Нам нельзя уйти

Причина, по которой я хотела проверить Дану, была простой: я не знала, что Кэти может сделать. Мы всё ещё не понимали, что не так с детьми. Не совсем. Горе не выглядело так. Это было что-то другое. Дин вёл, а я сидела на пассажирском. В этот раз бумажка с адресом была у меня. Мы не разговаривали с тех пор, как были в парке, не потому что нечего было сказать, а потому что если сказать, это станет чем-то большим, чем работа. А прямо сейчас мне нужно было, чтобы это было просто работой. Тишина между нами не была для меня неловкой. Она была… чистой. Полезной. Такой тишиной, внутри которой можно заниматься своими делами. Улица Даны выглядела как любая улица в Морнинг Хиллс: подстриженные газоны, одинаковые почтовые ящики, дома, построенные так, чтобы сливаться так идеально, что можно забыть, что внутри вообще кто-то живёт. Весь район имел этот вылизанный, безопасный вид, созданный для того, чтобы не пускать проблемы внутрь. Будто проблемам нужно разрешение. Дин сбросил скорость, когда мы подъехали. Входная дверь Даны распахнулась. Она вылетела наружу, таща Кэти за запястье, не грубо, но и не нежно. Просто срочно. Кэти двигалась так, будто её не тянули, а просто переставляли. Дана затолкала её на заднее сиденье, влетела за руль и хлопнула дверью. Двигатель взвыл. И она исчезла, шины вгрызлись в асфальт, фары полоснули по идеально чистым лужайкам. Мы с Дином секунду смотрели на пустую подъездную дорожку. Потом у Дина напряглись руки на руле, и Импала тронулась. Нам не нужно было это обсуждать. Мы просто поехали следом. Дана вела так, будто ей было плевать, кто её видит. Резкие повороты. Внезапные торможения. Снова разгон. Будто её мысли бежали быстрее, чем машина успевала их нести. Мы потеряли её один раз, всего на дыхание и у меня так резко рухнул живот, что это ощущалось физически. Потом Дин увидел сквозь деревья вспышку задних огней и свернул. Дорога вывела к воде. Небольшое озеро, темнеющее вместе с заходящим солнцем. Небо над ним было синяково-фиолетовым и оранжевым, последние полосы света размазались по поверхности, как масло. Машины не было. Кэти тоже. Дана была единственным, что стояло на берегу. Просто стояла там и смотрела, как из воды поднимаются пузырьки, медленными, ровными, устойчивыми всплесками. На секунду мой мозг отказался назвать то, что это значит. А потом тело двинулось раньше, чем разум успел догнать. Я выскочила из машины и побежала. Гравий впился в подошвы. Холодный воздух обжёг лёгкие. Я влетела в воду и она начала поглощать меня, сначала до колен, потом до бёдер, потом до талии. Озеро было ледяным, и холод тянул меня вниз, как руками. Машина уже тонула, наполовину ушедшая под воду, поверхность вокруг неё дрожала рябью. Я добралась до задней двери и дёрнула. Заперто. Я ударила ладонями по стеклу. Внутри Кэти сидела на заднем сиденье. И смотрела на меня. Ни паники. Ни судорог. Ни крика. Ни даже того круглого ужаса в глазах, который бывает у детей, когда они не понимают, что происходит. Только этот неподвижный, пустой взгляд, словно она ждала, что я сделаю. Я снова дёрнула ручку. Ударила по стеклу сильнее. Ладони жгло. Кэти даже не вздрогнула. Дин плюхнулся в воду позади меня, тяжело дыша и ругаясь сквозь зубы, но вода продолжала забирать машину сантиметр за сантиметром. Дверь не поддавалась. Стекло не трескалось достаточно быстро. Во мне всё орало: сделай что-нибудь, но делать было уже нечего. Машина ушла глубже. Вода проглотила последний край крыши. Пузырьки ещё поднимались секунду. Потом остановились. Кэти исчезла. Я выбралась на берег, дрожа, мокрая до нитки, руки онемели и стали бесполезными. Дин схватил меня за локоть так, будто ожидал, что я сейчас развалюсь, и не знал, что будет делать, если это случится. Дана не двинулась. Она стояла на том же месте, обхватив себя руками так, будто пыталась удержать тело, чтобы оно не раскололось. Её плечи дрожали, не от холода, а от чего-то глубже, как будто нервы вибрировали под кожей. Глаза не отрывались от озера, словно если смотреть достаточно сильно, можно отменить то, что произошло. Её губы шевельнулись один раз. Едва-едва. — Я пыталась, — прошептала она так тихо, что я почти не услышала. — Я пыталась… я пыталась, я...хотела, чтобы это остановилось. Голос Дина прозвучал низко у меня сбоку. — Надо вернуть её домой. Там зададим вопросы. Дана не отреагировала, просто застыла, будто слова больше до неё не доходили. Я кивнула, потому что больше ничего не оставалось. Мы посадили её в машину почти молча. Дин открыл дверь; я помогла ей сесть. Дана двигалась как на автопилоте, её руки всё ещё сжимали собственные плечи, будто она боялась отпустить. Дорога обратно была тихой. Не спокойной. Просто оглушённой. Я заставила мозг уйти в процедуру, потому что процедура это то, за что можно держаться. С чего начать? Наверное, высушить её. Дать тёплый напиток. Посадить. Заставить дышать. Потом вытрясти ответы. Но каждый раз, когда я смотрела в зеркало заднего вида, Дана была там, слегка качалась, тёрла свои руки, пытаясь создать тепло там, где его не было. Слёзы стекали по лицу без звука, будто она уже истратила ту часть себя, которая могла плакать громко. — Я думала, это всё исправит, — пробормотала она в какой-то момент, не нам, не совсем, просто воздуху в машине. — Я хотела, чтобы всё вернулось. Я хотела, чтобы она вернулась. На последнем слове голос треснул. Она издала маленький сломанный звук и прижала кулак ко рту, будто могла удержать горе внутри. И в тот момент я поняла форму того, что сделал её разум. Если я сделаю что-то достаточно крайнее… если я достаточно пострадаю… если я так её заслужу обратно… тогда это отменит всё, что в ней не так. Логика матери. Логика охотника. Моя… логика. Осознание ударило, как тошнота. Я тяжело сглотнула и уставилась на лобовое стекло, чтобы не смотреть на неё и не признавать, насколько знакомо это ощущение. Я ненавидела это. Ненавидела, что понимаю. А ведь страдание ничего не исправляло. Никогда ничего не исправляло. Оно просто делало боль громче. Мы свернули на подъездную дорожку, и дом поднялся перед нами. Дин припарковался. Мы вывели Дану наружу шаг за шагом, и она всё время прижимала себя к себе, пока шла по дорожке, будто только так могла удержаться. Дин открыл дверь ключом. Внутри горел свет в прихожей. И пол был мокрый. Не слегка мокрый. Не кто-то что-то пролил мокрый. След. Тонкие лужицы, тянущиеся по коридору, словно кто-то вошёл капая и даже не попытался остановиться. У меня провалился желудок. Рука Дина потянулась к пистолету одновременно с моей. Дана заметила движение и издала сдавленный звук, наполовину всхлип, наполовину вдох, словно хотела спросить, что мы делаем, но слишком боялась услышать ответ. — Держись позади нас, — пробормотал Дин. Дана резко кивнула, обхватив себя руками сильнее, ногти впились в рукава. Мы пошли по следу воды. Каждый шаг звучал слишком громко. Дом вдруг стал неправильным. В воздухе было это тугое, удержанное качество, будто он слушал. Мокрые следы вели прямо на кухню. Я толкнула проём плечом… …и застыла. Кэти сидела за кухонным столом. Мокрые волосы липли к щекам. Одежда потемнела и отяжелела, вода капала на пол ровными, медленными тиками. Она не дрожала и не плакала. Даже не дышала тяжело. Она просто… сидела там, идеально неподвижная, будто ждала. Потом она медленно повернула голову к нам. И улыбнулась. Дана издала звук, словно её душа покинула тело. Колени подломились. Она ударилась о пол так сильно, что должно было быть больно, но она даже не отреагировала. Она поползла вперёд на инстинкте, а потом резко остановилась, руки дрожали так, будто сам воздух обжигал её. — Пожалуйста, — выдохнула она, голос разодран. — Пожалуйста… пусть это прекратится. Пожалуйста, спасите мою дочь. Улыбка Кэти не изменилась. И глаза тоже. Мозг лихорадочно искал объяснения. Вода у её ног была настоящей. Озеро было настоящим. Единственный ответ, который я смогла найти: это не Кэти. Уже нет. Ни один человек не мог бы выжить после этого. Кэти чуть наклонила голову. — Что случилось, мамочка? — мягко спросила Она. Последняя частичка, что хоть как-то держала Дану, окончательно сломалась. Звук, который вырвался из неё, уже не был плачем, он был сырым, звериным, будто тело наконец приняло то, чего разум не мог. Она вцепилась в ткань моих брюк обеими руками, держась так, будто я могла не дать ей сорваться с края реальности. — Нет, — шептала она снова и снова, мотая головой. — Нет, нет, нет… Дин держал пистолет наготове, но голос у него вдруг стал мягче. — Ладно, — сказал он. — Мы заберём её с собой, хорошо? Мы отвезём её в безопасное место. Дана резко посмотрела на него, отчаянно. — Спасибо. Спасибо… Ах… — слова выливались слишком быстро, словно благодарность была единственным, что она ещё умела делать правильно. Дин глянул на меня и одним взглядом сказал: «У меня есть план. Делай как я». Я тяжело сглотнула и кивнула один раз. Мы двигались осторожно, без резких движений. Дин говорил с Кэти спокойным, нейтральным голосом, будто приглашал её в совершенно обычное место. Кэти слезла со стула без сопротивления. Это было хуже всего. Мы вывели её наружу и посадили на заднее сиденье Импалы. Она сидела идеально прямо, руки на коленях, а с рукавов всё ещё капала вода на кожаное сиденье. Дана застыла в дверях, дрожала так сильно, будто вот-вот рухнет. Когда двери машины захлопнулись, я наконец позволила себе вдохнуть. — И что мы с ней делаем? — прошептала я, потирая глаза костяшками пальцев. Дин смотрел через лобовое стекло, челюсть напряжена. — Кажется, у меня есть идея, с чем мы столкнулись. Он завёл двигатель. — Но нам нужен Сэм, — добавил он. — Срочно.

***

Комната в мотеле пахла хлоркой и бензином. Ночь давила на окна, как ладонь. Сэм держал ноутбук открытым на кровати, бумаги были разложены так, будто это место преступления. Дин сидел на полу рядом с расстёгнутой сумкой и запихивал туда соль, факел и газовую горелку так, будто собирался на войну. Я сидела на краю другой кровати, манжеты ещё влажные, руки обхватили бумажный стаканчик, в котором всё уже успело остыть. Ладони всё ещё жгло. — Итак, — осторожно сказал Сэм. — Что ты знаешь о подменышах? Я коротко рассмеялась. — Так. — Я сильно потёрла шею. — Просто объясни мне всё, ладно? Мне не нужна викторина. Мне просто нужно правдоподобное объяснение, почему ты только что заставил меня поджарить ребёнка. Дин даже не поднял головы от сумки. — Потому что это злые монстродетки. — Вообще, не обязательно детки, — автоматически поправил Сэм, будто не мог удержаться. — Прекрасно, — пробормотала я. Сэм выдохнул и поднял распечатку всего района Морнинг Хиллс так, будто это улика. — Ладно. Подменыши могут почти идеально копировать ребёнка. По легендам они залезают через окно, похищают настоящего ребёнка и занимают его место. — На подоконнике были следы, — продолжил он. — На вид кровь. — В каждом доме жертвы, к которой ты ходил, есть такой след? — спросила я, глядя на карту. Сэм кивнул. Дин резко застегнул сумку. — Но зачем? Зачем влезать в семью? Просто по приколу? — Не совсем, — сказал Сэм. Потом он замялся, будто ненавидел следующее предложение. — Они питаются матерью. Жизненной силой. Называй как хочешь, но они её выкачивают. Слово прозвучало неправильно, как заноза. — Поэтому у матерей эти синяки на шее, — сказала я слишком быстро. Глаза Сэма мелькнули к моим в мрачном одобрении. — Да. Подменыши могут тянуть из них силы несколько недель, пока те в итоге не сдохнут. — Поэтому Дана была… такой, — сказала я, и образ озера снова вспыхнул перед глазами: пузырьки, неподвижность, мольба, молитва о том, что страдание перепишет реальность. Челюсть Дина напряглась. — И отец. И те несчастные случаи. Любой, кто встаёт между подменышем и его едой, убирается с дороги. Я уставилась на горелку на полу. Металл выглядел безобидно. Как инструмент. Как будто это не было последним, что видел ребёнок. Ну. То, что притворялось им. — И огонь единственный способ, — сказала я. Не совсем вопрос. — Да, — тихо сказал Сэм. — Да-а, — передразнил Дин. — Мы что, просто ворвёмся, вытащим детей и поджарим их на газоне перед домом. — Он вскинул руку. — Соседям это точно зайдёт. У меня скрутило желудок. — А настоящие? — спросила я. Плечи Сэма опустились, и на секунду он выглядел усталым. — По легендам их прячут под землёй. Я не знаю зачем, но если это правда… настоящие дети ещё могут быть живы. — Тогда мы их найдём, — сказал Дин сразу, без колебаний. Как будто это была единственная приемлемая фраза в мире. — Любой ребёнок в этом районе под угрозой? — спросила я, и голос сжался на слове ребёнок. — Да, — ответил Сэм. Взгляд Дина на мгновение ушёл куда-то далеко, к дому с шарами, к мальчику с глазурью на губе, и который был слишком добрым для этого мира. — Мы это остановим, — сказал он. — Нам нужно проверить кое-кого, — тихо сказала я. Сэм открыл рот, уже собирая возражение. — Если настоящие дети живы, у нас нет времени… Но Дин перебил первым. — Значит найдем. Сэм уставился на нас обоих, потом поднял руки в знак поражения. — Ладно. Я ничего не ответила. Просто сидела, слушая, как Дин защелкивает молнии, а Сэм клацкает по клавишам, и чувствовала, как в груди сворачивается что-то уродливое и защитное. Очень надеюсь, что с Беном всё в порядке.

***

Мы ехали обратно через Морнинг Хиллс в тугой, уродливой тишине и подъехали к дому Лизы почти в полночь. Остатки вечеринки всё ещё цеплялись за улицу, как призраки: несколько шариков уныло висели на почтовом ящике, лента застряла в кусте, бумажная тарелка, которую кто-то не заметил, лежала перевёрнутой в траве, будто сдалась. Под светом крыльца детали, которых я раньше не заметила, внезапно стали чёткими. Дорожка к дому была не деревянной, как я думала, а гладкой бетонной, прямой, ведущей к ступенькам. А сама входная дверь была почти целиком стеклянной, такой, которая должна выглядеть гостеприимно. Это означало, что тебя можно увидеть ещё до того, как ты постучишь. Дин заглушил двигатель. Мы оба секунду не двигались. Что вообще можно сказать, когда ты собираешься постучать женщине в дверь почти в полночь и сообщить ей, что она в смертельной опасности, потому что её ребёнок может перестать быть её ребёнком? Дин вышел и всё равно постучал, будто его ничего не волновало. Внутри послышались шаркающие шаги и приглушённый стон. Дверь приоткрылась на щёлочку. Появилось лицо Лизы, стянутое усталостью, волосы распущены сильнее, чем днём, глаза сужены в мгновенном подозрении. Её взгляд упал на Дина. — Дин? Потом скользнул ко мне. Потом мимо нас, к Импале, припаркованной у бордюра. — Что Вы двое здесь делаете? В её тоне не было жестокости. Только усталость. Та усталость, которая приходит, когда весь день украден внезапными гостями, хаосом и тем, что день рождения твоего ребёнка превращается в странное воспоминание, которое не ототрёшь. И всё же, она ещё не захлопнула дверь. Дин сунул руки в куртку, будто так он станет менее опасным. — Я вот подумал, — начал он слишком непринуждённым голосом, — у Бена день рождения, а я даже подарок не принёс. Лиза моргнула. Это было выражение человека, который пытается решить, он сейчас вообще серьёзно или нет и стоит ли вызывать полицию. — Ничего страшного, — медленно сказала она, явно ожидая, что это тот момент, когда мы уйдём. Но Дин, к сожалению, был Дином. — Нет-нет-нет, — быстро сказал он, когда рука Лизы на двери чуть сместилась, готовясь закрыть её. — Нам очень неловко, — добавила я, потому что время утекало, и я не могла позволить, чтобы это превратилось в тупик на крыльце. — Вот, — сказал Дин и вытащил из кармана карточку. Протянул ей. — Возьми длинные выходные. Вы вдвоём. За мой счёт. Лиза уставилась на карточку так, будто она могла её укусить. Потом уставилась на Дина. — Что? Дин неловко рассмеялся. — Да-а. Вообще я слышал, что Six Flags в это время года просто отличное место. — Он неопределённо махнул рукой. — Езжайте сейчас. Избежите пробок. Мне хотелось физически снять с себя лицо. Лиза снова опустила глаза на карточку. Брови нахмурились. — Зигфрид Худини? — прочитала она. Мы замолчали. Ситуация становилась всё лучше и лучше. Лиза сжала переносицу и подняла взгляд. — Чья это карточка? — Моя, — сказал Дин слишком быстро. Потом мягче, пытаясь продать — Она сработает. Обещаю. Лиза двумя пальцами протянула карточку обратно. — Вам пора уйти. Из-за её спины донёсся тонкий сонный голос. — Мам? У меня сразу сжался желудок. Бен появился в коридоре прямо за Лизой. С первого взгляда он выглядел… почти нормально. Непривычно чистым для ребёнка, который весь день бегал на улице: волосы зачёсаны ровно, будто кто-то пытался их приручить, лицо умыто, пижамная кофта аккуратная. Но он всё равно был в синей пижаме с маленькими мишками и в носках с такими же мишками, словно вселенная попыталась одеть его как Бена, даже если все противились этому. Он медленно моргнул и уставился на нас. Просто… смотрел. — Что случилось? — спросил Бен. — Привет, Бен, — сказала я, заставляя голос звучать тепло. — Прости, мы… — Ничего, — быстро перебил Дин. — Всё нормально, дружище. Глаза Бена не изменились. — Пусть они уйдут, мам, — сказал он ровно, как кнопка. Холод провалился сквозь меня. Челюсть Лизы затвердела. Она не колебалась. Она не стала задавать вопросы. Просто вынесла злость наружу. — Ты слышал, — сказала она, нетерпеливо постукивая ногой и явно уже по горло сытая нами. — Уходите. Дин не двинулся. — Лиза… — его голос стал ниже, и сквозь щели проступила срочность. — Мне кажется, это плохая идея. Глаза Лизы вспыхнули. — Вон! И прежде чем кто-то из нас успел сказать ещё хоть слово, она хлопнула дверью так сильно, что стекло дрогнуло в раме. Мы полсекунды стояли на крыльце, глядя на собственные отражения в тёмном стекле. Проблема была простой и ужасной: мы не знали, где настоящие дети. У нас была теория. У нас были признаки. Но мы не могли начать копать целый район только из-за этого. Дин уже собирался отвернуться, когда заметил: окно на кухне было не защёлкнуто. Его лицо изменилось, рабочий режим включился щелчком и он сошёл с крыльца и начал обходить дом, фонарик уже был у него в руке. Он проверял окна. Рамы. Подоконники. Забор. Потом он остановился у одного окна, на подоконнике которого, в углу, где днём никто бы не заметил, был размазанный след сырого, ржаво-красного чего-то. Комната Бена. Дин опустил луч ниже, на другое место возле забора. У меня подпрыгнул пульс. Я присела, щипнула немного этого между пальцами и медленно растёрла. — Дин, — прошептала я, и горло сжалось. — Я знаю, где они.

***

Те же ряды новых домов. Тот же гараж, распахнутый в пустоту. Тот же двор, который ещё не был двором. А посреди всего этого, куча сырого, ржаво-красного песка, который легко можно было принять за кровь. Мы припарковались рядом с этой кучей, прямо перед домом, который стоял чуть в стороне от дороги, каркас ещё был виден, сырая фанера на стенах была цвета черствого хлеба, а на месте окон зияли пустые проёмы, где должно было быть стекло. Ни двери, ни света, просто пустая пасть, вокруг разбросаны доски и вёдра, потерявшиеся в тенях. Лестница была прислонена к соседнему дому так, будто кто-то ушёл посреди работы и так и не вернулся. Дин наклонился к куче и набрал горсть земли. — Красная земля, — воскликнул Сэм. — Именно это я и видел у окон. — Ты берёшь спереди, — сказал Дин, вытаскивая сумки из машины. — Мы с Мэри обойдём с двух сторон. Он взял одну себе, потом кинул одну мне, потом Сэму. Я вошла в дом. Голые стойки каркаса шли вверх ровными вертикальными линиями. Ни гипсокартона. Ни краски. Только сырое дерево и тень. В некоторых местах висела плёнка, как самодельные шторы и ловила слабый ветерок, шуршав мягко. Воздух пах опилками, холодным утеплителем, чем-то новым и странно стерильным. Я продвигалась дальше с фонариком, прислушиваясь к любому звуку, ко всему, что могло прятаться внутри. Лунный свет просачивался через оконный проём и резал внутренность дома бледно-голубыми полосами. Он превращал всё в силуэты: каркас, край верстака, контур лестницы, приставленной под углом. Я видела, как Сэм поднимается по лестнице, а Дин заходит с другой стороны. На полу валялся строительный мусор: доски, обрезки, смятая плёнка. Пучок кабеля свисал свободной петлёй, обвивая балку как тёмная лоза. В одном углу вздувались тяжёлые мусорные мешки, их глянцевая поверхность ловила маленькие вспышки света, когда фонарь двигался. Вдруг я услышала звук из одной части дома. Мы с Дином замерли, потом медленно пошли на него. Там была лестница вниз, в подвал. Мы спустились, уходя всё глубже и глубже. Я услышала, как к нам спускается Сэм. Здесь всё было тем же, только покрыто толстым слоем пыли. Со стен свисала паутина. А потом звук стал резче, тихое пощёлкивание, будто кто-то стучал изнутри коробки. Мы обогнули кучу хлама и увидели их. Металлические клетки, придвинутые к бетонным стенам кривым рядом, наполовину спрятанные за брезентом и досками, словно кто-то пытался выдать их за хлам. Прутья были холодными и узкими, замки толстыми. Какие-то клетки маленькие, какие-то чуть больше; слишком много размеров, будто тому, кто их делал, было всё равно, лишь бы тело помещалось. В углах были скомканы старые одеяла. Миски для воды стояли пустые или опрокинутые набок. Воздух здесь пах уже сыростью и чем-то неправильным. — Бен? — громко прошептала я. — Бен! Всё хорошо. Лицо Бена появилось между прутьями. Глаза широко раскрыты, но он не плакал. Он протянул руку ко мне, и я её взяла. — Мы тебя сейчас вытащим, ладно? — сказал Дин, уже на ходу ищя, как это открыть. — Это частная собственность! Я вызываю полицию! — крикнули сверху. Чёрт. Я посмотрела на остальные клетки. Дети были в рваной одежде, глаза закрыты. Они казались живыми и дышали едва-едва. И тут мой взгляд зацепился за клетку, которая была заметно больше остальных. В ней была та самая рыжеволосая мама с вечеринки, та, что сплетничала про Дина. Так это правда была она на вечеринке или её уже подменили? Походу мы этого никогда не узнаем. Дин схватил молоток и сбил замок, помогая Бену выбраться. — Давай! Я взяла другой молоток и начала открывать клетки одну за другой. Бен не колебался. Он сразу двинулся к следующей клетке, приседая, чтобы не выглядеть слишком большим, слишком страшным. — Всё нормально, — шептал Бен детям, голос дрожал, хотя он старался держать его ровным. — Вы выберетесь, ладно? Вы в безопасности. Вы в безопасности. Он трясся, но продолжал, направлял за плечи, помогал детям встать, когда их ноги забывали как. Оставалось ещё несколько клеток, и я начала искать выход. Сверху драка становилась всё громче, туда нам было нельзя. Единственный выход, окно. — Все назад! — воскликнула я, освобождая окно. — Закройте глаза! Одним ударом я разбила окно. Я лихорадочно искала тряпку, чтобы прикрыть острые края, но ничего не было. — Вот, — сказал Бен, снимая куртку. — Используй это. Я закрыла острые края его курткой. Одного за другим я подсаживала детей вверх. Бен постоянно вставал контрольной точкой, следил, чтобы никто не паниковал, чтобы никто не побежал не туда. — Ты первый, — сказал Бен, помогая остальным детям выбраться по одному. — Ребята! — Сэм вбежал, тяжело дыша. — Там мать. — Мать-подменыш? — воскликнул Дин. Одна из девочек закричала. И мать появилась. Женщина с теми знакомыми рыжими волосами, знакомым лицом, будто она только что вышла с вечеринки, будто ей место под зонтами с бумажным стаканом. Только теперь её глаза были неправильными. Она двигалась быстро, слишком быстро дёрнула головой в сторону клеток, к детям, будто пересчитывала свою еду. Я помогла настоящей матери выбраться из клетки. — Так она держала детей живыми, — воскликнул Дин, — чтобы самой ими перекусывать. Мать-подменыш бросилась вперёд. Сэм встретил её первым, Дин замахнулся, чтобы прикрыть, но она навалилась на них, словно танк. Она швырнула Сэма в стену так сильно, что каркас задрожал, и он осел, хватая воздух. Дин прыгнул в драку, но она поймала его и вколотила вниз, и на секунду показалось, что она сейчас сломает его так же просто, как ломают то, что больше не нужно. — Выводите детей! Быстро! — крикнул Сэм, пытаясь подняться. Бен не застыл, несмотря на то, что он сам выглядел в ужасе: рот побелел, глаза слишком яркие. — Бегом! — закричал Бен и рванул, чтобы схватить большой ведёрко с краской. — Идите, помогайте им! Я справлюсь! Это не было бравадой. Это был просто… он. Та хорошая часть его, которая отказывалась останавливаться. Я кивнула и раскрыла сумку, пальцы путались, пока я не нащупала горелку. Дин всё ещё дрался, Сэм всё ещё пытался удержать эту штуку от себя… и я зашла ей за спину. Одним щелчком огонь вспыхнул. Она издала резкий крик, который не был человеческим. Кожа вздулась слишком быстро, как воск. Фигура дёрнулась, лицо поплыло, под ним проступило что-то неправильное и потом она рассыпалась в пепел и дым. Тишина упала, как занавес. На секунду было слышно только, как дети кашляют снаружи, и как где-то в подвале капает вода. Наконец-то всё закончилось.

***

Бен не пошёл домой сразу. Он настоял, чтобы сначала убедиться, что остальные дети вернулись домой, будто это его работа, будто он не мог вдохнуть, пока каждый из них не окажется в правильных руках. Он помнил адреса, показывал, какие улицы куда ведут, у какого дома кривой почтовый ящик, у какого синяя машина на подъездной дорожке. Половину времени он всё ещё дрожал, но всё равно продолжал говорить, всё равно продолжал направлять нас. Он помогал так, будто ребёнок просто не знал, как перестать быть смелым, раз уж начал. Когда мы наконец подъехали к дому Лизы, небо уже сменилось с чёрного на светло-серое. Утро подкрадывалось медленно, будто протирало глаза ото сна. Днём район выглядел чище, словно мог притвориться, что здесь ничего не случилось. Но мы не могли. Мы подъехали так, будто нас тащили за машиной, а не везли внутри: одежда в грязных полосах, пот высох холодной коркой на коже, волосы забиты пылью и паутиной. Ноги ныли той глубокой, дрожащей усталостью, которая приходит, когда слишком долго держишься на адреналине, а потом он обрывается разом. Входная дверь Лизы распахнулась в тот же миг, как она увидела Импалу. — Бен?! — вскрикнула она и рванула вниз по ступенькам. Она обняла его так крепко, будто пыталась буквально вплавить обратно в своё тело. — О боже… ты в порядке? Ты не ранен? Бен на полсекунды напрягся, ещё пытаясь выглядеть крутым, подбородок вверх, плечи зафиксированы, будто он физически доказывал ей, что всё нормально, что он сильный. А потом сдался ровно в тот момент, когда руки Лизы сомкнулись вокруг него. Он расплавился в её объятиях, будто держался исключительно на упрямстве и теперь уже не нужно было. Его тело начало дрожать: сначала тихо, потом сильнее, пока рыдания наконец не вырвались и не ударили ей в плечо. У меня в груди что-то туго щёлкнуло. На секунду мне тоже захотелось плакать. Не от облегчения. От желания. Бен вписывался в свою мать так, будто он там и должен быть. Будто мир сделал для него место и пообещал его сохранить. И всё, о чём я могла думать, это об Ане. Аня в девять, вся такая маленькая, злая, делающая вид, что ей не нужна поддержка, пока не наступает момент, когда нужна. Аня, уткнувшаяся лицом мне в рубашку, плачущая жёстко и некрасиво, цепляющаяся за меня так, будто я единственное твёрдое, что осталось. Как я держала её и говорила, что всё будет хорошо, даже когда сама в это не верила. Теперь у меня этого не было. Не было её. И я ненавидела себя за то, что не могу смотреть на эту сцену и чувствовать только радость. Всё, что мне хотелось, прикусить щёку изнутри и отвернуться, прежде чем горечь вылезет на лице. Дин вышел первым. Сэм тоже открыл дверь и вышел, глядя на Лизу и Бена усталой мягкой улыбкой, будто позволял себе впитать что-то хорошее. Я не могла заставить себя двинуться. Даже чтобы попрощаться. Я осталась в машине, руки сжаты на коленях, смотрела прямо перед собой, будто если не смотреть слишком внимательно, боль останется внутри и не вылезет наружу. Я не умела прощаться. А видеть, как семья держит себя вместе, было больнее, чем то, что любой демон когда-либо мог бы сделать. Дин сказал Лизе что-то, наверное одно из тех полуобъяснений, которые дают, когда пытаются сделать вид, что ночь можно свернуть и убрать в ящик. Лиза этого не позволила. Её лицо менялось, пока она слушала: облегчение треснуло и превратилось в подозрение, потом в тот твёрдый, ровный взгляд, который означал, что она хочет правду. Всю. Даже если больно. Даже если не имеет смысла. Особенно если не имеет смысла. Дин задержал её взгляд на долю секунды дольше, чем нужно, будто понимал, чего она просит, и не знал, как дать это, не сломав что-то. Потом он отвернулся, вернулся к машине и наклонился к открытому окну. — Встретимся в мотеле, — сказал он. Голос был шероховатым от усталости. — Пойду… длинной дорогой. Сэм кивнул так, будто отлично понял, что это значит. Дин закрыл дверь и ушёл, плечи напряжены, руки в карманах куртки, будто он не знал, куда ещё деть эту ночь. Сэм сел за руль и завёл двигатель. Я ничего не сказала. Просто откинулась назад и закрыла глаза, позволяя телу наконец признать то, что оно отрицало часами. День был адский. Всё, чего я хотела сейчас, кровать, темнота и ничего. Машина тихо гудела под нами, пока мы уезжали. Некоторое время Сэм тоже молчал. Но даже с закрытыми глазами я чувствовала его напряжение в том, как он держал руль, как его мысль продолжала двигаться, даже когда тело умоляло остановиться. Он тоже выглядел уставшим, но это была не та усталость, которая ведёт ко сну. Это была усталость, которая превращается в решимость. — Мэри, — наконец тихо сказал Сэм. Я нехотя открыла глаза и посмотрела на него. — Та девушка, — сказал он, глядя строго на дорогу, будто если посмотрит на меня, то потеряет нить, — сказала, что что-то случилось с друзьями моей мамы. Пауза. — Нам нужно это проверить. Под его усталостью было что-то острое, почти голодное. Будто это была не просто зацепка. Будто это была дверь, которую он годами ждал, чтобы наконец выбить. Мы свернули на парковку мотеля. Неоновая вывеска всё ещё светилась даже днём. Я смотрела, как здание подплывает ближе, потом заметила, как у Сэма сильнее сжались руки на руле. Да, подумала я. Мы ещё увидим её. И что бы она ни знала, что бы она ни хотела, она нас в покое так просто не оставит. — Да, — тихо сказала я. — Ладно. Мы вернулись в номер и двигались на автопилоте. Сняли обувь. Свалили грязную одежду в кучу. Тёрли руки, пока грязь перестала сходить, пока не осталось только ощущение. Комната была тем же уставшим коробком, что и вчера: коричневый ковёр, который съедал свет, обои с узором, будто пытались отвлечь от запаха. Покрывало было с этим колючим цветочным рисунком, который никогда не выглядит чистым, даже когда чистый. Под окном стоял дешёвый стол, шторы были наполовину задёрнуты, солнечный свет просачивался тонкими полосами. Сэм занял стул у стола, как командный пункт. Ноутбук открыт. Заметки разложены. Телефон на зарядке. Нога дёрнулась раз, два и больше не остановилась. Он протянул мне листок с именами друзей его матери, датами и любой другой информацией, которая могла помочь. Я села на край кровати со своим телефоном и начала сверять: адреса, места работы, родственников, всё, что могло сказать нам, живы ли они. Потом я начала звонить. — Алло, — сказала я, надевая вежливый голос, который мне не принадлежал. — Я просто хочу уточнить несколько фактов о пожаре 24 ноября 2006 года в Лоуренсе, Канзас. Пауза. На фоне застучала клавиатура, голос попросил фамилию. — Хардекет, — ответила я, читая по списку. Ещё пауза. Потом те же слова, сказанные как штамп: — Простите, мэм. Он умер... Я сделала пометку. Перешла к следующему. — Здравствуйте, это… — снова попыталась я, другой номер, тот же тон. — Мне нужна причина смерти. — Сердечная недостаточность? — повторила я вслед за ними. — Но он был кардиохирургом. — Я посмотрела на экран, потом на бумагу. — Вы уверены? Не думаете, что он бы заметил? Женщина на линии устало вздохнула. — Так указано в деле. Щёлк. В другом конце комнаты Сэм делал то же самое. — Я просто хочу подтвердить дату, — сказал он в трубку. — 13 июля? Пауза. — Мёртв по прибытии? — повторил Сэм тише. Он записал что-то так сильно, что ручка почти прорвала бумагу. Ещё звонок. Ещё секретарь. Ещё регистратор. Ещё автоответчик с меню, заставляющий нажимать цифры, будто у меня есть время играть в игры. Ещё тупик. — Пропал, — сказал один голос. — Переехал, адреса нет, — сказал другой. — Этот номер больше не обслуживается. А потом: — Умер. — Умер. — Умер. Слово стало ощущаться тяжёлым. Будто оно могло заполнить комнату и задушить её. Солнце сместилось за шторами. Свет поменял цвет от бледного утра к тусклому дню, потом к усталому золоту. Куча бумаги росла. Имена обводились. Даты подчёркивались. Ответы были одинаковыми. Мёртвые или пропавшие. Тот же узор, что и когда я пыталась раскопать хоть что-то, связанное с моей собственной семьёй: нитки обрезаны чисто, будто кто-то прошёлся ножницами без колебаний. Здесь что-то было не так. Голос Сэма напрягся от стола. — Можете проверить запись на Роберта Кэмпбелла. 19 июля 2001. Пауза. Челюсть Сэма сжалась. — Мёртв... Он не поблагодарил. Просто повесил трубку. Я сделала последний звонок по списку, потому что какой-то части меня нужно было, чтобы вселенная доказала мне, что я ошибаюсь. — Алло…я... — сказала я ровно, повторяя то же самое. — Есть что-то ещё? Какие-то пометки? Что-нибудь… Нет. Только та же вежливая стена. Я закончила звонок и уставилась в бумагу, пока буквы не начали расплываться. В другой стороне комнаты Сэм сделал ещё один звонок, тот, который я от него ещё не слышала. — Я ищу информацию о смерти миссис Уоллес, — сказал он, потирая лоб свободной рукой. — Да… её друзья. Его осанка вдруг выпрямилась. — Две смерти? — повторил он, ручка зависла. — Кто был второй? Эд Кэмпбелл? Есть выжившие? Пауза. Лицо у него опустело. — Спасибо, — тихо сказал Сэм. Он повесил трубку и просто сидел, глядя в пустоту, будто комната стала слишком маленькой. Мы секунду не говорили. Тишина была густой и тяжёлой всеми именами, которые мы только что подтвердили как призраков. — Они мертвы или пропали, — наконец сказал Сэм, взгляд прикован к стене. — Все. У меня провалился живот. Взгляд Сэма метнулся к заметкам. — Нам нужно ей позвонить. Он начал искать номер, тот, который та девушка написала у него на ладони. Я вскочила раньше, чем он успел набрать. — Сэм. Нет. Он поднял голову, челюсть напряжена. — У нас нет времени. Нам нужны ответы сейчас. — Сэм, — сказала я резче и он остановился. — Время будет всегда. Они не ждут, пока мы их догоним. — Я сглотнула и заставила голос стать ровным. — Дин должен это услышать. Нам нужно всё обдумать. Это крайне подозрительно. Плечи Сэма поднялись и опустились в одном усталом вдохе. Я снова села на кровать и потерла лицо, пытаясь заставить мозг перестать жужжать. — Может, стоит позвонить Бобби, — сказала я вслух, думая. — Потому что когда я пыталась искать людей, связанных с моей семьёй, было то же самое. Мертвы или пропали. Как будто кто-то их стёр специально. Сэм смотрел в пол. По крайней мере у него были имена. Что-то твёрдое. У меня ничего, кроме тетрадей Ани, старых контактов и боли от желания задать вопросы, которые ничего не изменят. Стоп. Чёрт. Мысль зацепилась за что-то острое. Он вообще знает, что Аня умерла? У меня не было её телефона. Номер не был сохранён. И даже если бы был… что бы я сказала? Привет. Ваша дочь мертва. Простите. Простите, что не выполнила своё общение. Мне правда жаль. И, кстати, Вы можете быть следующим. Это всё! Пока! И быстро сбросить трубку, до того, как прошлое сможет меня поглотить. До знакомой фразы: "Я тебя приютил ради одной задачи..." Я сильнее прижала пальцы к лбу, пока не стало больно. — Мы просто… — выдохнула я. — Нам нужно подумать. Люди так не умирают и...просто надо подумать. Сэм медленно кивнул. Один раз. Шторы едва колыхнулись от кондиционера. Комната мотеля гудела дешёвым электричеством. Снаружи хлопнула дверца машины, далеко и совершенно обычно, будто мир не перевернулся. — Ладно, — сказала я, потому что мне нужно было движение, нужно то, что я могу контролировать. — Я схожу в закусочную за едой. Подождём Дина. Потом разберёмся. Голос Сэма был грубым. — Спасибо. Я кивнула и пошла к двери. Миллиард мыслей пытался прорваться наружу, лезли вперёд, складываясь в шумное и бесполезное месиво. Единственное, что выдернуло меня из этого, мягкий звон колокольчика, когда я толкнула дверь закусочной. Внутри было теплее, чем должно было быть. Слишком много людей, слишком много жареного, слишком много кофе. Воздух пах жиром от бекона, сахаром и тем самым чистящим средством, которое никогда не побеждает до конца. Все закусочные хоть и выглядят по разному, но всё равно, почему-то, пахнут одинаково. Тарелки звякали. Кто-то смеялся слишком громко. В углу капризничал младенец. За стойкой бормотало радио, тонуло в голосах и звоне приборов. Для такого далёкого места закусочная была необычно забита. Каждый на своем пути, каждый, цельная личность, отдельная и завершенная, и каким-то образом все еще подходящая друг другу. По какой-то причине я перестал завидовать, желание почувствовать что-то похожее также ушло и сменилось чем-то более ярким. И на миг, просто на миг, я позволила себе смотреть. Люди наклонялись друг к другу в кабинках, и жили внутри своих разговоров. Уставшая пара делила кусок пирога, как мирный договор. Мужик в рабочей куртке листал телефон, с кетчупом на большом пальце. Группа подростков спорила о чём-то важном только для них, их смех звонко отдавался эхом. Никто не оглядывался. Никто не считал выходы. И я тоже. Это было… странно. Как шагнуть в течение и понять, что ты так долго шла против него, что забыла, каково это, просто плыть. — Чё те надо? — рявкнула кассирша. По тону было ощущение, будто я лично испортила ей день тем, что существую у её кассы. Я моргнула, мозг всё ещё наполовину был где-то не здесь. Я даже не знала, чего хочу. Поэтому заказала так, как заказывают люди, покупающие время. — Три сэндвича, — сказала я, потом добавила — и… пирог. Кассирша посмотрела на меня так, будто пирог преступление, но пробила заказ и сунула мне чек. Я ждала у стойки, снова наблюдая за залом. Снаружи погода была странно хорошая: свежий воздух просачивался через стекло, солнечный свет смягчал края района. Сам район казался… легче, будто ночной ужас ослабил хватку. Может, это просто отдача после работы. Может, облегчение притворялось миром. На секунду мысль, которую я старалась не трогать, всё равно проскользнула: Может, я могла бы остаться. Не навсегда. Но, может… может, я могла бы выцарапать из себя желание остаться, хотя бы для таких моментов. Одолжить. Примерить... Не знаю. И тут я увидела её. Ту же светловолосую девушку. Ту же слишком спокойную осанку. Ту же уверенность в походке, будто мир сам расступался перед ней. Сэм ей позвонил? Он думал, что меня не будет дольше? Как бы то ни было, это плохо. Я схватила пакет в ту же секунду, как его сунули мне, и вышла из закусочной, не думая; колокольчик зазвенел за спиной так, будто подбадривал. Снаружи воздух ощутимо похолодел. Я шла за ней на расстоянии, пока она направлялась прямо к мотелю так, будто уже знала планировку, будто уже была здесь. Она не постучала. Она открыла дверь в наш номер и вошла. Я пробежала последние шаги и прижалась к стене рядом с дверью, задержав дыхание; сердце громко стучало в ушах. Коридор был пуст. Гудел автомат со льдом. Где-то вдалеке телевизор давал приглушённый смех. Внутри голоса. Сначала они были размыты, проглочены тонкой дверью мотеля. Потом голос Сэма заострился на одном слове. — Мертвы, — сказал Сэм. — Все друзья моей мамы. Её врач. Её дядя. Все, кто когда-либо её знал… систематически стёрты с карты. Внутри что-то двигалось: ткань шуршала, кто-то ходил туда-сюда. — Кто-то очень постарался замести следы, — добавил Сэм. Голос девушки прозвучал легко, как шутка. — Желтоглазый демон. — Так в чём твой прикол? — огрызнулся Сэм. — Ты появляешься где бы я ни был, ты всё знаешь обо мне, ты всё знаешь о моей маме… Она снова рассмеялась, но это был не беззаботный смех. В нём был край, нервная вспышка, будто она наслаждалась игрой и одновременно следила за ножом в руке Сэма. — Я уже сказала тебе. — А, точно, — голос Сэма стал горьким. — Ты охотник. Просто охотник, который почему-то знает о моей семье больше, чем я. Тишина. Потом Сэм стал более собранным. — Просто скажи, кто ты. — Сэм… — Нет. — Терпение треснуло. — Скажи, кто ты. — Это не важно… Грохот. Что-то ударило обо что-то твёрдое. — Просто скажи! — закричал Сэм. Пульс у меня подскочил. Я услышала, как Сэм шарится в поисках чего-то. — Подумай дважды, прежде чем потянешься за святой водой, — спокойно сказала она. Святая вода? Моя кожа похолодела. — Я просто здесь, чтобы помочь тебе, — сказала она. Голос Сэма опустился, смертельно. — Ты демон. — Не будь расистом, — сказала она так, будто это смешно. Будто ей плевать, что она только что подтвердила все страхи в комнате. — Честное слово! Клянусь перед Богом. Скрипнул стул. Шаги: её каблуки тихо цокали. — Помочь? — Сэм повторил, резко, с недоверием. — Начни говорить. Те убийства… что демон пытался скрыть? — Я не знаю. — Что случилось с моей мамой? — Я не знаю. Я едва не фыркнула вслух. Если она ничего не знает, то какой от неё смысл? И тут её голос изменился. Не стал мягче, просто стал серьёзнее. Будто она перестала играть хотя бы на полсекунды. — Я правда не знаю, — сказала она. — Это то, что я пытаюсь выяснить. Но я знаю вот что. Пауза. — Это связано с тобой. Сэм застыл. — Что? Она тихо рассмеялась один раз. — Ты не понимаешь? Всё крутится вокруг тебя. Твоя мама. Её друзья. — Голос стал резче. — Они пытаются скрыть, что он сделал с тобой. Пауза. И затем фраза, от которой у меня будто выбило пол из-под ног. — Они пытаются скрыть, что они сделали с Мэри и Анной, — сказала она, — и со всеми остальными детьми. Мои пальцы сжали пакет из закусочной так сильно, что бумага смялась. Голос Сэма вышел хриплым. — Зачем тебе помогать мне? — У меня есть свои причины, — ответила она. — Не все демоны хотят одного и того же. — Её шаги приблизились к двери. — Я? Я буду помогать… время от времени. Если ты позволишь. — И что ты можешь…? — потребовал Сэм. — Я могу помочь тебе спасти Мэри, — перебила она. — И могу дать тебе ответы, которых ты так отчаянно ищешь. В комнате стало тихо. Потом снова шаги направились прямо к двери. Я дёрнулась назад, двинулась быстро и бесшумно, спряталась за угол как раз в тот момент, когда дверь открылась. Она вышла так, будто победила в чем-то, лицо спокойное, осанка расслабленная и прошла мимо меня, даже не взглянув. Когда она свернула за угол, я выдохнула. Руки у меня дрожали. Всё стало ещё сложнее.

***

Полночь наступила и только тогда я наконец двинулась. Это была не та драматичная полночь, про которую пишут стихи. А уродливая. Тот час, когда мысли становятся громче, потому что больше нечему их заглушить. Сумка у меня уже была собрана, заранее конечно, потому что я готовилась к этому так же, как готовятся к буре, про которую делают вид, что она не придёт. Ремешок сумки врезался мне в ладонь, потому что я слишком долго держала его слишком крепко. Дин вернулся несколько часов назад, уставший, помятый. Он сказал, что мы уедем на рассвете, как будто это что-то значит. Теперь он и Сэм спали на двух разных кроватях, слишком далеко, чтобы коснуться, но достаточно близко, чтобы комната ощущалась как одно вымотанное тело. В мотеле было только две кровати, поэтому диван был мой. Всегда мой. Не то чтобы я возражала. Так дешевле и практичнее. Проще, потому что это совпадало с тем, что я из себя представляла. Я задержалась в дверном проёме на секунду дольше, чем собиралась, наблюдая, как поднимается и опускается их дыхание. Во сне лицо Сэма выглядело моложе. А у Дина лоб всё ещё был напряжён, будто он дрался даже во сне. В горле что-то сжалось. Вот что делало уход тяжёлым. Простое знание, что они существуют. Что они продолжают позволять мне стоять достаточно близко, чтобы чувствовать себя будто бы своей. Я сказала себе: не буди их. Не делай сцену. Не превращай это в разговор, где они смогут меня переубедить. Я сказала себе, что так будет добрее. Я закрыла дверь обеими руками, повернув ручку так, чтобы она не щёлкнула, задержав дыхание до тех пор, пока защёлка не поймала тихо. Потом я пошла. Коридор снаружи был пуст, ковёр глотал шаги. Где-то дальше, воздух пах застоявшимся кофе и чистящим средством. Когда я вышла наружу, ночь ударила мне в лицо, холодная и достаточно чистая, чтобы ощущаться облегчением. Парковка была залита смесью лунного света и уставших фонарей, асфальт слегка поблёскивал, как мокрое стекло. Машины не двигались. Только тишина и далёкий звук шоссе, которому было всё равно на мои планы. Мне бы стоило сразу выйти к дороге. Но я не вышла. Перед тем как уйти, я хотела пройти мимо дома Бена ещё один раз. Я сказала себе, что это ничего не значит. Просто глупый импульс. Способ проверить, что с ним всё в порядке, в последний раз. Правда была хуже: я не знала, зачем мне это нужно, только знала, что нужно. После этого я, скорее всего, найду Бобби. Спрошу у него про свою семью, про людей, которых я не могла вспомнить, про людей, которые не могли вспомнить меня, про имена, которые были стёрты, про нити, обрезанные так чисто, что это выглядело намеренным. Люди, которые так старательно прячут следы, не скрывают что-то мелкое. Они скрывают то, чему нельзя позволить существовать. Мне нужны были ответы. Мне нужна была форма той пустоты, с которой я ходила всю жизнь. И я не хотела уходить. Не после всего. Но ночь продолжала складывать причины мне на грудь, пока дышать не стало трудно. Та девушка-демон произнесла моё имя так, будто я инструмент, которым можно двинуть Сэма. Будто я наживка. Если она кружит вокруг нас, она будет кружить и дальше. Если ей что-то нужно от Сэма, она использует всё, что сможет. И если она может использовать меня… Тогда уход был не просто побегом. Это был контроль ущерба. Я повторяла это себе, пока шла: я избавляю их от проблем. Слова звучали ответственно. Но звучали и как оправдание. К тому моменту, как я поняла, где нахожусь, я уже стояла через дорогу от дома Лизы. Свет на крыльце горел, как всегда, растекаясь по газону. Ничего не изменилось по сравнению со всеми предыдущими разами, когда я здесь была. Шары всё ещё висели как остатки вечеринки, обвисшие и покачивающиеся на ветру так, будто праздник хотел продлиться ещё немного. Дом выглядел мирным так, что это почти злило. Я стояла с сумкой в руке, не двигаясь, не очень понимая, чего я хочу. Просто посмотреть на него, наверное? Просто постоять рядом с чем-то целым. Как будто, если смотреть достаточно долго, можно почувствовать то, что чувствуют другие, когда им позволено принадлежать где-то, не зарабатывая это. Но чем дольше я стояла, тем сильнее уход начинал ощущаться предательством. Таким, которое невозможно объяснить, не звуча эгоисткой. Я заставила себя сделать ещё один шаг, даже когда каждая часть меня хотела повернуть назад. Мой взгляд сам собой потянулся к окну Бена. На подоконнике ничего не было. Лиза, должно быть, всё оттёрла, стерла следы, наверное, из заботы о Бене. Если бы он увидел это снова, это могло бы напомнить ему ту ночь. Внутри Бен сидел за столом, карандаш быстро бегал по бумаге, голова опущена от сосредоточенности. Он выглядел… нормально. Уставшим, может быть, но нормальным. Живым. Ребёнком, который делает детские вещи после того, как выжил в том, чего не должен был пережить. Хорошо. Я уже начала отворачиваться. Голова Бена резко поднялась, будто он почувствовал мой взгляд. О, чёрт. Его лицо мгновенно вспыхнуло радостью, яркой, прямой, той детской, когда они решают, что это хорошо, и не тратят время на сомнения. Он выскочил из-за стола. Я ещё не успела отступить, как входная дверь распахнулась, и Бен вылетел наружу, как маленькая ракета. Он обхватил меня руками так крепко, что у меня выбило воздух из лёгких. — Я думал, ты ушла! — сказал он мне в куртку, как будто обвинял в преступлении. Лиза выбежала сразу следом, встревоженная, но увидела меня и остановилась, напряжение ушло из её плеч. — Это та грустная тётя, мам, — объявил Бен, будто мне нужно представление. — Бен, — вздохнула Лиза, потирая лоб. — Не называй её так. Бен чуть отстранился, чтобы посмотреть на меня снизу вверх, будто проверял что-то сам. Лиза бросила на него взгляд, потом посмотрела на меня, колеблясь, не понимая, стоит ли быть доброй или осторожной, скорее всего и то и другое. — …Хочешь зайти на чай? — осторожно предложила она. — Или… что-нибудь тёплое. — Спасибо, но… — начала я. Я не хотела ничего, что удержит меня здесь дольше. Я не хотела тепла. Тепло заставляет оставаться. Я никогда не позволяла себе оставаться ради спасибо. Это не про меня. Но Бен тут же вмешался, словно он чуял выход так же, как его чуяла я. — Нельзя просто прийти, а потом исчезнуть, — сказал он, драматично растягивая слова. — Это грубо. У Лизы дёрнулся уголок рта. — Бен… — Грубо! — настаивал Бен, снова поворачиваясь ко мне. — И ты же уже здесь. Я замялась. Потом, потому что я была уставшая, потому что спорить с восьмилетним ребёнком казалось невозможным и, может быть, потому что я могу попытаться, я сказала: — Ладно. На минутку. Бен просиял так, будто только что решил проблему мира, схватил меня за руку и потащил внутрь так, будто я важная гостья, а не случайный человек, который не знает, куда ему принадлежать. Через несколько минут я сидела в гостиной: мягкий свет, плед брошенный на подлокотник дивана, несколько игрушек убраны, но не спрятаны. Всё здесь пахло домом сильнее, чем что-либо ещё, и от этого у меня ныло в груди. Бен объявил, что делает горячий шоколад в знак благодарности, и Лиза позволила ему, стоя рядом, будто хотела вмешаться, но решала не вмешиваться. Он двигался по кухне с уверенностью ребёнка, который точно знает, где что лежит. Было странно мило видеть, как он ведёт себя по возрасту рядом с мамой, так громко, командно. Лиза посмотрела на него секунду, потом повернулась ко мне и её лицо смягчилось. — Спасибо, — тихо сказала она. — Правда. Я… я поблагодарила Дина. Но тебя не успела. Она опустила взгляд, потом снова подняла. — Я боялась, что Вы уйдёте раньше, чем я успею это сделать. — Не за что, — автоматически сказала я, взгляд упал на мои руки на коленях. — Это… моя работа. Лиза коротко, неловко усмехнулась. — Да. Дин сказал. Потом она стала более серьёзной. — Честно, я не понимаю, как ты это делаешь. Я тоже не понимаю, подумала я. Но вслух сказать не могла. Лиза бросила взгляд в сторону кухни. — Но Вы двое… Вы же есть друг у друга. — Она замялась. — Наверное, поэтому я немного понимаю. Во мне что-то перекрутило. Я прикусила щёку изнутри. — Мы не семья, — сказала я жёстче, чем хотела. — Я просто… как-то ввалилась в их жизнь из-за неудачной сделки. Вот и всё. Лиза смотрела на меня секунду, не осуждая, просто видя. — Ну, — мягко сказала она, — чтобы быть семьёй, не обязательно быть ею по крови. Ровно в этот момент вошёл Бен, с трудом неся три кружки так, будто транспортировал ядерные материалы. Лицо у него было страшно сосредоточенным. Он мог бы попросить помочь. Но не попросил. Лиза забрала у него кружки прежде, чем он их уронил, а ладонью провела по его волосам очень тепло и гордо. — Семья должна делать тебя больше, — сказала Лиза, ставя кружки на стол. — А не так, чтобы тебе приходилось сжиматься, чтобы поместиться. — Я ей то же самое говорил! — тут же заявил Бен. — Она из-за этого такая грустная! — Бен, — пожурила Лиза без злости и всё равно сильнее взъерошила ему волосы. — Мы не называем людей грустными так, будто это их имя. Бен пожал плечами, будто это техническая деталь. Лиза снова повернулась ко мне. — Семья это когда ты чувствуешь, что ты на своём месте. Когда тебе не нужно притворяться, что всё нормально, только чтобы тебе позволили остаться. Я обхватила горячий шоколад обеими руками. Кружка была достаточно горячей, чтобы жечь, но я всё равно держала. Чувствую ли я это рядом с Сэмом и Дином? Я не знала. Может быть? Может, в этом и была страшная часть. В том, что они мне позволяли, а я всё отталкивалась подальше. Лиза посмотрела на часы. — Бен. Я понимаю, что выходные, но это не значит, что тебе можно не спать всю ночь. Бен нахмурился, но спорить не стал. Он допил горячий шоколад так, будто делал шот, ополоснул кружку у раковины и направился к лестнице. И вот тогда я сделала кое-что раньше, чем успела себя отговорить. — Подожди, — сказала я. Бен обернулся, его брови поднялись. Моя рука сама потянулась к цепочке на шее. Кулон казался тяжелее, чем должен был, будто тянул меня вниз годами. Я сняла его и на секунду подержала в ладонь. Потом присела до уровня Бена. — Тут фотография меня и моей сестры, — тихо сказала я. — Аня. Помнишь, я рассказывала? Бен кивнул, внезапно серьёзный. — Носить это… помогало мне чувствовать, что у меня всё ещё есть кусочек её, — сказала я. Горло сжалось, но я продолжила. — Что она рядом. Что она за мной смотрит, даже когда я не могу её чувствовать. Я замялась. Старый инстинкт закричал: не отдавай то, что болит, ведь это единственное доказательство, что это было когда-то важно. Но я устала от доказательств. — Я хочу, чтобы это было у тебя, — сказала я едва слышно. Аккуратно надела цепочку ему на шею. — Не потому что тебе это нужно. Просто… как напоминание. Что есть люди, которые за тобой смотрят. Даже когда ты их не видишь. Кулон лёг на его пижамную кофту. Бен открыл его, посмотрел на маленькую фотографию, потом закрыл. Губы сжались в линию, будто он пытался быть взрослым. — Ладно, — просто сказал он, шагнул вперёд и быстро обнял меня, как будто это был единственный правильный ответ. А потом убежал наверх. Лиза смотрела из дверного проёма кухни молча, глаза чуть блестели. А я сидела с пустотой в груди, которая не ощущалась потерей. Это было похоже на то, как будто я что-то поставила на место. — Спасибо, — сказала Лиза. Я моргнула, потому что я не сделала ничего, что заслуживало бы благодарности. — За что? Лиза кивнула в сторону лестницы, туда, где исчез Бен. — Я знаю, как это было важно для тебя, — тихо сказала она. — И ты всё равно отдала это. Я сглотнула. Я не знала, что делать с этой фразой. Я не понимала, почему я это сделала. Не понимала, почему теперь в лёгких будто стало больше места. Как будто я отстегнула что-то тяжёлое изнутри рёбер. — Что Вы имеете в виду? — спросила я, потому что если она опишет меня со стороны, может, это станет понятнее. Лиза посмотрела на меня так, будто это очевидно, и только я одна не вижу. Потом взгляд смягчился, как раньше, будто она видела во мне человека, а не проблему. — Знаешь, — сказала она, медленно поворачивая кружку в руках, — я никогда не думала, что у меня будет Бен. Если бы ты спросила меня тогда, я бы рассмеялась. — Мелькнула маленькая улыбка. — Я была… свободолюбивой. И у меня был определённый тип...ну...ты понимаешь, о чём я. Её взгляд на мгновение поднялся, и в комнате без имени возник силуэт Дина. — Плохие парни, — закончила она. — Те, которые убегают. Она отпила. Улыбка не удержалась. — И когда я узнала, что беременна, я этого не хотела, — призналась она. — Не потому что я его ненавидела. Я боялась. Я думала, у меня нет времени. Я думала, я не смогу дать ему нормальную жизнь. Я думала, это… привяжет меня. Я молчала, слушая, хотя часть меня хотела встать и уйти просто потому, что это стало слишком настоящим. — Мужчина, с которым я тогда была, сказал, что хочет оставить ребёнка, — продолжила Лиза. — Сказал, что мы можем быть семьёй. — Уголок рта напрягся. — И я ему поверила. Она устало пожала плечами. — Я была молодой и… влюблённой. Потом она посмотрела прямо на меня. — А потом он ушёл, — просто сказала она. — Как только Бен появился. Будто он мог просто… выйти из истории. Будто исчезнуть, значит сделать проще. И, возможно, для него так и было. У меня в животе что-то перекрутило. — Почему Вы мне это рассказываете? — спросила я, и мне не понравилось, как оборонительно это прозвучало. — Вы меня даже не знаете. Лиза не дрогнула. — Потому что ты выглядела так, будто тоже уходишь, — сказала она. — Но будто тебе нужен кто-то. Я застыла. Она не давила. Просто держала голос ровным. — Тогда я выбрала остаться, — сказала она. — Не потому что это было легко. Наоборот, потому что это было труднее всего. — Она снова посмотрела на лестницу. — Потому что уход делает легче только тому, кто уходит. Он избавляет тебя от попыток. Он избавляет тебя от заботы. Горло сжалось вокруг пустоты. — Отец Бена ушёл, потому что не хотел пытаться, — сказала Лиза. — Он не хотел бороться за то, что важно, за его выбор. — Голос смягчился на следующем: — А когда я посмотрела на Бена, я поняла, что хочу остаться. Хочу бороться за него. Пауза. — Может, я хотела бороться и за себя тоже, — добавила она. — За то, что со мной случилось. За то, чего заслуживала после. Чего мы заслуживали. Я смотрела на тёмную поверхность кружки, моё отражение было искривлено паром. — Я не знаю, как это делать, — призналась я, и это прозвучало меньше, чем я хотела, чтобы оно звучало. Лиза тихо рассмеялась в кружку, не насмешливо. Просто мягко. Как будто она это уже слышала. — Но ты знаешь, — сказала она. — Ты просто не называешь это так. Я подняла глаза. — Ты вернулась, — сказала Лиза. — Ты пошла в то место и вытащила детей из клеток. Тебе не обязательно было. Ты могла бы убежать. Ты могла решить, что это слишком. — Она слегка наклонила голову. — Но ты так не думала. Я попыталась что-то сказать, ничего не вышло. — Я не знаю, какая у тебя история с семьёй, — осторожно продолжила Лиза, — но я знаю вот что: ты не пережила всё это ради того, чтобы провести жизнь, исчезая. Ты делаешь эту работу, потому что снова и снова выбираешь её. Её слова попали слишком близко. — Ты спасла тех детей не тем, что смирилась, будто их уже нет, — сказала она. — И не тем, что красиво страдала или мучилась ради них. — Её взгляд удержал мой. — Ты спасла их потому, что ты вернулась. Потом взгляд Лизы скользнул к фотографиям на стене: она и Бен, застывшие в маленьких прямоугольниках времени. — Боль ничего не отменяет, — тихо сказала она. — Никогда не отменяла. — Она один раз сглотнула. — Вернуться и постараться что-то сделать поможет. Потому что, по моему, это единственное, что мы можем делать. Бороться. Комната снова погрузилась в тишину. И впервые за всю ночь у меня не было готового чистого аргумента. Потому что какая-то моя часть, та, что хваталась за молотки, разбивала окна, вытаскивала детей из клеток и пожара, уже знала. — Тебе не нужно наказывать себя за то, что ты хочешь остаться, — сказала Лиза так, будто это пустяк. — И не нужно наказывать себя за то, чтобы заслужить право остаться тоже.

***

После всего этого я снова оказалась снаружи, у их дома. Свет на крыльце теперь был выключен, и теперь единственное, что растекалось по газону был лунный свет. Я стояла там, с сумкой, повисшей в руке, и смотрела на дверь так, будто она могла подсказать мне, что делать дальше. Позади меня тянулась дорога. В одну сторону: обратно к мотелю. В другую: прочь от всего. И впервые мой мозг не выбрал выход сразу. Вместо этого во мне что-то зашевелилось, сначала маленькое, как искра, застрявшая под пеплом. Потом оно вспыхнуло, разрастаясь по груди так быстро, что мне стало страшно. Это не было спокойствием и не было нежностью. Это даже не было счастьем. Это было облегчение. Как будто дыра внутри меня, та, что расширялась днями, глотая всё хорошее, наконец перестала увеличиваться. Будто она решила сделать что-то другое. Будто она решила заполниться. Это поднялось во мне волной, которую нельзя было переосмыслить. Как огонь, как паника, как кислород, как всё, чего я когда-либо хотела. И я побежала. Не прочь. Назад. Ступни жёстко били по асфальту. Лёгкие обожгло уже на первом вдохе, и я не сбавила темп. Ночной воздух резал горло. Сумка хлопала по боку, ремень впивался в ладонь, но я продолжала двигаться, будто если остановлюсь, то потеряю это. Я пробежала мимо дома Даны. Крыльцо тёмное. Двор всё ещё слишком аккуратный. Её образ всплыл в моём сознании. Она на коленях, как руки дрожали, как она умоляла меня голосом, который больше не звучал как человеческий. Увидела, как теперь она спокойна. Увидела улыбку Кэти. Её, теперь, очень настоящую улыбку. У меня дёрнуло желудок, и я побежала быстрее. Я промчалась мимо стройки, мимо тех недостроенных домов, с всё той же сырой фанерой, всё тем же незаконченным каркасом. С той же ржаво-красные кучей земли, которая теперь ещё больше походили на засохшую кровь. Раньше я отмечала их как ориентиры. Теперь они били как воспоминания. Наполовину построенные жизни. Места, которые ждут, чтобы их заполнили теплом. Это было как смотреть на себя со стороны. Сознание пыталось вытащить каждое решение, которое привело меня сюда, каждый плохой выбор, наряженный в жертву. Каждый раз, когда я говорила себе, что уход, добрее. Каждый раз, когда я проглатывала собственные потребности, пока они не превратились в горечь. Каждый раз, когда я убеждала себя, что мне нельзя хотеть. Лицо Ани вспыхнуло в голове, не фотография, а настоящая она. Волосы падают на глаза, руки обнимают меня за талию. Вес её маленького тела, доверяющего мне полностью. Я почти споткнулась, но продолжила бежать. Улица раскрылась, и впереди снова показалась большая вывеска района МОРНИНГ ХИЛЛС с этим фальшивым рассветом. В темноте зелёная полоса РАСПРОДАНО выглядела теперь более весёлой. Распродано. Я не знала, почему это слово продолжает за мной ходить, но оно ходило. Возможно, потому что я всю жизнь жила с ощущением, будто мир закончился раньше, чем успел до меня добраться. Будто места не осталось. Больше я так не думаю. Ноги начали ныть. Лёгкие по-настоящему взбунтовались, рвали воздух, будто я тону на суше. Горло жгло. Пот холодил кожу. Тело умоляло остановиться, но я не остановилась. Казалось, я могу бежать вечно. Будто если я буду двигаться, меня ничего не догонит, ни вина, ни страх, ни та часть меня, которая всегда хотела исчезнуть прежде, чем кто-то решит, что меня не стоит оставлять. Наконец впереди появились огни мотеля, те самые неоновые и знакомые. Я влетела на парковку и остановилась так резко, что пришлось упереться руками в колени. Дыхание вырвалось рваными всхлипами. Перед глазами поплыло, сердце колотилось так, будто хотело выскочить. И на секунду, даже тогда, я чувствовала… подъём. Будто я обогнала что-то внутри себя. Будто я выиграла хотя бы на миг. Я подняла голову, посмотрела на небо, на жужжащую вывеску закусочной, на пустой отрезок дороги, который уводил прочь. И потом… Я увидела Импалу. Чёрный силуэт под светом парковки. И внутри меня всё мгновенно осело, как волна, которая ударяется о берег и рушится. Страх. Старый страх быть увиденной. Страх простоять достаточно долго, чтобы кто-то посмотрел на меня и решил что-то. Ноги ослабли уже по-другому. Я дошла до скамейки так, будто кости стали тяжёлыми, и тяжело села; сумка соскользнула на землю рядом с ногами. Ночь внезапно стала слишком большой. Как мне смотреть им в глаза после всего? Я была такой… такой ужасной. Такой эгоистичной. Я устраивала бардак и называла это жертвой. Я причиняла людям боль и делала вид, что это касается только меня. Вернуться, одно. Столкнуться со своими действиями, другое. Я закрыла лицо обеими руками, стыд влетел так быстро, что защипало глаза. Что мне теперь делать? Как говорить, если ты так долго исчезала? Как сказать прости, не превратив это в очередное представление? Как сказать я хочу остаться, когда само желание ощущается проклятием? Я услышала шаги по гравию. Кто-то остановился рядом. Я не подняла голову. У меня ещё не было смелости на лица. — У тебя прям талант появляться в самые худшие моменты людей, — сказала я, голос приглушён ладонями. Это прозвучало как грубый смешок, которого я не хотела. Сэм не ответил сразу. Он просто постоял секунду, будто давал мне дышать. Давал мне существовать без требований. Потом он сел рядом на скамейку, достаточно близко, чтобы быть реальным, и достаточно далеко, чтобы не давить. Тишина между нами не была острой. Она была… удержанной. — Неплохая ночь, да? — наконец сказал Сэм, будто протягивал мне что-то маленькое и обычное, за что можно ухватиться. Я тяжело сглотнула и опустила руки, моргая на огни мотеля, будто они были слишком яркие. Я ожидала, что он будет кричать, требовать объяснений. Хотя бы заставит меня почувствовать вес моих выборов. Вместо этого он давал мне дверь, для которой не нужно истекать кровью, чтобы пройти. — Эм, — выдавила я, голос дрожал. — Да. Сэм сидел спокойно, пока внутри меня кипела вина. Я чувствовала себя ребёнком, которого поймали на чём-то непростительном, и я ждала наказания такого рода, которое ломает тебя, а вместо этого меня встретили тёплым ужином. Это делало всё хуже. Потому что теперь не было с чем бороться. Не было злости, за которой можно спрятаться. Только я. Я не понимала, что с этим делать. Вывалить свою полуночную исповедь? Притвориться, что всё нормально? Я не могла ни то, ни другое. — Мне правда очень жаль, Сэм, — сказала я, подтянув колени к груди и сворачиваясь вокруг себя так, будто если стану меньше, перестану занимать место. — Прости за… всё. Слова вырывались и не останавливались. — Я ненавижу, что почувствовала спокойствие после смерти Ани, — призналась я, голос треснул. — Не потому что я её не любила… наоборот, потому что сильно любила. Потому что всё ещё люблю. Но часть меня… — я тяжело сглотнула. — Часть меня испытала облегчение. А потом я возненавидела себя за это и сказала себе, что это значит, что проблема во мне. Что если я исчезну, всем станет легче. Я ненавижу, что когда я отдала этот дурацкий кулон, я была счастлива. Горло сжалось. Я попыталась проглотить это всё, но стало только больнее. — Я не умею быть… нормальной с людьми, — прошептала я. — Я всё порчу. Я свожу всё в контроль ущерба. И ты… — я покачала головой, глаза жгло. — Ты столько для меня сделал, а я была… неблагодарной. Я вела себя так, будто это не важно. А это важно. Мы все важны. Я посмотрела на землю, потому что смотреть на Сэма было слишком. Я ждала, что он скажет: да, ты права. Он не сказал. Вместо этого Сэм поднял взгляд на небо, будто выбирал слова осторожно. — Знаешь, — тихо сказал он, — когда я был ребёнком, я даже не знал, что мы охотники. Не сразу. Я спрашивал у Дина, куда делся папа. Почему мы всё время переезжаем. Почему никогда не остаёмся надолго на одном месте. Куда делась мама. Его голос стал мягким, и каким-то далёким. — А Дин что-нибудь придумывал. Или отвлекал. Или… брал на себя. — Челюсть Сэма напряглась. — Он тоже был ребёнком, но всё равно пытался, чтобы я чувствовал себя в безопасности. Я хотела сказать, что слышала эту историю. Хотела сказать, что и так знаю. Но я не стала. Сэм посмотрел на меня. — Я никогда не говорил ему, насколько я благодарен за всё, что он сделал для меня. Он всегда был рядом. Он медленно выдохнул. — А потом, когда я стал старше, я ушёл. — Он сказал без драматизма, просто правду. — Частично потому что я хотел чего-то нормального. И частично потому что я думал… если меня не будет, Дин перестанет быть за меня ответственным. Я подняла на него глаза. — Я думал, что поступаю правильно, — сказал Сэм, и в этом была какая-то горькая нотка. Тишина повисла между нами на секунду, наполненная мелкими движениями обычного мира. Сэм всё равно продолжил. — Когда мы снова начали охотиться вместе, я видел, как он сразу же вернулся в ту же роль, — сказал Сэм. — Не потому что он хочет всё контролировать. Потому что он не умеет остановиться. Потому что если он остановится, ему придётся чувствовать, и он становится резким, когда ему страшно. Он замолчал, потом добавил мягче: — Ты это видела. Я видела. Сэм смотрел на парковку, взгляд фиксированный, но расфокусированный, будто он смотрел на воспоминание. — Я всегда видел, как охотники защищают других людей, — сказал он. — Это наша работа. Но кто защищает самих охотников? Вопрос ударил так чисто, что шум в голове остановился на секунду. Голос Сэма стал ниже. — Мы защищаем друг друга. По-другому это не работает. Теперь он полностью повернулся ко мне. — Дину не обязательно тащить всё в одиночку, — сказал Сэм. — И тебе тоже. Слова повисли между нами, как протянутая рука. И что-то во мне наконец перестало спорить достаточно надолго, чтобы услышать. Потому что правда была не в том, что я ничего не чувствую. Правда была в том, что я себе не позволяю. Дин пытался исчезнуть в других людях, в идее нормальной жизни, которая на него никогда по-настоящему не налезала. А я исчезала внутрь. Я сглотнула. — Так… что мне теперь делать? Сэм не колебался. — Во-первых, — сказал он, придвинувшись чуть ближе, голос тихий, но твёрдый, — дай нам шанс. Пожалуйста. Мой рот открылся. — Мы вместе в этом, — сказал Сэм. — Да, это грязно. И страшно. И тебе, наверное, снова захочется бежать. — Он держал мой взгляд. — Но ты остаёшься потому, что ты здесь. Потому что ты важна. Не потому что мы решили, что ты важна, а потому что все важны. Тебе не нужно нам ничего доказывать. Грудь сжало болезненно. — А во-вторых, — добавил он, — ты поговоришь с Дином. — Что? — сорвалась я, паника подскочила мгновенно. — Дин тебя не ненавидит, — перебил Сэм ровно. — Я его брат. Я знаю, как у него выглядит ненависть. Это не оно. Сэм встал и повернулся ко мне лицом; свет за его спиной превратил силуэт в тень. Потом он протянул руку. Простой жест. Ничего драматичного. Просто предложение. Но он не ощущался маленьким. Он ощущался как рука, которую протягивают, когда ты ушла под воду и осталось одно мгновение и сама ты уже не всплывёшь. На секунду мне захотелось отказаться по привычке, потому что я могу встать сама. Потом я вспомнила слова Лизы, вспомнила всех, кто вставал за меня. Я не хотела легко. Я хотела… по-настоящему. В этот раз я не замялась. Я взяла Сэма за руку. Он поднял меня, и мы медленно пошли вверх по ступенькам вместе, будто никто из нас не хотел спугнуть этот момент. Назад к комнате. Назад к тому, чтобы быть увиденной. Коридор мотеля был тихим, но недостаточно. Доска под моей ногой тихо треснула. Сэм даже не моргнул. А я, моргнула. И тогда я это увидела: слабый силуэт у края нашего дверного проёма, как кто-то быстро отступил назад, будто был там и не хотел, чтобы его поймали на том, что он там был. О. Нет. Нет-нет-нет. Дин всё слышал?!?!? Душа попыталась выйти через уши. Я захотела перемотать время. Раствориться в ковре. Или хотя бы инсценировать собственную смерть и уехать на Аляску под новым именем. Как мне смотреть на него завтра? Как мне с ним говорить? Боже, он, наверное, думает, что я какая-то драматичная, кринжовая эмоциональная катастрофа. Как те люди, которые плачут на публике и заставляют всех вокруг чувствовать неловкость. Я не могу так жить. Мы тихо проскользнули в комнату. Дин лежал в кровати ровно так же, как когда мы уходили: одна рука откинута, лицо в подушке, будто он не шевельнулся ни на сантиметр. Будто ничто на свете не могло его разбудить. И от этого почему-то становилось только хуже. Сэм тут же залез в кровать, вымотанный, и уже наполовину ушёл в царство грёз. Я секунду стояла, глядя на спину спящего Дина, будто он сейчас вдруг сядет и скажет: «Ну что. Отличный разговор на улице». Он не сел. Конечно, не сел. Я легла на диван прямо в одежде и уставилась в потолок. Теперь мне придётся поговорить с Дином первым делом утром. Потому что если я этого не сделаю, он либо: притворится, что ничего не слышал (и это сделает всё ещё более неловким), либо притвориться, что ничего не слышать, так очевидно, что будет всё понятно, либо поднимет это в самый неподходящий момент с шуткой, которая убьёт меня на месте. И я уже не могу сдаться. Если бороться, то бороться до конца. Он всё равно всё слышал, так что...пол работы уже сделано? Я закрыла глаза. Пожалуйста, подумала я, пусть завтра придёт легко.