shiyouganai

      Лето в Нантакете начинало выдыхаться. Небо, ещё синее и высокое днём, к вечеру растворялось в перламутровых оттенках, а ветер с океана становился колючим, принося с собой солёный привкус и предчувствие осени. Ганс Ланда, стоя на веранде двухэтажного коттеджа, ощущал наступающую смену сезонов каждой клеткой своего тела. Море впереди играло оттенками перекатывающегося по волнам заката и лазури, но его взгляд, всё ещё острый, несмотря на годы, скользил по полю, что раскинулось между домом и оранжево-розовой линией горизонта. Волны зелени, бесконечные и беспокойные, набегали одна на другую, сливались в единый шелестящий океан, и каждый раз этот вид вырывал его из настоящего, унося за двадцать с лишним лет и целый мир — туда, во Францию, на ферму Лападитов.       Всё, чего он когда-то желал — безопасность, признание, комфорт, безнаказанность — сбылось. Но оказалось, что исполнение желаний имеет горький, металлический привкус, похожий на старую монету на языке. Штандартенфюрер Ганс Ланда, охотник на евреев, каким-то непостижимым для посторонних образом избежал Нюрнберга, избежал петли, избежал даже тюрьмы — сделка с дьяволом, в которой он сам был и дьяволом, и второй стороной, оказалась безупречной. Его знание языков и изощрённая манера мыслить сослужили ему службу и в мире победителей. Он растворился в новом мире и стал профессором Элфордом, преподавателем лингвистики в университете. Уважаемым, слегка эксцентричным, неизменно одиноким.       Ланда сделал глоток холодного чая.       Его жизнь, если посмотреть со стороны, была безупречно сложенным пасьянсом. И всё же по вечерам, когда солнце растекалось по небу кроваво-медовыми потёками, пасьянс рассыпался. Оставалась одна карта.       Бегущая девушка.       Он не видел её уже более двадцати лет, но память, этот коварный архивариус, хранила образ с музейной точностью. Поле во Франции, у фермы Лападитов, было иным — более жёлтым, пыльным, пахнущим страхом и нагретой землёй. Но движение — это движение. И трава там шуршала точно так же под босыми, белыми, стремительными ногами.       Бег. Беспорядочный, отчаянный, прекрасный бег. Спутанные, когда-то светлые волосы, прилипшие к вискам от пота и… да, крови. Лёгкое платье, выцветшее от солнца и стирки, теперь испещрённое тёмными пятнами. Босые ноги, белые вспышки на тёмной земле, уносящие её прочь, в спасительную чащу леса. Он стоял на границе поля, держа в руке верный, не знающий осечек «люгер». Он видел каждую травинку, прилипшую к её икрам, каждый судорожный вздёрг её плеч в беге. Он видел её спину — мишень ускользающую, уменьшающуюся. И слышал собственный голос, летящий ей между лопаток вместо пули: «Au revoir, Шошанна!».       Почему?       Этот вопрос он задавал себе двадцать лет. Он, штандартенфюрер Ганс Ланда, охотник, для которого поимка была изысканным интеллектуальным спортом, а убийство — логичным, даже скучным финалом. Он, не оставлявший свидетелей. Он выпустил её. Выпустил, как отпускают на волю редкую, слишком красивую бабочку, которую жаль прикалывать к стенке. Или как проигрывают партию намеренно, чтобы продлить удовольствие от игры? Нет. Это было не то. Это было что-то иное. Что-то, что лежало вне его познаний. Он знал только вкус трёх слогов, которые он бросил ей вдогонку, лёгким, почти ласковым выпадом рапиры.       Шо-шан-на       Кончик языка и сейчас, двадцать лет спустя, совершает тот же путь в три шажка: вниз по нёбу, чтобы на третьем, уперевшись в зубы, вытолкнуть воздушный поцелуй-прощание. Шо-шан-на. Мелодичное имя, похожее на птичий щебет. Он не забыл. Да и нечего там забывать, если ничего, по сути, и не произошло. Он не нажал на курок. Она не умерла. Они разошлись, как два корабля в кромешной тьме, один — обреченный на роскошное, одинокое плавание, другой — на свободу, полную страшных воспоминаний. И это был, пожалуй, единственный поступок в своей длинной, извилистой жизни, о котором Ганс Ланда не жалел. Всё остальное — сделки, расчёты, триумфы — превратилось в пыль. Осталась только эта девчонка с горящими глазами, навсегда застывшая в момент побега.       Ему уже исполнилось шестьдесят, и его жизнь, выверенная по линеечке, состояла теперь из лекций по сравнительной лингвистике в университете Брауна, уединенных прогулок по пляжу и длинных вечеров в тишине просторных, безупречно чистых комнат коттеджа, купленного на средства, происхождение которых никто в этом тихом городке не решался изучать. Он жил в прошлом времени, в сослагательном наклонении, в пространстве между «что было» и «что могло бы быть». Но Нантакет был пуст. Красив, дорог и безупречно пуст. Без её тени на пороге, без отзвука её шагов, без её молчаливого, испепеляющего взгляда, который прожигал его насквозь тогда и прожигал память сейчас.       — Без тебя в Нантакете пусто, Шошанна, — сообщил он ветру, единственному, кому мог доверить самые сокровенные свои мысли, и поспешил вернуться в дом, к начатому курсу лекций для второго курса.       Но воспоминания не спешили покидать его, вцепившись в сознание маленькими бультерьерами и методично грызя череп. Поработав минут двадцать, Ганс отодвинул от себя печатную машинку и прикрыл глаза ладонью.       Перед внутренним взором вставала она — не взрослая женщина, которой, должно быть, уже за сорок. Нет. Его Шошанна навсегда осталась той — восемнадцатилетней, окровавленной, летящей через поле к своему спасению.       Интересно, жива ли она? Где нашла своё убежище и спряталась от него? Наверное, где-то далеко. Вышла замуж. Родила смуглых, кучерявых детей. Готовит кошерные блюда на кухне, где пахнет специями, а не страхом. И старается не вспоминать скрип половиц над головой, запах мужского парфюма и голос, вежливо беседующий о молоке и крысах. Он надеялся на это.       Ему иногда казалось, что он чувствует её присутствие здесь. Стоящей между книжных стеллажей в его кабинете. Сидящей на краю кровати в спальне. Он оборачивался — никого. Пустота. Но она была насыщенной, эта пустота. Она была наполнена ею. Бывало и так, что ему снилось, как она стоит здесь, на пороге его гостиной. Всё такая же молчаливая, изучающая его взглядом, в котором нет ни страха, ни ненависти, лишь холодное, бездонное понимание. Он просыпался с колотящимся сердцем, и стыд — давно забытое чувство — щекотал ему горло. Он, Ганс Ланда, охотник на евреев в отставке, во сне не мог отпустить её во второй раз.       Он почувствовал, как от наплывших воспоминаний захотелось пить. Со вздохом поднявшись, Ланда неспеша направился на кухню. Хотелось молока.       Вытащив с небольшой полки внизу холодильника наполовину полную стеклянную бутылку, мужчина поставил её на стол и направился к полке над раковиной за стаканом. Но, уже протянув руку за выбранным стаканом справа, остановился, нелепо выкинув руку вверх. Что-то было не так.       Где-то на побережье кричали чайки, споря, кому же достанется больше рыбы. Шелестели страницы оставленной на столе книги. Бились за открытым окном зелёные волны.       Нет. В этот раз к ежедневному шёпоту трав примешивался иной звук. Неровный, настойчивый. Шурх-шурх-шурх. Кто-то шел через поле высокой травы, окружавшее дом с севера. Не по тропинке, а напрямик, рассекая заросли, как пловец — воду. Ланда нахмурился. Почтальон, соседский ребенок, заблудившийся турист — все шли по дороге, пусть так и выходило дольше. Через поле не ходил никто.       Медленно, точно в замедленной съёмке, он повернул голову в сторону открытого настежь окна. И застыл.       Время сжалось в тугую пружину, а потом лопнуло, рассыпавшись осколками прошлого в солнечных лучах. Воздух из лёгких разом весь куда-то испарился. Пальцы, будто помимо его воли, впились в полированную столешницу до побелевших костяшек. В золотом закатном солнце прямо через поле к его дому шёл человек.       Сердце, предательски ёкнув, замерло, а потом забилось с такой силой, что в висках застучало. Ганс бросил взгляд на свою протянутую руку, но не смог вспомнить, что же хотел сделать. Он поспешил в холл.       Входная дверь всегда оставалась открытой в такие тёплые дни, принося в дом запах моря, полыни, лета, беззаботного и скоротечного. Солнце заползало внутрь и ложилось огромным зверем на доски пола, сворачиваясь рыжим ковром перед лестницей, ведущей на второй этаж. Но сейчас ковёр был куц и неполон.       На пороге стояла она.       Светлое платье в мелкий синий цветок. Распущенные светлые волосы, которые ветер трепал с почти фамильярной нежностью. В руке — он пригляделся — пара простых кожаных сандалий. Босые ноги, покрытые дорожной пылью. Ей должно было быть за сорок, но в её осанке, в гордом поставе головы была та же девчонка-подранок, вырвавшаяся из капкана. Но глаза… Глаза были те же. Глубокие, тёмные, бездонные. В них не было ни страха, ни ненависти. Было лишь безмолвное, непостижимое изучение. Она смотрела на него так, будто двадцать лет были одним мгновением, будто она просто вышла из того поля и вошла в это.       — Зачем? — спросил он. И понял, что спрашивает и у неё, и у самого себя двадцатилетней давности, у того человека в идеальной форме, стоящего с пистолетом у края поля.       Шошанна, а это была несомненно она, медленно покачала головой. Они так и стояли по разные стороны: он в тени построенного на лжи и истинно еврейской расчетливости дома, она — заключённая в рамку из тёмного дуба дверного косяка и розовых лучей, пахнущая свободой и лавандой.       — Я тоже не смогла убежать оттуда.       Ланда медленно, очень медленно расправил плечи. Охотник и дичь. Палач и жертва. Мужчина и женщина. Все границы стёрлись в золотой пыли заката.             Его девочка за это время всё-таки не изменилась. Она просто пришла домой. Поле за её спиной колыхалось, как зелёное море, и было уже не символом утраты, а дорогой, что привела её обратно.