду из фарфоровой мисочки и ел еду, приготовленную собственной кухаркой, вдруг бросился на змею. Его стерильный мир был условностью, по счастливому стечению обстоятельств не лишившей его когтей и зубов. Игорь ставит на паузу и бросает прямо в лицо замеревшему на экране Шасту: — Чёрт, ты же прекрасно знаешь, как это ничтожно мало по сравнению с тобой. В его голосе звенит смесь восторга и недоумения. Мы так привыкли думать, что со стороны понимаем больше, чем люди, которые находятся внутри происходящего, что даже удивляемся, когда они озвучивают очевидные для нас вещи. Хотя почему, в самом деле, он не должен этого понимать — ему известно о собственном мире всё. Но Игоря по-настоящему удивляет — и восхищает — вовсе не то, что Антон всё осознаёт: он же всегда знал, что Антон не глупый мальчик. Но осознавать и хотеть говорить — это разное: многие вещи остаются натужно безымянными, просто потому что их усиленно не хотят называть тем, что они есть. Антон же нащупал в себе потребность их назвать и сделал это достаточно изящно, чтобы тугие головы даже и не заметили. Можно видеть в человеке то, чего в нём нет, и не видеть то, что в нём есть. И где — грань? — Ты устал от тех, кто не хочет думать, Антош? Или ты к ним привык? Кинематографичность так красиво очерчивает эти углы и даёт разрешить эту дилемму как угодно — как нравится — что Антон, наверное, просто не мог к ней не тянуться. Игорь не уверен, что, спроси он у Антона прямо, тот захочет долго это обсуждать: вероятно, он вбросил всё это не для того, чтоб обсуждать — просто безобидно приколоться. Ему хотелось посмотреть, как стекло пойдёт частой паутинкой трещин, а не убирать осколки. Игорь представляет, как Антон смотрит оригинал, как, озарённый и довольный, перекладывает образы на своих парней, как возится с этим глухой ночью, пишет музыку, подбирает реплики, и от этой мысли Игорю становится так хорошо. Он бы хотел за этим последить, чтобы увидеть, как Антон кайфовал, пока это делал. При просмотре титров Игоря начинает мурашить. Выглядит как творческий каминг-аут: что-то, о чём многие догадывались, а кое-кто и достоверно знал, наконец чётко обозначено. Достаточно очевидно, чтобы уже не отвертеться. Он останавливает титры, несколько раз вчитываясь в знакомый псевдоним, и улыбается, как придурок. — Как там в «Короле льве»? Король вернулся? Наверное, только сейчас Игорь сполна понимает, почему Антон был таким шалым после съёмки. Он фактически… воскрес, он наконец развернулся в полный рост, не сутулясь и не сгорбив плечи. Он был огромен, могуч, всесилен, он там где-то небеса царапал своими амбициями — и у него получилось. После такого не то что пососаться в тачке не страшно — идти с голыми руками против стаи бешеных бродячих собак. И Игорь в самом деле рад, что его предпочли собакам. Всё время, что Игорь смотрит, у Антона висит онлайн. Вообще-то, как Игорь случайно выяснил, онлайн у Антона по умолчанию скрыт, но Игорю — можно. Игорь печатает дурацкое:

«)))))»

Ответ прилетает молниеносно: «И как?» Нужно собраться с мыслями. Игорь печатает так внимательно, что, кажется, от усердия высовывает язык.

«Вау. Ты такой умный дядька. Я имею в виду, это реально разъёб. Так дорого, шикарно, смешно и тонко, что я сам себе кажусь слишком тупым, чтобы всё и сразу понять».

«Не перебарщивай».

«Ты знаешь, что это так».

Антон полминуты печатает ответ, чтобы по итогу выбрать дурацкий стикер, где кот разводит лапами.

«А есть какая-то версия, где только твои крупные планы? Такого пиздатого, в костюме. И без Арсения в халате».

«Бля, ну хоть ты не начинай…»

«Ну отвлекает реально».

Игорь посмеивается и тотчас дописывает новое сообщение:

«А насколько, по твоему мнению, ты похож на Тарантино?»

«Дальше будет шутка про фут-фетиш?»

«Вообще да. Но ноги у меня кривые и обычные. А на то, как ты мацаешь чужие, я смотреть не хочу».

«) Не буду мацать».

«Договор».

Игорь отправляет сообщение и, не дожидаясь ответа, сразу же импульсивно жмёт на вызов. Хочется сказать что-то нелепое голосом и без возможности себя цензурировать. Трубку ловят через несколько секунд, и Игорь тотчас тараторит: — Алло? Это шоу «Контакты» и его бессменный ведущий Антон Шастун? Я дозвонился к вам в эфир, можно заказать песню? Антон громко смеётся: Игорь представляет его преображённую хохотом моську — зажмуренные глаза, закинутую голову, мелкие белые зубки. — Да, здравствуйте, это Антон Шастун. Какую хотите послушать песню? — нахохотавшись, он тоже включается в игру. — Э-э-э… сейчас, сейчас, вот она у меня выписана на бумажке. Значит, хаз… хез… нутс… хезнутс? «Фоур», — нарочито издеваясь над произношением, тянет Игорь. — Есть у вас такая? С той стороны протяжно вздыхают: — К сожалению, такого трека у нас в ротации нет. Давайте, может быть, включим вам Ваню Дмитриенко? Ванечку? Ваню любите? «Силуэты»? А лучше «Вишнёвый»! — Бля-а-а, нет, пожалуйста, — страдальчески тянет Игорь, и они оба незапланированно смеются ещё полминуты. После этого Игорь глубоко — и немного нервно — вздыхает и начинает тараторить: — Слушай, может, после просмотра ты хотел, чтоб все думали, как круто ты сделал то или переделал это… и вообще оценивали короткометражку как корометражку и ремейк, а не строили из себя мамкиных психологов и рассуждали: а кто такой Антон Шастун? Но… — Тебе есть до этого дело? — Мне — есть. Если честно, я только об этом и думал. А уж потом — о том, как Арсений парил ножки в тазу, прежде чем напялить этот халат. — Фу. — Вот и я говорю — фу. Просто так получилось, что мне есть до него дело. — До Арсения? — Бля. Конечно, до кого же ещё. На том конце отсутствующего провода фыркают на манер упрямого вьючного осла, понимающего, что напрасная шутка зашла в тупик. Игорь продолжает: — До чувака, который засосал меня в тачке после съёмки. Даже не знаю, кто это был, но он был охуенным. — Не взял его номер? — Нет. Он даже ботинок не потерял, представляешь? Пятьдесят восьмого размера. Антон опять усмехается. Он понимает, что Игорь имеет в виду — или?.. — Ты больше его не видел? — Только что смотрел на него двадцать минут с перерывами на слюни. В трубке ненадолго виснет молчание. — И какой он? Игорь улыбается: — Всё такой же охуенный. — Что ты хочешь, чтобы я рассказал тебе? — говорит уже мягче и ласковее, как с готовым зареветь из-за расцарапанной коленки ребёнком. — Я думал, мы так и прошутим весь вечер, ничего друг другу не скажем, а потом, на случайном интервью через полгода или на покере — у-у-у, желательно когда я буду в комментаторской, чтобы ты даже не мог это сразу услышать и отреагировать — ты узнаешь, что я восхищаюсь тобой. То есть — Антоном Шастуном. Тем. Этим. Актёром, сценаристом, японским онанистом и этой дверцей. Антон — где-то там, у себя — глупо улыбается, судя по звуку, и перехватывает трубку, и тотчас затихает после неосторожного умилённого смешка. — Смотри, как бы я не пошёл дальше и не начал утверждать, что половина людей в титрах — это на самом деле ты, пока не будет доказано обратного. — Кроме Хэзнатса. Он-то точно настоящий. — Разумеется. Игорь мысленно сбрасывает с себя клоунский колпак и уже серьёзнее — и с волнением — говорит: — Короче, можешь не отвечать, если тебе не в кайф или не согласен. Просто мне понравилось, что ты наконец-то можешь быть таким разным, чтобы я удивлялся тому, что почти никогда раньше этого не видел. Что ты хочешь быть таким разным, и мне показалось, теперь для тебя это важно. Я знаю, что это всё Тоффифи. Я всё учёл, когда придумал кличку — у него там в линейке много разных вкусов. И мне кажется, что это только начало, то есть… — Игорь выдыхает, берёт паузу на несколько секунд и твёрдо добавляет: — Я хочу, чтобы это было только начало. Антон опять молчит — долго молчит — и Игорь уверен, что ладони у него чертовски потные. — Хорошо… Игорь может докопаться в стиле «И что ты понял? И что тебе хорошо?» — но он не хочет. Ему в самом деле достаточно. У него в голове пианино переливается на мотив «City of stars» в «Ла-Ла-Лэнде», и этого более чем хватает, чтобы наконец-то заткнуться с потоком откровений и прислушаться. Это же, вроде бы, и есть любовь — слушать и смотреть, когда показывают, и уважать и не додумывать, если не показывают. Дальше градус их беседы сбавляется: они реально обсуждают сюжет, и детали, и то, как Антон сидел над отдельными приколами, и только в самом конце, когда наступает время прощаться, уже звучит «пока», а последний процент на телефоне вот-вот сдохнет, Антон добавляет: — Игорь, я — тоже. А что — не говорит. И опускает трубку. Чёртов мастер немых сцен и двойных смыслов, он слишком быстро учится и превосходит джабрикову прямолинейную однозначность. Игорь улыбается. Он не против. Игорь же всегда знал, что там сейф. С самой первой встречи. Но он не знал, какого номинала там ценности. И сейчас он уверен, что видит лишь малую часть тех несметных богатств, которые таятся за этой дверцей. Он потрясён и поражён только тем, насколько там больше — гораздо больше, чем можно представить.

Я знаю —

солнце померкло б, увидев

наших душ золотые россыпи!