da impazzire

Кулисы театра закрывались и открывались в строго отведённое время. Не всегда, конечно. За плотной красной тканью Арлекин чувствовал себя хоть и немного, но по непривычному безопасно. Особенно если рядом не было Карабаса. Когда шторы скрывали за собой грозную тучную фигуру, тогда не здоровилось обычно всем. Это всегда больно, но когда рядом нет «отца», то так можно было чувствовать мало-мальское спокойствие, если фоновую тревогу можно таковой назвать. — чего развылся, как зверь раненный? — разливистый голос доносится до ушей слушающих. Арлекин чем то был даже на Карабаса похож, потому, может, и не особо любил зеркала, и не понимал Мальвинино постоянное самолюбо-бичевание. Мальвина негромко ахнула, прикладывая гудящую голову к плечу своего излюбленного пса. Пепельные голубые кудри ниспадают вбок, намагничиваясь к темной ткани рукавов куртки. Артемон никогда не ластился к ней сам, но от чего-то его хозяйкой считалась именно она еще с ранних лет. Артемон в принципе сам никогда ни к кому не ластился, а если это случалось, то хранить этот момент нужно было как зеницу ока. Пьеро всегда предпочитает отвечать в последний момент, когда говорить то уже поздно. Вид его музы и вдохновительницы сидящей в обнимку с другим вдает его в меланхолию еще больше. И непонятно, то ли маска роли влюбленного приросла к лицу, то ли маски не было вообще. — Не могу я, Арлекин, не могу-у. — на тяжелом вздохе почти что пропевает, уже привыкший к постоянному вытягиванию гласных, Пьеро. Чего Пьеро не может он не говорит, но членам труппы, как одной большой, хоть и странной, семье все понятно и без этого. Никто здесь ничего не может, и изнемогают они от своей немощности. Проводя тонким костлявым пальцем по линии от предплечья до груди по темной куртке, Мальвина то и дело ахает, совсем отчаявшись. Не так давно им поставили новую пьесу, что означало конец спокойным будням по уже накатанной программе. Нужно будет заучивать новую так, чтобы посреди ночи от зубов отскакивало, если бы они вообще могли спокойно спать. В ином же случае, можно и вовсе не проснуться. — этот садист, Карабас. — вздыхает уже Артемон, неуемные подручные псы которого, в отличие от хозяина, постоянно путаются под ногами. Единственные, наверное, счастливые здесь. Им не прилетает физически, только иногда, слегка, пускай их и могут морить голодом вместе с остальной труппой. Арлекин недовольно шикает, когда в очередной раз чуть не теряет равновесие из-за бегущего комка свалявшейся шерсти под колесом. — Артемон, чего твои тявкалки здесь разлеглись! — требовательно повторяет Арлекин, спрыгивая с моноколеса. Оно с доступно громким грохотом заваливается на бок, явно недовольное своей участью. Того глядишь, скоро совсем развалится. Артемон не предпринимает ничего назло своему другу, если его так можно назвать. Семья семьёй, а отношения между всеми членами труппы, странные. Если у Мальвины с Пьеро всё просто и достаточно понятно по концепции, то как характеризовать все остальные дуэты и полный союз — остается до сих пор неразгаданной загадкой, за которую браться еще никто не осмелился. Второй пёс тоже идёт в нападок к Арлекину, как будто специально выжидая момента, когда его верный светлый товарищ повалит грозное грохочущее чудище под ярким шутом. Они вместе тычутся сухими темными носами в ноги и кончики пальцев Арлекина, пытаясь привлечь его внимание, чего бы им это не стоило. Арлекин поддаётся, у него тоже настроение не самое радостное, чего уж сопротивляться бедной животинке. Грубые мозолистые руки впиваются в шерсть на загривках измученных животных, они рады и пытаются ластится еще больше, тычась лбами, скорее напоминая уличных котов, чем больших и грациозных псов. Артемон в какой то степени тоже не собака, а скорее кот. Его странная нелюдимость пусть ничего практически и не значила, но отличала от вышеназванных животных разительно. Он вообще по своей сути тоже животное бродячее, непривыкшее к ласке и хорошим условиям. Давно позабывшие, что такое тепло, ребята грелись друг о друга, отдавая все что было в них, что они знали о по настоящему человеческом отношении к другим. И это все понятно, но когда первым прижимается Арлекин, который по сути своей, самый жестокий из их компании, прозванный таковым не за зря, а за свои действия, то Артемон, который вроде должен быть самым добродетельным (хочешь быть любимым — заведи собаку, так ведь?), кажется совсем уж новоприбывшим дикарём. А потом в общую кучу добавляются еще и его неловкие долговязые руки, вроде как, лапы, и обо всем можно забыть до следующих побоев.

***

Каждую такую вылазку вместе Арлекин привык звать «разом». Каждый «раз» заканчивается одинаково и гораздо быстрее, чем кто-либо другой вообще успевает о себе напомнить. Быстрее, чем появляется страх, что их вот-вот застукают за самым непристойным и почти уголовно наказуемым действом. — содомиты! — кричал бы Карабас, узнав, чем они занимаются в темном углу непримечательного коридорчика старого театра. Театр скоро можно было бы назвать аварийным зданием, если смотреть на отклеивающиеся куски обоев, пошарпанные полусгнившие и очень скрипучие деревянные доски, служившие полом. Еще один такой скрип заставляет Артемона оттолкнуть от себя Арлекина, жадно вгрызшегося в его сухие губы. Несмотря на то, что Артемон, по сути своей, собака — поцелуи у них всегда были сухими, как и рот Артемона. Спасал лишь постоянно влажный грим Арлекина, уже отпечатавшийся в его выражении лица, который потом оставался везде. После каждого «раза» всегда приходилось аварийно умываться первыми попавшиемся тряпками еще до того, как кто-то сможет заметить разницу в до и после. Артемон всегда отталкивает первым, если что-то чувствует, как сейчас. Но умоляющий щенячий взгляд это всегда то, ради чего Арлекин появляется рядом каждый раз. Старается запоминать самые чувствительные места, старается запоминать трогающие до чего-то внутреннего слова, старается запоминать темп и много чего, а потом воспроизводить в трёхкратной мере. Взгляд карего и серого глаз, глядящего на него так жалобно исподлобья всегда доводил его почти что до лихорадки. Особенно когда среди остальных серых людей и будней эти же глаза острее иголок впиваются в него отстранённым холодом. И Арлекин холоден в ответ, никогда не пытающийся приставать и проявляться на людях, он сыпет злобными шутками и недобрыми словами, конечно, не только Артемона, но чаще его. И Псу это даже льстит. В этом он находит своеобразное изощрённое выражение симпатии, которая лишний раз скрывает то, что они прячут в темных кладовках с декорациями, опустевшей гримёрке или прямо в углу их комнаты, на нижней койке. Любимого места у них нет, выбирать попросту некогда, да и сам «раз» просто побыть наедине у них выпадает настолько редко, что иногда они даже начинают скучать. Не то что раньше.

***

В совсем детстве, только попав в огромный мир постановок, масок и игры, их наказывали не так пренебрежительно, еще будто бы боясь сломать. Обычно это было простое запирание провинившегося в старой холодной сырой кладовке, но никогда не сильное рукоприкладство, не просто оставлящее за собой еле заметные светлые жёлтые пятна, а темные, почти что черные гематомы и иногда рваные раны, может ссадины, как сейчас. Но тогда это казалось страшнее всего. — Пёс, а, пёс! — потрепанные странички какой-то около детской христоматии то и дело наровят выпасть из погрызенного кем-то корешка старой книги. Еще бы, что угодно так потряси, все исподнее выпадет, что уж тут говорить о хлипкой конструкции еще более старинного предмета. — или скорее щенок? — Арлекин по-детски наивно смеётся в ответ на озлобленный рык Артемона, пытающегося отобрать то единственное, что у него осталось от «прошлого» мира. Пока еще свою единственную драгоценность в этом скудном мирке наигранного веселья. Из последних сил скрепя зубами, Артемон набрасывается на Арлекина, сбивая еще маленького шута с ног. Повалив на землю, он начинает бить. Бить так, как умеет, постоянно промазывая по нужному месту, но хотя бы попадая в Арлекина. Арлекин не скупится бить Артемона его же сокровищем, получая заслуженное, но продолжая гаденько посмеиваться. Стоило только Мальвине всхлипнуть носом лишний раз, как на громкий шум появляется их отец. Все такая же грозная, но менее широкая, в отличие от сейчасшнего времени, фигура, нависает над ними, когда они в последний момент ее замечают, не успевая ничего предпринять. Оттасканный за шкирку Артемон, грустно шмыгая разбитым носом, сопротивляться уже не собирается. Пойманный с поличным, он уже принял свою участь, не боясь снова оказаться в темноте и холоде без своих верных питомцев-щенят. А вот поднятый за горящее ухо (Артемон пару раз по нему попал), ойкающий Арлекин еще не потерял надежды на то, чтобы справиться с тиранией приемного опекуна, под чьи руки в театр он попал почти что случайно. Он размахивает конечностями, пытаясь то ли попасть по Карабасу, то ли дотянуться до Артемона, но у него не выходит ни то, ни другое. Бедный наивный мальчишка, за четырнадцать лет своей жизни, горящий справедливостью, но только что-бы справедливость карала тех, кто его обижает, все еще не теряет надежды стать однажды героем, защитив очень симпатичную и нежную Мальвину, и может даже менее симпатичного Пьеро, с еще длинной шевелюрой и раздражающего Пса вместе с его тявкалками, от отсутствия ужина и темноту сырого маленького помещения за, чаще всего, его выходки. — Вы еще подеритесь у меня, щенки бездарные. — бормочет в тёмно-рыжие усы Карабас, тащя за шкирку двух мальчишек, еле успевающих за его размашистым шагом. — я вам кузькину мать еще покажу, только попробуйте еще раз что-то подобное вычудить, подхвосты англосаксонские! — злился Карабас всегда смешно ругаясь. Ну, смешно всегда было только Арлекину, из-за чего Барабас дулся еще сильнее. «Еще немного и у него пар из ушей пойдет!» — шепчет Арлекин рядом стоящему члену маленькой труппы. Обычно им оказывался как раз либо Артемон, либо Пьеро. Мальвина, как ни странно, всегда была на шаг назад мальчишек и на шаг ближе к спине Пьеро. И как ни странно, общая беда сближает: ведь и двух, дерущихся за реликт, подростков сплочает единственный враг — названный «отец», уже перебирающий в толстых коротких пальцах связку бремчащих различных ключей. Артемон и Арлекино время от времени переглядываются, внимательно подсматривая за движениями рук «отца». До этого момента их всегда запирали только по одному, и только самого провинившегося в конфликтах. — раз не можете, ублюдки малолетние, жить спокойно, значит придется потесниться. — каждое слово он выплевывал, брызгая от своей злости слюнями в разные стороны. Наконец, один из вылитых ключей без промедления вошел в незамысловатую скважину, а после щелчка отворилась и дверь в комнату «наказаний». Карабас, все еще слегка придерживая мальчишек за шкирку, чтобы те не удрали, подталкивает их вперед себя, жестом добродушно приглашая войти в страшный чулан. Артемон и Арлекин медлят. — дамы вперёд — хихикает напоследок Арлекин, перед тем как их силой заталкивают в маленькое подсобное помещение, при проходе в которое они бьются руками о балки двери и друг о друга. Карабас долго ждать не будет, а повторять два раза он никогда не собирается. — и только попробуйте хоть еще раз — злостно трясет он пальцем перед их лицами, почти задыхаясь в своей злобе, перед тем как окончательно лишить их последнего источника света и надежды на выход — горящих свечей в подсвечниках коридора. Они скрываются за старой деревянной дверью с режушим уши скрипом, как будто совершенно не замечая перепуганных мальчишек, которых сразу же съедает подсобная темнота. До поворота ключа они стоят, замерев. Артемон вытягивает шею, пытаясь высмотреть скозь небольшую щель между верхней балкой и дверью, тень. Арлекин стоит глядя на дверь тупо и почти в упор. После звучного характерного щелчка, Арлекин, как безумный, слетает с катушек, срывается к выходу, начиная руками тарабанить по старым доскам, загромождавшим им выход. Он каждый раз надеется, что Карабас услышит его отчаянный стук и его сердце, еще не до конца прогнившее под сворой критики в адрес его эксплуатации детского труда, по-отцовски все-таки сжалится, и, может, выпустит, хоть не сейчас, но быстрее, чем наказание было назначено изначально. Артемон одаривает Арлекина холодным безразличным взглядом, цыкая языком. — зря стараешься — каждую «р» он протягивает, и Арлекин снова задумывается, уже по привычке или специально подражая своим четвероногим друзьям. — Тебе почём знать, псина — возражает ему шут, не замечая взгляда, брошенного украдкой. В кладовке холодно и без всяких вербальных жестов. — ты то у папочки любимчик, да-а, за косточку — не выдерживает он, в последний раз пиная искребённую дверь. — продашься! Арлекин напоминает ему тот раз, когда Артемон по своей дурости, только попав сюда, указал виновного в краже из «отцовского» кабинета яблока, кого как, не самого Арлекина, за дополнительную порцию скромного ужина. Сначала, по приезде, он думал только о своих бедных собаках, которым и на улице тяжело приходилось, а теперь они вынуждены снова не доедать, так еще и ежедневно выполнять тяжелую, совсем не щенячьую, нагрузку. Артемон оскорбленно ахает, резко хватаясь за край своего черного жабо. Он же на мизинцах клялся не вспоминать! — ты, шут гороховый! — рявкает Артемон, перед тем как подойти и схватиться за воротник Арлекина, но уже не для удара, а что-бы вытрясти из Шута затаившуюся на Пса обиду, которую позже вытравить можно будет разве что дихлофосом и только вместе с хозяином. — ты обещал! — Артемон не сдерживается и трясёт Арлекина что есть мочи, крепче цепляясь пальцами за ткань когда то бывшей белой рубашки. Но останавливается, когда получает сильный толчок в грудь. Отшатываясь на приличное расстояние, Артемон смотрит себе под ноги, чтобы случайно не споткнуться об неудачно валявшуюся декорацию. Арлекин зол, Артемон тоже, но в их дуэте именно Пёс всегда был за общий разум, если так вообще можно было сказать. — Да плевать я хотел на обещания! — если бы не обстановка, Арлекин бы вопил, что есть мочи. Пел, орал, ругался, главное что громко, надрывая глотку, чтобы не пускать в ход кулаки. А теперь, когда они заперты один на один, а шуметь нельзя, остается только одно. — и на тебя плевать хотел, и на Мальвину с Пьеро, и на него! — загадочное «него» сопровождается неопределённым взмахом руки в воздухе. — вы вообще мне не друзья! Арлекин дышит часто и глубоко, сдерживаясь. Руки чешутся и он пустил бы их в ход, если бы теплая ладонь в перчатке не нащупала одну раньше, чем шут успел что-либо предпринять. Затем его пальцы переплетаются с пальцами в тех же перчатках, и неприятное ощущение шершавой ткани проходящей по свежим мозолям заставляет его поёжиться. Он итак достаточно жмуриться, пытаясь разглядеть Артемона в темноте, незаметно уловить каждую частичку его внешности снова. Затем он совсем не замечает, как в его руках оказывается щека Пса, слегка качающего головой, в попытках придать хоть какой то ласки этой хватке. Арлекин расслабляет пальцы, аккуратно оглаживая линию челюсти Артемона. Находясь в непосредственной близости он, наконец, может украсть взглядом хоть какую-то часть его любимого друга. Глаза, один черный, совсем бездонный, а второй серый, светлый, почти горящий в темноте. Но объединяли эти глаза сразу несколько вещей: их хозяин, и безмолвная мольба. Мольба прекратить злиться, мольба простить бедного, еще совсем Щенка, мольба показать снова, что он все такой же близкий, как и раньше. И Арлекин просто не может не повиноваться этим глазам и их, он должен признать, совсем не уступающему по красоте Мальвине, обладателю. Очерчивая одну и ту же линию еще пару раз, он переводит одну руку под подбородок Артемону, нежно касаясь кожи только кончиками пальцев, почесывая. Вторая рука с щеки крадется по виску и находится в темных кудрях, мягко начиная их перебирать. С той нежностью, которую Арлекин мог помнить и дать. А Артемон уже готов раствориться весь, как настоящий четвероногий друг человека. Он льнёт головой, то стараясь подняться выше, прижаться к пальцам, так легко скользящих меж завитыми прядями, то ниже, пытаясь получить большее давление от совсем легких почесушек. И Арлекин готов дать ему большее, чем может, лишь бы Артемон всегда смотрел на него именно так.

***

Артемон никогда не стонет. Он умеет скулить, подвывать, как раненный пёс, гавкать и рычать, но он никогда не стонет в человечном понимании. Даже когда ловкие руки Арлекина касаются его в самых правильных местах — ласково за ушами, дразняще пробегаются по низу живота, или оглаживают выпирающий кадык, он не стонет. Лишь вздыхает, прикусывая костяшки пальцев, скрипя тканью на островатых зубах, а в совсем уж распущенные моменты, когда рядом никого нет и можно открыться хотя бы немного больше, поскуливает, совсем по собачьи, как сука. И Арлекину это не нравится. Арлекин молчит только потому, что хочет слышать Артемона. «Прятнее ломать тех, кто больше всего сопротивляется», а Артемон сопротивляется практически всегда. В самом начале. Они не могут однозначно сказать, можно ли в их случае это считать насилием, но одна запретная техника и Артемон, кажется, сам готов наброситься на Арлекина, но, все же, он никогда не начинает первым. Иногда льнёт к руке первым, заискивающе вдыхая запах пыли и застарелого грима, но стоит добавить вторую, как он начинает пытаться сбежать. Выпутаться, скуля и прося о личном пространстве.

***

Громкий стук ржавой двери их почти что личного вагончика заставляет вздрогнуть и подскочить всю труппу одновременно. Мальвина отскакивает от зеркала трюмо, в которое до этого она тщательно вглядывалась. Пьеро, сидевший на кровати, тоскливо склонив голову в сторону своей избранницы, подскакивает почти по стойке смирно. Арлекин почти что скатывается с нижней койки, чтобы встать впереди своих товарищей. Шут привык, что в роли защищающего их — всегда он. В маленьком вагончике поднимается пыль, осевшая и на том самом трюмо, и на полу, и в постельном белье. Она как будто специально пытается скрыть потенциальную угрозу от маленьких артистов. Маленькая Мальвина, совсем недавно достигшая тринадцати лет, кладет руки на покрывающий худые лопатки белый балахон Пьеро. Скромно выглядывая из-за его плеча, она щурится от крупиц, наровивших попасть в яркие голубые кукольные глазки. В проходе виднеется высокая тощая фигурка и две пушистые тени подле неё. Арлекин промаргивается, напрягаясь еще сильнее, чтобы бить, в случае чего. Пыль оседает достаточно быстро, ребята успевают подметить темные части с изредка проглядывающими белыми островками практически везде. Затем, за фигуркой показывается и фигура их «отца» и становится уже не так страшно. — прошу любить и жаловать — простодушный взмаз руки приглашает мальчика пройти глубже. — ваш новый товарищ — слишком уж приторный тон сейчас у Карабаса, и он слишком труппу напрягает. — все как всегда, его не обижать и следите, чтобы он вас не обижал. — Карабас удаляется за пределы вагончика — щенки малолетние — напоследок плюётся он, скрываясь за дверью с грохотом, как за железным занавесом. Сложив руки на груди, перед ребятами остается лишь мальчишка, на вид примерно их ровесник, может, старше, который доселе был незаметен под гнетущим взглядом опекуна. Жадно пожирая новенького глазами, Арлекин вальяжно выпрямляется и такой же развязной походкой направляется вдоль, до боли напоминающего собаку, новичка. Обманчивый вид спокойствия всегда давал свое преимущество, что «тогда», что, сейчас, прямо перед. — как тебя, говоришь, зовут, Пёсик? — отвратная кличка сразу приклеивается к не менее странному молчаливому парню. Стесняется, что-ли? Арлекин останавливается ровно за его спиной с громким стуком маленькой туфли. Мальвина выходит из своего безопасного укрытия, склоняясь в вежливом приветственном реверансе. Пьеро лишь кратко кивает головой, складывая болезненные руки на груди. Они все здесь похожи, маленькие, тощие, болезненные, будто и не актёры вовсе, а пациенты госпиталя. Но выбирать не приходится. Выброшенные когда то на улице породистые щенки боязливо тычутся носами в ладони Артемона, раставленные по обе стороны его тела. Он молчит, грозно сопя в унисон с щенками, тоже боится, это видно по его загнанному взгляду и поддрагивающим пальцам. Мальвина, как прекрасная леди и фарфоровая куколка, замечает животных не сразу, а после того, как приметила, воодушевлённо хлопает длинными ресницами. Складывая хрупкие ручки на груди в робком жесте, она хлопает ресничками еще пару раз, вопросительно глядя прямо в глаза новичку. Артемон такой зрительный контакт не выдерживает и хрипло, после долгого молчания, почти что тявкает. — можно — и снова замолкает, пряча ладони в карманы, кажется, новеньких брюк. Их ему, конечно, заботливо предоставил Карабас, сделавший выдачу обязательного костюма для сцены уже привычной процедурой. Так было и с Мальвиной, и с Пьеро, и с Арлекином. Шут прохаживается позади Артемона, словно хищник, почти что проплывая, но громко стуча обувью о пол, демонстрируя, кто здесь главный. У собак же всегда есть иерархия, особенно диких, и Арлекин пытается этим воспользоваться. Артемон же, абсолютно игнорируя Арлекина, заботливо присматривает за тем, как Мальвина и только-только подключившийся Пьеро трогают его собственность, собак. Следит за тем, чтобы ни одного лишнего движения в их сторону не было. «Если с ними что-то случится, я и тебе, и им бошки пооткручиваю. А потом вместо лампочек вставлю! Понял меня?» доносится басистый голос в голове, засевший на подкорке сознания угрозами. И Артемон боится только за собак, чтобы им не было больно. Арлекин, до невозможности оскорбленный таким ярким безразличием к его персоне, тоже начинает пыхтеть, как озлобленный зверь. — Чего молчишь, а, Пёсик? — ехидно скалясь, огрызается Арлекин — испугался или собачка язычок откусила? — он посмеивается, гадко, в своей манере. Но снова остаётся без должного внимания. И, будь это кто-то другой, он бы забил. Иногда даже Пьеро игнорировал его выпадки, не начинал плакать или заунывно подвывать выученные любовные серенады, чтобы отвлечься, но тогда Арлекину быстро наскучивало, от того он сразу же отставал, отдавая минуты желанного спокойствия. Но что-то в этом новеньком было не то. Что-то в нём заставляло Арлекина странно жаждать любого его внимания. Они все тут привыкли к тому, что нормального человечного внимания им не хватает. Получали они его только друг от друга и только в том виде, в котором они научились его проявлять. Когда дело доходит до того, что Арлекин подхватывает свое сценическое оружие (обычную палку, просто отшлифованную, чтобы не оставлять ссадин или заноз), грозно направляя его в сторону Артемона, то Пёс, наконец, удастаивает своего названного противника щедрым колким взглядом, поворачиваясь к нему полу-боком Наконец, Артемон не выдерживает нападок Шута, посчитав, что это уже край. Он снова накидывается на Арлекина, пытаясь отобрать и палку в его руках, и проучить негодяя, который прилип к нему, как банный лист. Арлекин тоже не скупится на удары, бьет импровизированной битой по рукам, а свободной рукой куда придется, пока они не валятся на пол. Тогда у Арлекина появляется преимущество в его роли в театре. Более физически сильный и ловкий, он перекатывается, оказываясь в доминантном положении. С этого ракурса удобнее бить, а главное придавить противника к полу, не давая ему и шанса на победу. Долговязый и тощий, Артемон уступает в этом Шуту, но не отчаивается, продолжая хоть и мазать, но все еще наносить удары снизу. Так удобнее въехать по челюсти, от чего враг прикусывает язык меж зубами, кажется, даже протыкая его клыком. Где то на фоне взвывает Мальвина и всхныкивает Пьеро. Арлекин, конечно, не собирается проигрывать, но и ретироваться считает нужным, после такого то. Поэтому для себя он решает, что это была ничья и новенький достойно отстоял свое место в этом коллективе. Поднимаясь с Артемона, он подаёт ему руку, предлагая помощь в том, чтобы встать. Артемон, хватая остатки гордости, встает сам и оттряхивается. У Артемона ссаднит задняя часть голеней, жжгутся костяшки на пальцах и предплечья, покрываясь темным пятном. А еще болит шнобель, струйка почти черной крови еле еле выглядывает из ноздри, заставляя Артемона хлюпать остатками сукровицы, оставшимися в носу. У Арлекина взбух язык, болит челюсть, (может, даже сломана), а еще руки, скула, и горит лицо. Наконец, они обращают друг на друга должное внимание, осматривая нанесённый ущерб. Ежу понятно, что это все нужно скрыть до того, как начнется вечерняя репетиция, иначе им несдобровать еще больше. Мальвина уже стоит на готове с услужливо найденными бинтами и хлористой водой. Работа им предстоит долгая. Ревностно пожирая взглядом свою возлюбленную, Пьеро выливал антисептические капли на повязку, в последствии которая пойдет на руки сопротивляющегося Арлекина. Он с лишним достоинством рьяно доказывал, что обойдется и без девчачьих перевязочек, что мужчины и должны носить шрамы, как память о своих победах. Только вот о победе Арлекина тут речи и не шло. Артемон послушно поддавался бережным заботливым рукам Мальвины, показываясь покладистым псом. Что именно раздражало Арлекина сейчас он понять не мог. То ли то, как Пёс льнёт к девичьей заботе, то ли то, что он вообще позволяет ей к себе прикасаться. Ну подумаешь, что Арлекин хотел его ударить, это ведь тоже. касание, а тут он сам идет к ней навстречу и от этого Арлекину даже обидно. И он не понимает, что не так в этом псе, что обычно, если бы это делал Пьеро, никак не привлекло бы его внимание, теперь привлекает, заставляя так по-скотски мучаться.

***

Когда-то и Артемон был таким. Когда жадно прикусывал нижнюю губу Арлекина, когда сам его касался Не в ответ, а желая это делать самостоятельно. Тогда Арлекин точно не желал сдерживаться, а Артемон старался выбивать из него звуки, которые и выбивать то не нужно было, лишь облизнуть в правильном месте, надавить там и поцеловать так, чтобы это было похоже на падение с обрыва. А иногда сам прижимался к боку, как Мальвина к нему сейчас, ластился под руку, требуя именно заботливых поглаживаний и, может, легких почесушек. Когда сам готов был принять Арлекина в свои объятия, прогладить рукой вдоль позвоночника, тогда это было не пошло, а с толикой защиты, показывающей, что он тут, рядом, и уже никуда не денется. Но это все только наедине, и было для Арлекина в этом что-то такое, что он принялся считать себя вором. Он крал нежность, заботу, страсть, все животное и человеческое, что было в Артемоне. А Артемон считал это подачкой, и вовсе не кражой. Разве можно украсть то, что итак принадлежит одному человеку? Разве можно отобрать что-то у самого себя? Что-то, что принадлежало по настоящему только Арлекину, и вовсе не какой-то там девчонке.

***

Арлекин не так давно начал странно избегать любого внимания от и к Артемону. Артемон вовсе не понимал, в чем же было дело, а сначала и почти не заметил даже. Просто стало тихо, как-то резко, но незаметно. Не было никаких окликаний, не было зализывания ран друг другу по вечерам, не было настойчивого внимания к его скромной собачьей персоне, как-то резко не стало самого Арлекина в его жизни. Артемон сначала думал, что просто надоел Арлекину, как ненужная игрушка. И тогда он хотел даже начать обижаться, потому что, ну разве так можно? Можно ли давать тепло и заботу в касании рук к коже, можно ли давать обещания тихим шепотом на ухо о том, что они вырастут и у них всегда всё будет хорошо, можно ли драться вдвоем по настоящему, давая выпустить пар не на себя, а на других, при этом не оставаясь безнаказанным, чтобы не сгорать от стыда? Можно ли любить, а потом выкидывать, как старую тряпку? Когда Артемон думал об этом он понимал, что хочет разобраться, что же все-таки происходит. Разобраться, правда ли выкинули его, как ненужное тряпье, или все-таки что-то здесь было другое? Арлекин избегал касаний вне репетиций, Арлекин избегал разговоров и подолгу пропадал вне фургончика, шляясь по окрестностям, прячась в потаённых местах еще не совсем древнего театра. И словить его было гораздо сложнее, чем Артемон мог себе представить. Пришлось подключать даже ни в чем неповинных Мальвину с Пьеро, упрашивая их хоть как-то завлечь Арлекина не в ночь, когда Артемон, так и не дождавшись, засыпал на нижней койке, выбивать которую ему пришлось у Арлекина тоже в буквальном смысле. Собачья натура давала о себе знать, просясь к более заземлённому месту. Арлекин не собирался уступать последнее, чем он гордился в этой комнате, но на правах проигравшего все-таки пришлось. Почему то странно часто проигрывать Арлекин начал именно Артемону. До этого, всегда выходивший победителем, он, незаметно даже для себя, старался поддаваться. Не бить со всей силы, а как-то аккуратнее что-ли. Стараясь не попасть в какие то очень важные или чувствительные места, стараясь чаще не бить, а просто подгаживать и выворачиваться из властных обжиманий на полу, которые они до сих пор называли потасовками. Почему то Арлекину очень нравилось видеть Артемона снизу вверх не так, как обычно, из-за разницы в росте, а вот так, валяться под ним. Когда до Арлекина дошло, что же это все-таки значит, ему стало страшно. А вдруг Артемон воспринимает это все не так, как Арлекин? Вдруг Артемон все же нормальный, и все что между ними есть для него не больше, чем акт товарищества и семейной заботы, как, например о Мальвине? А как же обещания, что ему нужен только Арлекин и никакие девчонки не будут им мешать? А как же те тихие ночи на одной койке не просто плечом к плечу, а прямо-таки по настоящему, в обнимку? А как же те робкие цепляющие взгляды и улыбки одними уголками на репетициях, предназначенные только им двоим и только друг другу? Тогда Арлекин начал бояться всех этих значимых знаков, всего их вместе краденного у тихих вечеров и ночей, когда их никто не замечает под покровом темного неба, громких репетиций где не должно быть ничего лишнего, кроме прогона программы и подготовке к новым выступлениям. А Арлекин хоть и любил всегда смотреть страху в глаза, огрызаясь даже с Карабасом, но все-таки в этом был слаб. Слаб перед тем, перед кем он боялся таким показаться, и все-таки показывался. И за эту слабину ему давали показаться сильным, давали брать вверх, давали быть грубым, когда это было приемлемо. А все его вспышки принимали не со страхом, а с нежностью и попыткой успокоить. И именно в этой собачьей преданности, когда ты собаку бьёшь, а она все равно ластится, Арлекин смог разглядеть то, чего никогда не смог бы разглядеть, добившись он Мальвину или уведя у нее Пьеро. То, чего ему не хватало в этом театре абсурда. — Арлекин — несмело начинает Артемон, ловко подловивший в темноте Шута, пока тот застыл посреди дальнего коридорчика. Вроде пространства во всем театре не так много, но потеряться или спрятаться можно запросто. Тут хорошо играть в прятки. Арлекин молчит, он стоит спиной к Артемону, лишь складывая руки на груди, как тогда, в первую встречу делал Пёс. Таким образом он пытался обнулить все то, что было. Откатить до обратной точки то, что заставляло черствое сердечко трепетать. — Арлекин — уже проскуливает Артемон, подходя ближе, в слепой уверенности, что его оттолкнут, как тогда, в чулане. Но его не толкают. Он не успевает и понять, как в его шею утыкается чужой нос, щекотно вдыхая родной запах пыли и собачьей шерсти. Ошарашенно стоя, не в силах поднять руки в ответ, Артемон по-щенячьи наивно глядит вниз, на ярко рыжие штыки, которые вроде как являются волосами. Наконец, Пёс улыбается. Арлекин тоже соскучился и это ясно из того, как он несмело переходит от простого обнюхивания к вгрызанию в шею Артемона. И он не смеет его остановить, и не посмел бы. Это они тоже давно хотели украсть в какой нибудь промозглой ночи, когда будет совсем тошно, и, видимо, Арлекин решил довести до тошноты их обоих самостоятельно. Артемон поднимает руки и несмело кладёт их на спину Шута.

***

Арлекина стоит держать на расстоянии пушечного выстрела, чтобы жизнь не превратилась в абсолютный хаос. Артемон же наоборот, льнёт к руке, но стоит протянуть вторую, как он начинает кусаться. И все же, иногда Артемон до сих пор, в знак признательности, может не начинать, но только с Арлекином. А Арлекин может вести и чувствовать себя спокойно, но только с Артемоном. И только иногда, в знак признательности.