Подчинение

Колени подкашивались, и Пик никак не мог сосредоточиться. В последние дни случилось слишком многое, и каждое новое событие словно падало на него каменной глыбой. Он всё ещё не мог понять, что тогда им двигало, чем он думал, когда нарушил свой обет и поддался запретному соблазну? Что надеялся обрести? Он и сам не знал. Может, надеялся, что их связь останется тайной, что всё будет скрыто за плотной завесой дворцовых секретов. Что никто не узнает, никто не осудит, и самое страшное: не казнит его. Может быть, он даже пытался убедить себя, что это когда-нибудь забудется, растворится во времени, как случайный сон. Но нет, определённо нет. Судьба не позволяла столь легкомысленно надеяться. Он и представить не мог, что любимый ему человек внезапно решит жениться, да ещё и покинет столицу, отправившись на Драконий Камень. По приказу, конечно, по воле короля и совета, но разве это делало предательство менее горьким? В голове Пика, словно раскалённый клинок, звучали собственные мысли: «Пытался сделать из меня шлюху. Хотел изменять леди Хелен со мной, будто я ничто, игрушка для тайных утех. Как низко…» Хотя он и сам понимал, что не был лучше. Разве можно было всерьёз надеяться на то, что всё сложится иначе? Феликс был принцем — его путь был предрешён, и рано или поздно ему всё равно пришлось бы жениться ради династии. В таком случае Пик оказался бы в стороне, отодвинутым в тень, лишённым даже призрачной надежды. Но теперь всё стало куда страшнее. Теперь ему одному приходилось разбираться с последствиями их греха прелюбодеяния. Феликсу подобные вещи простительны, ему всегда будет дарована милость — он носитель крови королей. А Пику грозила казнь: не за предательство, не за убийство, не за измену присяге, а лишь за то, что он вообще посмел поднять взгляд на принца, посмел коснуться того, кто принадлежит династии, члены которой привыкли считать себя выше всего живого. Ирония заключалась в том, что теперь сам Феликс уже не был претендентом на престол — наследником Железного трона назначен его старший сводный брат, Вару. Говоря о Вару, Пик никогда толком не замечал его присутствия. Для него он был лишь тенью при дворе, о которой все предпочитали говорить с презрением. Дворяне и лорды словно соревновались в том, кто из них громче напомнит о его происхождении: о бастардстве и грехах его матери, которая, по мнению многих, и привела скверну в дом Таргариенов. Сочувствовал ли Пик? Ни на миг. Он разделял общую точку зрения и считал, что Вару — ошибка природы, рождённая из греха и крови. Пусть молится своим богам и благодарит их за то, что ему вообще позволено дышать и сидеть среди знатных господ, а не гнить в грязи вместе с прочими ублюдками. И всё же, отрицать очевидного Пик не мог. У Вару были качества, которых не замечать было невозможно. Его дядя по матери, лорд Отто Хайтауэр, воспитал мальчика не хуже, чем воспитал бы собственного сына. Отто сумел вложить в племянника холодный ум, умение видеть выгоду и просчитывать шаги вперёд — качества, столь редкие даже среди высокородных. Конечно, немногие при дворе готовы были признать за Вару эти черты, ведь признать их значило бы смириться с тем, что бастард превзошёл их в собственной игре. Но Пик признавал, пусть неохотно, но признавал, и именно это вызывало в нём какое-то жгучее раздражение. Однако всё изменилось так быстро, что Пик едва успел моргнуть. Казалось, ещё вчера Вару сидел за длинным столом, стараясь держаться в тени, а уже сегодня: коронован, узаконен и возведён на трон. Феликса, наследника законного и всеми признанного, отодвинули в сторону так поспешно, что у Пика и других рыцарей закружилась голова от перемен. Он не понимал, как это могло произойти. Феликс всегда был любимцем отца, его гордостью и надеждой. Что же случилось такого, что вдруг выбрали Вару? Иногда Пику казалось, что тут не обошлось без колдовства, что бастард переменил не только судьбу, но и самого короля. Однако здравый смысл быстро гасил эти догадки: магия или нет, но власть всегда подчинялась не чарам, а умению манипулировать людьми. Прошёл уже год с того дня, а у Пика всё ещё было чувство, будто всё это произошло лишь вчера. За это время Вару изменился, и изменился настолько, что это замечали все. Его характер твёрже, взгляд — холоднее, слова — весомее. Многие при дворе шептались, что власть изменила его, что трон сделал из него человека жестокого, иные даже пустили слухи, будто новый король пойдёт по стопам Мейгора Жестокого, но Пик не верил. Нет, Мейгор родился чудовищем, его жестокость струилась в жилах с младенчества. Вару же был другим: он мог быть расчётливым, хитрым, мог говорить льстиво и улыбаться тогда, когда это было нужно, но убивать ради убийства — это не было в его природе. Скорее, он стал человеком, который ради цели пожертвует всем, но только если это принесёт королевству пользу. И сейчас Пик был вызван в личные покои Вару, и от этого по телу пробежал холодок страха. Хотя, он и без этого знал, зачем. — Войдите, — донёсся приглушённый, но твёрдый голос из-за двери. Рыцарь медленно вошёл, осматривая богатые покои, где мягкий свет свечей отражался в зелёном камне и золоте отделки. У камина, не шевелясь, стоял сам принц. Он даже не повернулся, хотя Пик знал, Вару давно заметил его присутствие. Молчание было тягучим, и именно Пику пришлось его нарушить. — Мой принц, — он низко поклонился. — Вы звали меня. — Да, сир Пик, — произнёс Вару, обернувшись полубоком. — Думаю, вы уже догадываетесь, зачем я попросил вас прийти. Пик прекрасно знал, о чём идёт речь. Когда Вару развернулся к нему, сердце рыцаря ударило сильнее: он выглядел слишком безупречно для того, кто носит траур. На нём была чёрная рубашка с высоким воротом, гладкая и строгая, поверх которой лежал идеально подогнанный зелёный пиджак глубокого изумрудного оттенка. Этот цвет подчёркивал бледность кожи и яркость волос, того же изумрудного цвета. Манжеты рубашки выглядывали из-под рукавов, а на руках сверкали тонкие перчатки. С груди свисало золотое ожерелье семи богов, тяжёлое, словно символ власти. Всё это выглядело нарочито. Пик не удивился: Вару держал траур по кузену Гавейну, похороны которого прошли несколько дней назад. Их растили как братьев, но Пик не заметил в лице принца настоящей скорби. Наоборот, его образ казался вызовом, чёрная ткань лишь фоном для золотых запонок и тонкой вышивки, сверкавшей на свету, а в ушах холодно блестели бриллианты. Если бы кто-то посторонний взглянул на него, то сказал бы, что принц исполняет долг. Но те, кто знал Вару ближе, понимали: этим видом он демонстрировал дерзость и силу, словно бросая вызов собственному дяде. По слухам, Вару подговаривал отца выслать Отто Хайтауэра обратно в Старомест, а пост десницы отдать молодому лорду Куромаку. И это было неудивительно: Вару теперь хотел окружить себя теми, кто служил лично ему, а не теми, кто видел в нём пешку. Отто умел управлять, но прежний Вару, униженный и гонимый бастард, остался в прошлом. Сейчас же он был регентом, державшим в руках семь королевств, и его отец, король, давно лежал прикованным к постели. — Не совсем понимаю, о чём вы, — произнёс Пик, стараясь держаться прямо. Вару с ленивой грацией опустился в кресло, откинулся и положил руку на подлокотник. Его глаза блеснули холодным зелёным светом. — Да, действительно, — он начал ритмично постукивать пальцем по резной ручке кресла. — Столько всего произошло: моя коронация, болезнь отца, бесконечные слухи при дворе... Да и эта шумная история, которую не утихомирить до сих пор. Он выделил последнее слово особенно резко, и сердце Пика ухнуло вниз. Конечно же, он говорил об их связи, о грехе, о том, что может обернуться для рыцаря костром и пеплом. — Да, мой принц, — голос дрогнул. — Случилось многое, и... я понимаю, что вы желаете казнить меня. Я хочу лишь принести искренние извин… Но фразу оборвал жест руки. — Хватит, — твёрдо произнёс Вару, и в его голосе не было сомнений. — Я не для этого вас сюда позвал. Пик замер, сбитый с толку. Если не для казни, то зачем? Он не понимал этой игры слов, этой мучительной паузы. Вару слегка наклонился вперёд, уперев подбородок в ладонь и прищурившись так, что его взгляд прожигал насквозь. — Присядьте, сир Пик, — тихо сказал он и указал на кресло напротив. Рыцарь нерешительно подошёл, сердце всё ещё стучало, словно в груди бился пойманный зверь. Его ладони вспотели, и он едва не дрожал от напряжения. Но он послушно сел, ощущая, как тяжёлый взгляд Вару изучает каждое его движение. Вару какое-то время молчал, будто наслаждаясь тишиной и властью над чужим страхом. Потом он склонил голову набок и заговорил: — Видите ли, сир Пик... Я человек, который не забывает. Ни оскорблений, ни предательств, ни... грехов. Но я также человек, который умеет находить применение даже тем, кто оступился. Слова повисли в воздухе, и Пик не знал, что пугало его больше: сама угроза или намёк на то, что у Вару есть для него какая-то цель. Вару, выдержав ещё несколько ударов сердца в тишине, медленно выпрямился в кресле. Его пальцы больше не стучали по подлокотнику, а переплелись в замок, и взгляд стал куда серьёзнее. — Знаете, сир Пик, — начал он тихо, словно делился сокровенной мыслью, — есть люди, которых можно заменить. Их слишком много: рыцарей, вассалов, даже лордов, что готовы склонять головы перед тем, кто громче кричит. Таких — хоть отбавляй. Но есть те, кто совершил поступки, за которые уже нет дороги назад. Таких мало… и именно такие люди мне нужны. Пик сглотнул, чувствуя, как напряжение растёт, словно он стоит на краю пропасти. — Я мог бы, — Вару чуть прищурился, — казнить вас. По закону, по воле септонов, даже по собственному праву наследника. И поверьте, никто бы не посмел усомниться в моём решении. Но зачем мне ещё один труп? Зачем очередная бесполезная кровь на руках? Он слегка подался вперёд, и изумрудные глаза загорелись хищным огнём: — Вместо этого я предлагаю вам выбор. Вы будете служить лично мне. Не королю, не совету, не септе, а мне. Ваш клинок, ваша верность, ваше молчание будут принадлежать только мне. И если вы сумеете доказать преданность, то никто и никогда не посмеет коснуться вас. Сердце Пика гулко забилось, он едва слышал собственное дыхание. В голове смешались страх и странное, почти болезненное облегчение. — А если я откажусь? — хрипло спросил он, не смея поднять глаз. На губах Вару появилась едва заметная, холодная улыбка. — Тогда, сир Пик, вы станете примером для остальных. И умрёте так, чтобы даже ваше имя вымели из памяти. Тишина повисла над ними, густая, как дым. Пик чувствовал, что его жизнь теперь держится всего лишь на одном слове. Пик сидел неподвижно, словно вбитый в кресло, и ощущал, как его сердце вот-вот разорвёт грудь изнутри. Молчание тянулось мучительно долго, но Вару не торопил его, лишь спокойно наблюдал, как человек перед ним колеблется между жизнью и смертью. Рыцарь понимал: от этого выбора зависит всё. Казнь — быстрая, но позорная, присяга — клеймо на всю жизнь. И всё же, внутри него взыграло то самое чувство, которое не давало покоя с самого начала: ужас перед смертью и тянущаяся нить надежды, что, служа Вару, он хотя бы сможет сохранить себя. Пусть даже станет рабом в сияющих цепях, но живым рабом. Он глубоко вдохнул и, склонив голову, произнёс хриплым, дрожащим голосом: — Я согласен… мой принц. Моя жизнь, мой клинок и моё молчание принадлежат вам. Клянусь хранить вашу тайну, служить вам верой и правдой до последнего вздоха. Он встал на одно колено, не поднимая глаз, и это движение далось ему с трудом, словно его сдавливала невидимая сила. Вару, медленно поднявшись с кресла, подошёл ближе. Его шаги звучали мягко, но тяжело отзывались в груди Пика, каждый шаг будто приближал к приговору. Когда Вару оказался рядом, он положил ладонь, холодную в тонкой перчатке, на голову рыцаря и тихо, почти шепотом сказал: — Тогда встаньте, сир Пик. С этого мгновения вы не принадлежите никому, кроме меня. Вы будете моим щитом, моей тенью и моим мечом. И помните: однажды нарушивший присягу второй раз уже не прощается. Эти слова, произнесённые спокойным голосом, обрушились на Пика сильнее, чем крик или угроза. Он понял: теперь он действительно связан цепями, от которых нет освобождения. Но в то же время в груди вспыхнуло странное, почти болезненное облегчение — он всё ещё жив, и у него есть шанс.