Хозяин болотистых топей

Мысли о будущем стали посещать Мишу всё чаще. Не о том будущем, где есть планы и надежды, а о другом – пустом как заброшенный колодец. Он стоял на его пороге и заглядывал в темноту, пытаясь разглядеть дно, которого не существовало. Вопрос о том, что делать, висел в воздухе, тяжелый и неподвижный. Ответов не было. Было только время – оно сочилось сквозь пальцы, слишком быстро отмеряя последние капли его жизни. Сначала пришла боль. Не просто головная боль, а что-то плотное и живое, что поселилось у него за глазами. Она росла от переутомления, от света мониторов, от бесконечного гула города, что просачивался даже сквозь закрытые окна. Миша глотал таблетки, они растворялись, давая несколько часов хрупкого перемирия, но боль всегда возвращалась. Потом мир начал медленно вращаться. Пол под ногами иногда терял твердость, становясь зыбким. Он списывал это на усталость, на бессонные ночи, на общую разладицу механизма. А потом он просто отключился. Не упал, а скорее растворился в пространстве. Очнулся он под взглядами – растерянными и острыми. В вене уже торчала капельница, а под головой пахло чужим потом и стиральным порошком от скомканной кофты. Затем начался длинный коридор. Коридор анализов, бумажек с печатями, предварительных слов. Сначала говорили «эпилепсия» — слово почти обыденное. Потом было МРТ. И наконец, диагноз. Не приговор, а скорее тишина, которая прозвучала оглушительнее любого грохота. Тихая абсолютная точка. Конец маршрута. Миша сам был онкологом. Вся эта бюрократия для него прошла стремительно и без очередей, как ускоренная запись. Взгляды коллег – не сочувственные, а скорее отстраненные, как будто он уже стал слегка прозрачным. Его друг, нейрохирург, с которым они раньше ловили карасей на озере, теперь разглядывал снимки его мозга, избегая встречи глазами. Он предлагал варианты. Лечение было жестоким и, как отлично знал Миша, почти бесплодным. Он слишком часто видел тех, кто прошел через эту операцию. Они лежали в палатах - существа с чистыми, будто заново выстиранными мыслями, оттягивая неизбежное на несколько лишних шагов. Сделать это с ним могли. Технически. Но дальнейшее будущее было огромной белой комнатой, дверь в которую он боялся приоткрывать даже в мыслях. И он отказался. Поставил подпись на официальном бланке – четкий автограф, который был тише шепота и громче любого крика. Собственноручно закрыл крышку своего гроба. И тогда его осенила мысль — надо бы наконец пожить. Не существовать, не функционировать, а именно пожить. Оказалось, что настоящей-то жизни, той, что смакуют в кино и книгах, у него и не было. Сплошной конвейер: учеба, экзамены, смены, снова учеба, потом работа. Он никогда не танцевал до утра на вечеринках. Никогда не пробовал тот самый идеальный стейк, который советовали коллеги — только собственные кулинарные опыты, немного пересушенные, немного безвкусные, как будто приготовленные руками призрака. Никогда не позволял себе случайных половых связей — только строгие обреченные отношения, которые тихо умирали на его глазах И он решил — нужно попробовать всё и сразу. Как в том голливудском фильме, где герою диагностируют скорую смерть, и он с блеском в глазах ныряет в омут запретных удовольствий, чтобы в финале узнать о досадной ошибке в диагнозе. Миша, конечно, знал — его финал переписыванию не подлежит. Но сам принцип показался ему вдруг ужасно заманчивым. Первым пунктом в этом абсурдном списке значилось «преступление». Не преступление даже — так, легкое хулиганство, детская шалость, чтобы пощекотать нервы. Он долго бродил между стеллажами супермаркета, размышляя, что же стащить. Важно было выбрать предмет с правильным весом — не слишком дорогой, чтобы не сесть в тюрьму и не растратить остатки жизни на допросы, но и достаточно ценный, чтобы охранник все же за ним погнался. В конце концов, его дрожащие пальцы зажали в кармане пальто одну-единственную шоколадную конфету. С нугой и фундуком. Она была невероятно вкусной — это он понял сразу, едва раздавил обертку в кармане. И абсурдно дорогой, если считать цену за килограмм. Озираясь по сторонам, как герой дешевого триллера, Миша без покупок направился к выходу. Сердце колотилось где-то в районе горла. Но охранник у двери - человек с лицом, выражавшим лишь хроническую скуку вселенной, даже не отвел на него взгляд. И в этой безразличной тишине родилось новое, щемящее чувство — обида. Даже в этом маленьком бунте он оказался никем. Поэтому он развернулся и подошел к охраннику. — Вы за мной не погонитесь? — спросил Миша невероятно честно глядя на охранника. В его голосе прозвучала жалобная нота, которую он сам тут же возненавидел. Охранник уставше поднял на него глаза. — А зачем гнаться-то? — Ну, я же вор, — честно признался Миша, мысленно отвесив себе подзатыльник. Воры, дурак, так не делают. Они лгут, отрицают, убегают. — И что украл? Стыдливо оглянувшись, Миша показал смятую конфету в кармане, уже приготовившись к погоне. Он жаждал того самого адреналина — горького, металлического привкуса страха и нарушения правил. — Слушай, съешь свою конфету и иди, — устало махнул рукой охранник. — Возьми еще одну, если очень хочется. Только свали. Миша вышел на улицу. Вечерний ветер играл оберткой у его ног. Сладкий привкус нуги смешался со вкусом тотального оглушительного провала. Он даже в краже сумел налажать. Вселенная, казалось, не принимала его всерьез даже в роли мелкого воришки, будто намекая, что его удел — тихо и незаметно исчезнуть, не оставив даже царапины на миропорядке. Следующим в списке его нелепого бунта значилась порча городского имущества. Для храбрости он купил банку дешевого пива у ларька и опрокинул ее залпом. И, конечно, моментально от неё окосел. Именно в этом состоянии — ущербном, шатком — он присел на парковую скамейку и принялся выцарапывать на ее деревянной поверхности ключами ёмкое ругательство. Хотелось оставить хоть маленькую царапину на лице этого равнодушного города, след своего бунта, который переживет его самого. Но не вышло и этого. Получилось кривое, обрывочное «Пизд…», которое он не успел закончить, потому что в отдалении послышались шаги. И Миша, позорно шмыгнув в кусты, сбежал, как испуганный школьник. Потом были другие попытки. Он отправился в дорогой ресторан за тем самым идеальным стейком, о котором столько слышал. Вместо гастрономического откровения получил жестокое расстройство желудка, которое приковало его к унитазу на двое суток. Еще пара драгоценных дней растворилась в канализации. Во всех смыслах. Затем он решил, что настал час откровений. Набрал длинное сообщение своей первой и единственной любви — парню с параллельного потока в институте. Вылил туда всё: о болезни, о затаенных чувствах, о горьком сожалении, о неслучившемся. А потом, с холодным ужасом, наблюдал, как его собственный дрожащий палец нажал не на то имя в списке контактов. Сообщение улетело его заведующему отделением. Ответ пришел быстро, сухо и с убийственной корректностью: «Уважаемый Михаил Сергеевич. Примите мои искренние соболезнования в связи с вашим диагнозом. Коллектив клиники готов оказать вам любую профессиональную помощь. Что касается ваших чувств - вынужден вежливо от них отказаться. Всего наилучшего». Миша, пылая таким стыдом, будто его выставили голым на площади, понял, что дорога в больницу для него теперь закрыта навсегда. Смирившись с тем, что он, вероятно, самый неудачливый бунтарь и грешник в истории человечества, Миша решил попробовать последнее — случайный секс. Случайный, мимолетный, без обязательств и последствий. А потом, с чувством выполненного долга, он собирался съездить к родителям в деревню. Подышать воздухом, пахнущим прелой листвой и дымом, перед тем как навсегда выдохнуть. Эти мысли привели его в ночной клуб, где в тот вечер царила особая атмосфера. У входа курили и смеялись красивые люди в блестящей обтягивающей одежде, похожие на экзотических птиц. Миша, в своей поношенной толстовке и с лицом человека, только что вернувшегося с поля боя, чувствовал себя незваным гостем на этом пире. Он был призраком, забредшим на чужой праздник жизни. Внутри было душно и громко. Воздух был густым коктейлем из духов, пота и звуковых волн. Миша просидел у барной стойки несколько часов, бесцельно помешивая трубочкой давно выдохшуюся колу, не решаясь ни с кем заговорить. В конце концов, он махнул на все рукой и заказал виски. Один глоток — и знакомое мутное тепло разлилось по жилам, снова сделав мир мягче и дальше. Именно тогда к нему подсел мужчина. Выглядел немного старше, но аккуратная, тщательно подстриженная бородка придавала его лицу солидность, которой так не хватало самому Мише. Он улыбнулся, и в его глазах не было того хищного, оценивающего блеска, который Миша подсознательно ожидал увидеть. Скорее — тихая, усталая любопытность, будто он читал интересную, но немного грустную книгу. — Ты какой-то тухлый, — прокричал ему мужчина почти в ухо, перекрывая какофонию басов. Его дыхание было влажным и теплым, пахло дорогим виски и чем-то простым, человеческим. — Здесь так не принято. Здесь надо отрываться. Миша лишь печально улыбнулся и развел руками, будто показывая пустоту вокруг себя. Жест говорил сам за себя: вот оно, всё мое веселье. Ничего нет. Незнакомец щелкнул пальцами, привлекая внимание бармена, и заказал что-то сложное и многослойное. Выпил шот одним точным движением. — Ты здесь уже жопу отсидел, — снова крикнул он, его голос уже немного охрип. — Пойдем, подышим. А то тут с ума сойти можно. И Миша не стал сопротивляться. Ноги действительно затекли, а внутри поднималась такая черная тоска, что даже грохот музыки не мог ее пробить. Возможно, холодный воздух прочистит голову. На улице было тихо и пустынно после клубного ада. Незнакомец достал пачку сигарет, щелкнул зажигалкой, и в темноте вспыхнуло маленькое оранжевое пламя. — Так зачем приперся-то? — спросил он уже обычным, чуть хрипловатым голосом, выпуская струйку дыма. — Сидишь как на собственном поминках. Миша прислонился спиной к холодной, вибрирующей от музыки стене и тяжело вздохнул. Решил, что врать уже нет никакого смысла. — Потрахаться хочу, — выдавил он напрямую. Эти грубые чужие слова прозвучали в тишине как нелепое заклинание. — Просто так. С первым встречным. Мужчина медленно, оценивающе оглядел его с ног до головы, будто изучал необычный экземпляр. — Совсем с первым встречным? — уточнил он, затягиваясь. В его глазах мелькнула не то жалость, не то любопытство. — Совсем, — кивнул Миша, чувствуя, как его собственное признание обжигает изнутри. — Ну что ж, — мужчина бросил окурок под ноги, не целясь в урну. — Тогда пошли. Он ухватил Мишу за руку, и потянул за собой в темный зев ближайшей подворотни. Действие было быстрым, лишенным нежности, но и без особой агрессии. Миша, спотыкаясь, последовал за ним в еще более плотную темноту, где пахло мочой, старым кирпичом и сыростью. Его сердце колотилось уже не от страха или желания, а от леденящего осознания происходящего. В подворотне пахло холодным камнем, мокрым асфальтом и чем-то кислым. Темнота была не абсолютной — где-то вверху тускло светил уличный фонарь, отбрасывая на стены искаженные тени. — Ну, снимай штаны, — хрипло бросил незнакомец. Его голос прозвучал глухо и безэмоционально, как чтение инструкции. — Че встал? — Прямо… здесь? — Миша машинально оглянулся. Вокруг ни души, только мусорные баки и граффити на стенах, но внутри всё сжалось от первобытного страха. Это была не та опасность, которой он жаждал. Это была просто грязь. — А что ты хотел, люкс с видом на парк? — мужчина уже расстегивал пряжку ремня. Металл звякнул — короткий холодный звук, разрезавший тишину. Миша не успел ничего сказать, как его грубо развернули лицом к стене. Шершавая облупившаяся штукатурка вжалась в щеку. Сверху навалился вес, от которого перехватило дыхание. Руки с силой впились в его бедра, спуская брюки. Щетина бороды царапала шею — жесткие, быстрые касания, больше похожие на трение наждачной бумаги, чем на поцелуи. Миша закрыл глаза. Он думал, что это будет иначе. Что будет хоть капля страсти, хоть искра азарта, а не вот это — механический, почти клинический акт отчаяния в грязной подворотне. Но какая теперь разница? Он сам хотел, сам пришел сюда. Теперь оставалось только не шевелиться и ждать. Он не сопротивлялся, когда грубые ладони сжимали его тело, будто проверяя товар на рынке. Дыхание мужчины было тяжелым и горячим у него за спиной. Где-то вдали проехала машина, луч фар на мгновение скользнул по кирпичной кладке и погас. Миша смотрел в темноту перед собой и думал, что, наверное, это и есть та самая метафора его жизни — короткая, нелепая, лишенная всякого смысла близость с холодной стеной. — А ты точно уверен, что хочешь? — голос мужчины прорезал мрак, став вдруг ближе, тише, почти интимным, несмотря на грубость обстоятельств. Его пальцы, холодные и уверенные, уже были там, откуда отступить было невозможно — А то молчишь, как на допросе. Не очень-то убедительно. Миша, наверное, уже не хотел. Во рту стоял вкус пыли и разочарования, а внутри всё сжималось в холодный, плотный комок. Но мысль о том, чтобы остановить это сейчас, признать провал еще одного жалкого эксперимента, казалась невыносимой. Это была последняя строчка в его списке, и ее нужно было прочеркнуть до конца. — Да, — выдохнул он. Голос его сорвался на шепот. — Продолжай. Проникновение было резким, болезненным, лишенным какой бы то ни было прелюдии или нежности. Миша замер, вжавшись в холодную стену. Каждый толчок отдавался тупой, унизительной болью где-то глубоко внутри. Он тяжело дышал, и воздух выходил из его легких короткими сдавленными вздохами — не стонами страсти, а скорее звуками человека, которого медленно душат. Щека истиралась о шершавую штукатурку, и он чувствовал, как на коже остается липкая пыль. Это было не просто так себе. Это было хуже, чем он мог себе представить. Хуже физической боли была полная оглушающая опустошенность. Никакого просветления, никакого запретного катарсиса — только пошлое несовпадение ожидания и реальности. Он думал коснуться дна, а провалился в какую-то сырую субстанцию, где даже дна не было. Музыка из клуба доносилась сюда приглушенным, искаженным гулом, как насмешка. — Тебе хоть нравится? — пробормотал незнакомец куда-то в его висок. В голосе его, сквозь хрипоту, проступила странная, почти бережная нота. Он замер на мгновение, и это затишье в гуле подворотни показалось оглушительным. — Да, — выдавил Миша тем же безжизненным, хриплым тоном. — Продолжай. Но мужчина не продолжил. Он резко вышел, развернул Мишу к себе и прижал его спиной к стене. Его поцелуй был неожиданным, отрывистым, влажным — не любовным, а каким-то исследующим. Шершавые ладони скользнули по его телу, под футболкой с грубой, почти неумелой нежностью. Миша, в ответ, робко обнял его за шею, ощущая под пальцами жесткие, короткие волосы. Голова кружилась. Где-то на затворках сознания пронеслись вопросы. Что я делаю? Может, это уже не я? Может, опухоль уже решает вперед меня? — Славный ты мышонок, — бормотал незнакомец, его бородка щекотала шею. — Тихий такой, только пищишь иногда. А сам же так хотел. — Я и сейчас хочу, — вдруг сказал Миша увереннее. В голосе его впервые зазвучала слабая, но живая искра. И он сам удивился этому. Сквозь слои стыда, боли и нелепости начало пробиваться тупое животное возбуждение. Оно было примитивным, но оно было. Оно заставляло кровь стучать в висках и отодвигало весь мир в мутную даль. Незнакомец прижал его к стене еще сильнее, повернув спиной к себе. Одной сильной рукой он подхватил Мишу под бедро, приподнимая. — Ногу выше, мышонок, — прошептал он уже почти нежно. — Расслабься. Когда всё кончилось, Миша стоял сгорбившись и тупо вытирал рукой испачканное белье. Мужчина протянул ему пачку бумажных салфеток — мятую, но чистую. В этом жесте, обыденном до абсурда, и накрыла Мишу полная, оглушающая волна осознания. Он, Михаил Сергеевич, кандидат наук, человек, читавший лекции в полных аудиториях, только что позволил трахнуть себя незнакомому мужику в грязной подворотне. Его жизнь не просто съехала с рельс — она упала с обрыва и разбилась о самое дно, причем это дно оказалось липким и пахло мочой. Ирония судьбы была настолько жестокой, что ее можно было бы счесть за дурацкий сценарий, если бы не дрожь в коленях и тупая сосущая боль внутри. — Сколько с меня? — спросил незнакомец, доставая из кармана пачку сигарет. Его голос был спокойным, как будто он только что купил пачку чипсов, а не использовал чье-то тело. — С тебя? — переспросил Миша, застегивая пряжку ремня. Единственным желанием сейчас было раствориться в темноте, исчезнуть, как сон. — За услуги. Сколько ты берешь? И тогда понимание ударило, как пощечина. Его приняли за шлюху. За того, кто стоит здесь специально, ждет клиентов. Стыд, жгучий и унизительный, хлынул новой волной, окрасив шею и щеки густой краской. Он открыл рот, чтобы выкрикнуть что-то яростное, оскорбительное, но слова застряли в горле. А какая, в сущности, разница? Он сам, своим желанием, своей нелепой попыткой «попробовать все», выстроил всё это. Он сам сыграл эту роль. Разве что-то теперь может быть еще более унизительным? — Сегодня… бесплатно, — буркнул он, отводя взгляд в темноту, уже отворачиваясь, чтобы уйти. Голос его был плоским, лишенным интонаций. — У меня сегодня день рождения. Акция. И, не дожидаясь ответа, он зашагал прочь, спотыкаясь о неровности асфальта. Его тень, длинная и корявая, плясала перед ним в свете одинокого фонаря, будто насмешливо показывая путь домой. Дома он заперся в ванной и погрузился в воду, почти обжигающе горячую. Оттирал кожу мочалкой до красноты, будто пытаясь счистить не только запах чужака, а сам этот вечер. Стирал в раковине одежду, с иррациональным ужасом наблюдая, как мыльная вода смывает пятна — вещественные доказательства его падения. Что я мог подцепить? — билась в висках мысль. Потом накатывало странное, ледяное спокойствие. Вряд ли в мире найдется что-то хуже той тихой бомбы, что уже тикает у него в черепе. Вряд ли он даже успеет дожить до первых симптомов чего-то нового. Какая теперь, в сущности, разница? Какая осторожность. Лежа в остывающей воде, он думал обо всем содеянном. О скамейке с недописанным ругательством, о смс заведующему, о стейке, что вышел боком в самом прямом смысле. Мысли были тяжелыми и вязкими. Но он продолжал думать. О том, о чем жалел — было слишком много. О том, чего уже никогда не сделает — еще больше. Горький комок подкатывал к горлу, вызывая тошноту. И сквозь весь этот мрак пробивалось одно ясное, нестерпимо острое осознание: он хочет жить. Просто жить. Но не может. Его линия, отмерянная кем-то свыше, оказалась дико, несправедливо короткой — и ее не продлить ни бунтом, ни пьянством, ни прикосновениями незнакомцев в грязных подворотнях. Горечь от этого знания была тотальной. Ее не могла смыть даже эта горячая вода.