Французский мужчина

      Ну, положим, Илья знал, что они с Шейном были немного разными. И эта неловкая заминка от Шейна, прямо у порога, спустя две недели разлуки, она была совершенно привычной. Потому что Илья всегда был «давай потрахаемся». Шейн был «давай поговорим». Вылет самолета задержали, он на такси летел в их квартиру в Монреале изрядно опаздывая – скучал, хотел, в трусах было потно и тесно, под мышками расползались два влажных пятна. Кого это останавливало? Илью – нет. Но с разговорами Шейн все равно полез. Полез после глубокого, мокрого поцелуя сразу с языком и накопившимися от вожделения слюнями – Илья весь полет мечтал об этом засосе и с ненавистью смотрел на молодого и очень даже симпатичного сотрудника таможни, пока тот ворошил его вещи, раскрыв чемодан: пассажира из дикой опасной России не спасла даже его хоккейная слава, досмотр по всем правилам был произведен. Илья сбежал от разговоров в душевую, в спешке намылился, смывая налет раздражения, запах чужих людей, что сидели в салоне рядом, и под струями горячей воды обнажил в себе чистую беспримесную чувственность. Опустил глаза на привставший член и смачно на него сплюнул – к черту! – за чувственность пусть отвечает Шейн, Илья всегда был про похоть. Он размазал скользкую слюну по выступившим на стволе венам. Подвигал рукой, усиливая эрекцию. Было что-то эдакое в этом – в харкании на член. Что-то правильно гадкое, от чего у Шейна краснели не только щеки, затапливая алым веснушки, но и шея, грудь. Шейна и нужно было брать именно таким – возмущенным от очередной произнесенной Ильей похабщины, которая его коробила, одновременно заставляя окончательно оставить все разговоры на потом. … - Мне нужно с тобой погово… Илья не стал вслушиваться, знаем, что там дальше будет – присядьте, мистер Розанов, на пару слов, я не могу вести с вами диалог, пока вы стоите со своей голой грудью, облокотившись о стену совершенно как блядь, в одних спортивках, где через трикотаж виднеется мокрое пятно от вашего большого, в собственной слюне члена. Ха. Илья стремительно к Шейну подошел, обхватил лицо ладонями, прижался лбом ко лбу. Жарко зашептал – прости, прости, никаких разговоров, я так спешил к тебе, вот, прилетел, хочу в постель, немедленно, сейчас, заткнись, милый. На столе лежал забытый телефон Шейна; светился экран с какой-то социалкой – Шейн привычно искал, находил, вдумчиво читал; о них часто писали, не всегда хорошо, но Илья уже давно нарастил тройную броню. Шейн – нет. Или, возможно, недостаточно, чтобы противостоять голосам безликой толпы. Хороший, правильный мальчик, мамин перчик. И, кстати. Илья, не прерывая поцелуй, опустил руку ниже, помял под тканью домашних штанов Шейна расслабленный комочек его гениталий: яички и пенис все разом поместились в ладони – у Ильи были большие, крупные руки. Да что у него не было крупным. Комок под пальцами напрягся. Ага. - Как же мне нравится твой х… - Илья не договорил нецензурное слово, Шейн закрыл ему рот рукой. Ладно. Илья лизнул подушечки, втянул два пальца поглубже внутрь, пустил на них слюну и залез языком прямо между, с силой их раздвигая. - Господи, - прошептал Шейн. Стал окончательно твёрдым. Илья победно усмехнулся и приспустил резинку чужих штанов ниже, прямо под сжавшиеся яички. Так он смотрелся лучше – весь этот возбужденный, но аккуратный ансамбль крепкой канадской плоти: у Шейна был красивый, среднего размера обрезанный член. Когда он вставал, то чуть изящно изгибался. Илья бесстыдно поразглядывал это смуглое, с розовой вершиной, азиатского происхождения великолепие. Сплюнуть и на него тоже, подумал. - Подожди, подожди, Илья, - зашептал торопливо Шейн, - я же просил, нам нужно… Да что там им нужно. Илья с неудовольствием отлип от напряженного Шейна, сглотнув приготовленную слюну. Мошонка уже болела. - Давай сначала я тебя потрахаю, а после мы обязательно обсудим. Всё, что угодно, лишь бы ты тоже начал трогать мой член! Он скосил глаза на смартфон Шейна, экран которого уже погас: всё дело в очередной анонимной публикации? И зачем это вообще обсуждать? Илья плотно провел ладонями по грудным мышцам Шейна, зацепив соски, вернулся к ним снова, болезненно сжал; прижался теснее, дав почувствовать, какой сам твёрдый, лизнул в шею, подхватил под ягодицами, взвесил в руках маленькие половинки, развёл в стороны… - Пошли в кровать, медвежонок, - шепнул в красное, раскалённое ухо. Шейн, уже основательно заведенный, такой же жаждущий, помедлив, кивнул. В такие моменты как этот, когда Илья напирал, давил, добивался, Шейн делал отстранённое, немного глупое лицо и оно почему-то сразу становилось по-особенному красивым. И все же, чтобы его не видеть, Илья поспешно уткнул Шейна этим красивым лицом в матрас, надавив на сильную шею. Глаза у Холландера были тревожными, не для постели. С такими сам не кончит, и ему не даст. Поэтому. Смазка была на своём месте. Гора дизайнерских подушек тоже. Так, презервативы, салфетки. Илья вгляделся. Ровная стопка корреспонденции на журнальном столике, виднеющемся из спальни. Педантично сложенная постиранная одежда на краю софы. Расставленные в определённом порядке совместные фотографии. Симметрично стоящие у стола стулья. Идеально выстроенный мир без изъяна, в котором нельзя травматично наткнуться на острый угол. И снова мигнувший новым твитом чужой телефон. Илья почувствовал гнев и одновременно – нарастающее возбуждение. Шейн лежал перед ним, распластавшись на простынях грудью, спрятав лицо в скрещенных перед собой руках, подняв и расставив бёдра. Ягодицы разошлись максимально широко, и было видно всё: приоткрытые морщинки ануса, темный шовчик в промежности, поджатые яички. И где-то в ворохе хрустящей накрахмаленной наволочки – невидимые, тревожные, медово-карие глаза. Прости, медвежонок. Илья не смог больше сдерживаться, толкнулся на два дюйма – Шейн дернулся, Илья замер: у Шейна давно не было, будь аккуратней, дубина. Раздвинул руками маленькие половинки сильнее, с удовольствием уставился между. Головка была внутри, розовая кожа ануса растянулись как раз под короной. - В порядке? Шейн? – спросил Илья и, улавливая еле видимый кивок – Шейн в постели почти не говорил – погрузился целиком: девятый дюйм зашел, как нож в масло. Шейна затрясло. Немного от забытого распирания. Немного от любви. Илья тоже любил. Четко и очень ритмично. Но понял, что лучше от торопливого секса никому из них не стало, уже на финишной прямой. В один миг эта прямая растянулась до бесконечности, и он безрезультатно долбился уже с минуту, не нагоняя оргазм. Толчки в голове отдавались тошнотворным ритмом метронома. Сквозь шум крови в ушах слышалось что-то ещё, чего не должно было быть – Шейн что-то ему говорил. Илья дотянулся до его рта и постарался засунуть в него побольше пальцев. Шейн мотнул головой, отплевываясь. Монотонные звуки невнятной речи, вылетающие из его горла, продолжились. - Шейн, чёрт. Шейн! – Илья вдолбился поглубже и замер, прижавшись к ягодицам яйцами. Яйца звенели. – Что ты сказал? Я не понял. Это… Шейн слабо застонал и прошептал очередную околесицу. Что-то мягкое, певучее и грассирующее. Илья закатил глаза. Ну как тут забыть, что они в Монреале? - Это что – французский? Шейн? Илья вслушался в следующую короткую фразу, возобновляя толчки – от этого мягкого говора внутри всё сжалось в пружину, яйца набухли, и возбуждение накатило с новой силой. То, как Шейн заворачивал язык в немыслимые кренделя, выговаривая все эти французские словечки, отдавалось прямиком в член. Слова текли, повторялись, и скоро Илья понял – это какие-то механические повторения, соответствующие каждому его толчку. - Блядь, - слетело с языка по-русски. Толчок. Un. Толчок. Deux. Толчок. Trois. Толчок, толчок, толчок... Quatre, cinq, six, sept, huit, neuf, dix… После десятого Илья недоуменно остановился. - Холландер, ты что – считаешь? Шейн повернул через плечо непонимающее лицо. - Ты считаешь, как я тебя ебу? – уже с более утвердительным смыслом конкретизировал Илья. Шейн удивленно хлопнул глазами, не осознавая, кажется, что делал это вслух. - На французском, - подытожил Илья и повторил. – Шейн, ты ведёшь счёт, как я ебу тебя, на французском, блядь, языке? Тот наконец кивнул и сжался. Илья охнул – члену стало даже немного больно, таким Шейн показался тугим. - Зануда, - сказал ему привычно, ощущая нарастающее волнение, это инстинктивное чувство тревоги за пару – раньше Шейн не тащил свою педантичность в постель. - Это у тебя от отца тоже? Боже, бедная Юна. И уже с абсолютной уверенностью понял, как всё плохо. Хотя плохо-то было ещё в те времена, когда Шейн аккуратно складывал свои брюки, раздеваясь перед Ильей. Когда, запинаясь, зажато рассказывал о своём первом опыте с проникновением – та неживая штука оказалась скучного телесного цвета – а ты, Розанов, ожидал, что дилдо обязательно будет ядовито-фиолетовым? И да, оно было приличного размера, потому что Шейн, как оказалось, предпочитал большие члены. Мой для тебя достаточно большой, подумал в ту ночь Илья, немного ревнуя к резиновому конкуренту. Уже тогда было нехорошо. Да. Шейн тяжело осознавал их особое положение в лиге, в обществе, в собственной семье. И всё же первый предложил каминг-аут. Теперь их грязное гомосексуальное бельё публично развевалось по всем улицам Монреаля, пусть толерантного и всё же жестокого на языки и сплетни. В хоккейной тусовке не место пидорам. И возможно, что именно сегодняшнее «нам надо поговорить» было тем самым, которое нельзя было игнорировать. Илья инстинктивно двинул бёдрами, потому что член просил, он всё ещё был в тугом мышечном обхвате, и машинально хотелось тупо дотрахаться. Толчок выбил из Шейна тихий стон и новое числительное. Un… - Заткнись, - нежно прошептал Илья Шейну на ухо, почти на него упав, придавив собственным немалым весом. – Заткнись, любовь моя, дай мне кончить. И кончи, пожалуйста, сам. Шейн слабо кивнул и закусил зубами край наволочки. Да что же это такое, подумал Илья и зло вогнал член, зло вытащил, вогнал снова, разгоняясь, всю злость свою направляя в мышцы, делая их неутомимыми, потому что Шейн любил долгие движения, длительное трение, болезненно растянутую по времени стимуляцию, и хотелось всё это дать ему каждый божий раз. Еще хотелось встать, подойти к столу и разбить о стену смартфон, продолжающий мигать новыми твитами, сообщениями, оповещениями, среди которых было то самое, которое так сильно Шейна задело. Что-то надломило сегодня в нём, проникнув под кожу, пробравшись в частные угодья, так трепетно Шейном оберегаемые. Мой милый, закрытый мальчик, ткнувшись лицом к чужие лопатки, простонал Илья, сделал еще две фрикции и наконец скудно выплеснулся в презерватив – не трахаешься всего пару недель и вот твой организм ставит производство спермы на паузу. И всё равно, теперь хорошо – было. - Ебать, - сказал Илья в пустоту, откинувшись на подушки. Потом перекатил Шейна на спину, раздвинул ему ноги, зарылся лицом между, хватая ртом торчащий красный пенис, задвигал головой, одновременно деликатно раздражая пальцами натёртый анус. Шейн долго не продержался, кончил ему в рот и, слава богу, без счёта. ... - Как называется это расстройство, когда хочется все систематизировать? – переключаясь, спросил Илья задумчиво – способность быстро восстанавливаться была, наверно, врожденной и какой-то слишком русской, Шейн всегда ему об этом говорил. Лежал расслабленный, обессиленный, всё ещё покачивающийся на волнах недавнего удовольствия. – ОКэЭр? Или я путаю? - снова спросил в никуда Илья. Шейн с усилием приподнял голову. - Какое расстройство? Я здоров. Просто с детства приучен к порядку. А вот ты, Розанов, разгильдяй. - Сказал Шейн Холландер, зануда и педант, любитель макробиотической пищи, - фыркнул Илья с нежностью. – Скучный «вратарь» Монреаля с идеальным французским произношением. Шейн хмыкнул и мстительно стиснул ему голову ляжками. Еле заметно покраснел, запоздало смущаясь их позы; кудрявой головы в собственной промежности. - Расскажешь? – кивнул на телефон Илья. – Что у тебя случилось? - У нас, - поправился и подтянулся всем телом к Шейну. К его лицу и тревожным глазам. Убью, подумал. Того, кто снова понаписал в сети какой-нибудь гадости. Кто снова залез в их жизнь, в которую теперь так сложно стало вернуть анонимную приватность и то спокойствие, в котором существовал Шейн раньше. Понимая, что этим спокойствием они за всё заплатили. Да кто это сказал, что за любовь вообще нужно чем-то платить? - Иди сюда, - навалился на Шейна снова, - рассказывай давай. Шейн поёрзал, устраиваясь удобнее под ним, соприкоснулся грудью. Соски у него были всё ещё напряженными, твёрдыми. - Поговорим же? – глядя на них, уже не так уверенно повторил Илья. - Потрахаемся ещё? – сощурив глаза в улыбке, отбил Шейн. А это, знаете ли, была вызывающая провокация. Илья с сомнением прикинул: а смог бы второй заход излечить ситуацию без слов? Возможно. Или, возможно, нужно всего-то позволить Шейну досчитать, толкаясь в него до бесконечности. Потому что бесконечность – порядок высших сфер, привычная математика; бесконечность - то же число. М, как же это будет по-французски?