Монстр

Между ними повисла гнетущая тишина, когда Вару впервые решился снять с лица золотую маску. Он стоял перед зеркалом, избегая встречаться взглядом с рыцарем, будто сам факт присутствия Пика в покоях был для него дискомфортным. Его движения были поспешными, неловкими: что-то поправил на тумбе, затем, не выдержав, торопливо скользнул под одеяло и отвернулся, будто хотел скрыться в темноте. Пик, молча наблюдавший за этим, ощутил, как в груди разливается вязкое отвращение. Никогда прежде он не видел столь искажённого человеческого лица. Перед его глазами вставало воплощение слухов и шёпотов о бастарде, о проклятом дитя, рождённом во грехе. С расстояния он не мог рассмотреть всё детально, да и времени было мало — Вару тут же закрылся от него спиной, словно сам знал, насколько отталкивающим может показаться. Но даже того, что Пик успел заметить, было достаточно: большая часть лица была покрыта грубой чешуёй, переливающейся тускло в свете свечей, а глаз с этой стороны напоминал звериный, наполненный чем-то хищным и нечеловеческим. Другая сторона лица была менее повреждённой, но всё равно далека от привычного человеческого облика, словно сама природа отвергла идею гармонии. Взгляд Пика скользнул ниже, и он заметил на шее такую же чешую: в груди поднялась тошнота, он с усилием её проглотил. Как такое существо вообще могло быть признано наследником? Как могло оказаться рядом с троном? Слухи о чудовище при дворе вдруг обрели пугающе осязаемую форму. — Охраняй мою кровать, а не мою дверь… — хрипло раздалось из-под одеяла. Голос Вару звучал сухо и грубо, будто ему пришлось заставить себя произнести эти слова. Пик тяжело вздохнул, сложив руки на поясе, и нехотя подошёл ближе. Он чувствовал, что обязан подчиниться приказу, хотя внутри бушевало отвращение и гнев от самой мысли служить такому хозяину. Но взгляд его, помимо воли, задержался на теле принца. И здесь его ждало странное разочарование: никаких ужасных уродств, кроме чешуи, не было. Перед ним лежал обычный подросток, худощавый и хилый, со всеми присущими этому возрасту чертами. Его волосы, кудрявые, но не густые, отливали зеленоватым оттенком — наследие Хайтауэров, а не Таргариенов, что ещё раз подчеркивало в глазах Пика сомнительность происхождения юноши. Даже сама ослабленность волос, которые, как он недавно узнал, всё чаще выпадали, казалась ему подтверждением: перед ним не наследник, а ошибкой, обман, живое доказательство того, что кровь монархов перемешалась с чужой.

***

Пик ненавидел Вару — всей душой, всем нутром, каждым вдохом. Боги, как же его раздражал этот надменный, самоуверенный мальчишка, что уже успел возомнить себя повелителем. И всё же рыцарь был вынужден кусать язык и подчиняться, шаг в шаг следуя за ним, даже когда каждый его приказ отдавался горечью и жжением внутри. Вару действительно был высокомерен: он постоянно задирал нос, в каждом слове напоминал, что является принцем-регентом и уже в свои пятнадцать управляет государством вместо отца. Но вместе с тем Пик не мог отрицать очевидного: за этой маской юношеской дерзости скрывался ум и знания. Дядя принца, наставник, несомненно, сделал свою работу: Вару вырос достаточно хорошим человеком политики, чтобы его возненавидели. Он ненавидел в нём всё: его голос, с хрипотцой и странной резкостью; взгляд, в котором читалась вечная насмешка; диалоги, полные колкостей и приказов; саму внешность, уродливую и отталкивающую. Но хуже всего был характер — колючий, дерзкий, цепкий. Вару прекрасно знал, что такое ненависть, потому что сам был её объектом с самого рождения. Во дворе его презирали за незаконное происхождение, уродливую, полузвериную внешность, за то, что он сумел перехитрить собственного отца и вырвать у судьбы право называться наследником. Его ненавидели просто за то, что он жил, и ненавидели ещё сильнее за то, что он не стыдился своего существования. Совет короля видел в нём угрозу: хотя в ком они не видели угрозу? Им оставалось только этого подростка назвать Мейгором вторым. Пик ненавидел его за всё и сразу. И каждый новый день ненависть росла, ведь теперь ему приходилось сопровождать юного регента как личному рыцарю, оберегать жизнь и чувствовать это бремя. До этого он спокойно служил младшему брату Вару — Феликсу, настоящему законному сыну и истинному наследнику престола, которого уважал и принимал сердцем. Но Вару, словно в насмешку или в отместку брату, забрал Пика себе. И рыцарь даже не удивился, в этом решении была вся сущность принца: уязвить, подчинить, заставить служить и смотреть в глаза тому, кого ты презираешь. С того самого дня Пик жил будто в клетке: каждое утро начиналось с ненависти, и каждый вечер заканчивался ею же. Но глубоко внутри он всё чаще ловил себя на мысли, что ненависть эта странным образом переплеталась с чем-то другим, не менее опасным. В Вару было нечто, что не позволило бы его забыть, даже если бы Пик захотел.

***

В один из вечеров, к великому облегчению Пика, Вару впервые приказал ему стоять снаружи покоев. Для рыцаря это было словно благословение: хотя бы одну ночь не приходилось терпеть вид изуродованного лица, не давить в себе приступы тошноты и раздражения. Он стоял в коридоре, опершись о холодную стену, и позволял мыслям блуждать где угодно, только не рядом с принцем. Внутри покоев какое-то время слышались шаги, звон посуды, тихие движения, и спустя полчаса там воцарилась тишина. Пик уже решил, что Вару лёг спать, но вскоре до его слуха донеслось нечто странное. Сначала показалось, что это просто игра воображения, отголосок сквозняка в коридоре или дальние звуки ночи, но прислушавшись, Пик понял: это был плач. Тихий, сдавленный, хриплый, будто кто-то старался сдержаться, но всё равно не мог. Плач не смолкал, напротив, тянулся минутами, всё больше проникая в сознание рыцаря. Внутри Пика поднялось какое-то странное чувство. Нет, не жалость — он тут же отмёл саму возможность. Это было что-то иное: удивление, замешательство, даже раздражение от того, что он слышал то, чего никак не ожидал. Мурашки пробежали по его коже, и мысль сама всплыла в голове: «Ну да, наверное, неприятно каждое утро смотреть в зеркало и видеть чудовище». С того вечера он стал внимательнее: если раньше сопровождение Вару было для него пустой обязанностью, и он предпочитал глушить мысли, то теперь Пик начал наблюдать. Вару, как оказалось, много читал, слишком много для юнца. Каждую свободную минуту он проводил в библиотеке, и книги всегда были об одном: о драконах, о роду Таргариенов, об их древних делах и славе. Казалось, что через страницы он пытался дотянуться до того, чего сам не имел, до собственной крови, которую все вокруг называли ложной. Ещё Пик заметил, что Вару часто искал общества Куромаку. Они прогуливались по саду или вели долгие беседы в уединённых уголках дворца. Раньше рыцарь считал, что это лишь политика, сухие обсуждения дел совета, но, приглядевшись, понял: там звучало иное. Куромаку разговаривал с ним так, как с равным, даже позволял себе улыбку. И это поразило Пика ведь до сих пор он мог насчитать лишь двух человек, кто относился к принцу без тени ненависти или отвращения: король-отец и дядя-наставник. Теперь к ним прибавился ещё один. А сам Вару жил странно: почти не ел, пропускал завтраки и обеды, будто не имел в себе сил или желания. За ужин садился только тогда, когда король приглашал его в свои покои. И в те вечера, когда приглашения не было, Пик видел, что принц оставался без пищи вовсе, закрываясь в своих книгах и мыслях. Это наблюдение вызвало в рыцаре ещё одну волну раздражения, перемешанную с непонятным чувством, которое он не хотел называть. Постепенно ненависть перестала быть такой чистой и однородной. В ней начали появляться примеси, заставлявшие Пика всё чаще думать о принце, даже когда тот молчал.

***

Пик стоял внутри у дверей покоев, Вару же в это время сидел в купальне, а за его спиной суетился слуга, который, не скрывая брезгливости, натирал принцу шею влажной тканью. Это отвращение чувствовалось в каждом движении, и оно било по Вару не хуже оскорблений. — Можешь идти, если тебе так противно. Я сам справлюсь, — голос Вару прозвучал хрипло и устало. Он выхватил ткань из рук слуги, не глядя на него, и сделал вид, что всё под контролем. Но слуга, хоть и пытался изобразить покорность, в итоге покинул покои с явным облегчением. В тот момент Пик ощутил нечто новое. Где-то в глубине души шевельнулось чувство, похожее на сочувствие. Он даже на секунду представил, каково это — жить так, когда все, кого ты видишь каждый день, испытывают к тебе лишь ненависть и отвращение, когда даже простое прикосновение вызывает у них желание отпрянуть. И было ли в этом вина Вару? Нет. Он не выбирал, каким родиться: не был виноват ни в крови, ни во внешности. «Он не виноват, что родился вне брака и с таким лицом» — мелькнула мысль, и Пик с усилием оттолкнул её, будто это было предательство самому себе. Следующие полчаса он наблюдал, как Вару молча купается, тщательно натирая кожу, будто пытаясь стереть с себя всё, что отталкивало людей. Но когда омовение было окончено, юноша не вышел. Вместо этого он подтянул колени к груди и спрятал лицо, словно желая исчезнуть. И тогда снова раздался тот самый звук. Хриплый, рваный, но до боли знакомый. Плач. Пик сжал кулаки, и его сердце кольнуло странное чувство, смесь тревоги и смущения. — Выйди, — вдруг произнёс Вару, и голос его дрогнул. Он поднял взгляд в пустоту, будто вовсе не к Пику, а куда-то сквозь него. Пик замер. Будь этот приказ отдан пару месяцев назад, он с радостью подчинился бы и исчез, даже облегчение испытал, но сейчас что-то внутри не позволяло сделать шаг. Всё тело кричало о том, что он должен остаться, что уход будет неверным. Вару резко повернул голову в его сторону, и в тот миг Пик едва не отшатнулся. Второй раз он видел принца без маски настолько близко и отчётливо: на этот раз не смог отвести взгляд. Лицо оказалось иным, чем он помнил: всё ещё искажённое, страшное, но почему-то более терпимое. Мокрые волосы липли к тонкой шее, покрытой зелёно-чёрной чешуёй, острые плечи выдавали болезненную худобу. Правая половина лица напоминала один сплошной шрам, а глаз на этой стороне пугал своей инаковостью: белок был черным, а радужка бледно-зелёной, почти светящейся в полумраке. Однако не внешность заставила Пика вздрогнуть, а выражение лица. Вару смотрел то ли сквозь него, то ли на него, Пик не понял. Пику стало жутко, он поспешил подчиниться приказу и вышел из покоев, чувствуя, как спина покрывается холодным потом. И лишь когда дверь за ним закрылась, он понял, что глаза Вару блестели от слёз. Они стекали по искажённым щекам, и принц не делал ничего, чтобы их остановить.