Последние доверие

Мотоцикл рокотом ворвался в тишину спального района, словно пытаясь заглушить то, что прозвучало среди могильных плит. Вика держалась за Даниэля, но не из страха теперь, а потому что чувствовала — он вот-вот разлетится на осколки, и какая-то часть ее, против всякой логики, хотела удержать их вместе. Он был холодным и неподвижным перед рулем, весь сжатый в тугую пружину молчания. Они вернулись в дом. Тишина внутри была густой, успокаивающей после воя ветра в ушах. Свет в гостиной был приглушен, из комнаты Себастьяна и Томуры доносился ровный, мирный храп — знак, что их бурная ночная вылазка осталась незамеченной. Даниэль, не глядя на нее, бросил ключи на тумбу в прихожей и направился к лестнице. Его движения были механическими, будто он возвращался с другой планеты, а не с кладбища. — Даниэль, — тихо позвала она, останавливаясь у подножия лестницы. Он замер на третьей ступеньке, не оборачиваясь. — Спокойной ночи, — выдавил он и быстро пошел наверх. Вика не стала преследовать. Слова, которые он обронил у могилы, все еще гудели в ее ушах, тяжелые и острые, как галька. «Смертный приговор». «Щит». «Не переживу». Она медленно поднялась в свою комнату, но спать не могла. Картинки мелькали перед глазами: его окаменевшее лицо при свете луны, дрожь в его голосе, когда он говорил о деде, и та ледяная решимость, с которой он отгораживался от нее сейчас. Это было не отторжение из-за нее. Это был панический страх самого себя, своей способности чувствовать. Прошло, наверное, полчаса. Тишина в доме была абсолютной, но Вика чувствовала, как она вибрирует от невысказанного. Она вышла из комнаты, намереваясь спуститься за водой, и заметила слабый оранжевый отсвет из гостиной — не от лампы, а от уличного фонаря, падающий с балкона. Балконная дверь была приоткрыта, и оттуда, сквозь щель, доносился едва уловимый запах дыма и… тихое, монотонное напевание. Мелодия, прерываемая паузами, словно человек подбирал слова. Сердце у Вики екнуло. Она знала, что делать этого не стоит. Что нужно дать ему пространство, уйти, спрятаться за свою собственную стену. Но ноги сами понесли ее вперед. Она осторожно отодвинула тяжелую портьеру и вышла на прохладный балкон. Даниэль стоял, опершись на перила, спиной к двери. В протянутой руке тлела самокрутка, от которой тянулся тонкий, пряный дымок, непохожий на табачный. Он не курил, а просто держал ее, наблюдая, как пепел осыпается в ночь. И тихо, почти беззвучно, напевал себе под нос обрывки фраз на каком-то вымышленном языке, полном рычащих согласных и протяжных гласных. Это была не песня, а ее скелет — мелодия без слов, но с такой глубокой, тоскливой нотой, что у Вики перехватило дыхание. Она не думала. Просто сделала два шага и обняла его сзади, прижавшись щекой к его лопатке. Он вздрогнул так сильно, что чуть не выронил самокрутку, все его тело мгновенно напряглось, как у зверя, готового к прыжку. — Вика? — его голос прозвучал хрипло от неожиданности и дыма. Она не отпускала. Просто стояла, чувствуя под ладонями жесткую ткань его футболки и напряжение каждой мышцы. — Как ты нашла силы подойти? — прошептала она в его спину, не обращаясь конкретно к нему. — После всего, что рассказал. Как ты можешь стоять здесь и напевать, а не… не разваливаться? Он медленно выдохнул, и напряжение в его плечах чуть спало, но не исчезло. — А что еще делать? — ответил он с горькой усмешкой в голосе. — Рухнуть на пол и выть? Это не вернет его. И не сотрет память. — Но это… нормально. Чувствовать боль. — Я и так чувствую. Каждый день. Музыка — это просто… еще один способ это чувствовать. Более контролируемый. Он сделал последнюю затяжку и потушил окурок о перила, бросив его в пустую банку из-под кофе, стоявшую в углу. — Что ты здесь делаешь? — спросил он, наконец, не оборачиваясь. — Я же все сказал. Стена возведена. Предупредительные выстрелы произведены. — Я не собираюсь штурмовать твои стены, Даниэль, — тихо сказала она, наконец ослабляя объятие, но не отходя. — Я просто… услышала музыку. Что это было? Та самая песня, которую ты никак не мог дописать? Он наконец повернулся к ней, облокотившись на перила. В свете фонаря его лицо казалось изможденным, тени под глазами — еще глубже. Но в его взгляде не было прежнего льда. Была усталость и какое-то смущенное любопытство. — Да. Обрывки. Не могу слова подобрать. Только музыку. И какие-то псевдо-слова, чтобы заполнить пустоту. — Напой, — попросила она просто. — Тот кусочек, что был сейчас. Он смотрел на нее долгим, оценивающим взглядом, словно решая, стоит ли впускать ее даже на эту территорию. Потом вздохнул, откинул голову назад, глядя в звездное небо, и запел. Тихо, без всякого пафоса, почти говоря нараспев. Мелодия была простой, построенной на повторяющемся, гипнотическом гитарном рифе, который он, видимо, представлял себе. Но голос… Его голос, низкий, с легкой хрипотцой от дыма и эмоций, превращал эту простоту во что-то душераздирающее. Он пел на том самом бессмысленном языке, но чувства сквозили в каждом звуке: тоска по утраченному, гнев на предательство, щемящая, невысказанная боль одиночества и страх перед этим одиночеством. Это была не песня, а крик души, облаченный в красоту. Вика замерла. Она слышала, как он бренчал на гитаре в гараже, слышала отрывистые строчки, которые он иногда выкрикивал в сердцах. Но это… это было на другом уровне. Это было гениально в своей сырой, неприкрытой искренности. Ее глаза наполнились слезами, и она даже не пыталась их сдержать. Он закончил, оборвав мелодию на высокой, незавершенной ноте, и опустил голову, избегая ее взгляда, смущенный этой внезапной откровенностью. — Ну? Говори. Ужасно, да? Слишком депрессивно, — пробормотал он, защищаясь привычной колкостью. — Это… невероятно, — выдохнула она, и голос ее дрогнул. — Даниэль, это… это превосходно. Это так честно, что больно слушать. Он резко посмотрел на нее, ища в ее лице насмешку или преувеличение. Увидел только искреннее потрясение и влажные глаза. Что-то в его защитной броне дрогнуло. — Просто наброски, — отмахнулся он, но в голосе уже не было прежней уверенности. — Из таких набросков рождаются шедевры, — сказала она твердо. — Ты должен это закончить. Не для кого-то. Для него. Для деда. Имя «дед» снова повисло в воздухе, но на этот раз без той разрушительной силы. Оно звучало как ключ, а не как приговор. Они стояли молча несколько минут, слушая, как где-то вдалеке лает собака и шуршат листья под легким ветерком. Ночь обволакивала их, делая разговор на балконе похожим на существование в отдельной, оторванной от реальности капсуле. — Я обдумала то, что ты сказал, — начала Вика, глядя не на него, а на темный контур сада. — И я понимаю. По-настоящему понимаю. Ты боишься, что привязанность ведет к потере. Или к предательству. Он лишь кивнул, не в силах отрицать. — И я не буду пытаться эту привязанность вызвать, — продолжила она, и теперь ее голос обрел твердость. Она повернулась к нему. — Я не влюблена в тебя, Даниэль. Честно. Ты сложный, колючий, вспыльчивый и часто невыносимый. Но… — она запнулась, ища слова. — Но ты стал чем-то вроде… знакомого берега. Точкой отсчета в этом доме. И после той ночи с Гусевым… ты стал тем, кому я могу доверить спину. В прямом смысле. И это дорогого стоит. Он слушал, не шевелясь, его лицо было маской, но глаза внимательно следили за каждым ее движением. — Мне не нужна от тебя любовь, — сказала она предельно четко. — Мне даже не нужна дружба в классическом понимании. У меня есть друзья. У тебя, думаю, есть Себастьян. И этого хватает. Мне нужно… перемирие следующего уровня. Союз. Договор. — Договор? — нахмурился он. — Да. Мы живем в одном доме. У нас общие… ну, Себастьян и Томура, по крайней мере. Мы можем поддерживать друг друга. Ты — своей музыкой и своей готовностью отгрызть кому-то глотку при необходимости. Я — своей аккуратностью, своими чертежами и тем, что могу выслушать, не давая дурацких советов. Мы можем быть рядом. Без требований. Без ожиданий. Просто… два одиноких корабля, идущих параллельным курсом. Иногда — чтобы прикрыть друг друга от шторма. Иногда — чтобы просто знать, что в радиусе видимости есть еще кто-то. Она сделала паузу, дав ему переварить. — И главный пункт договора, — сказала она, глядя ему прямо в глаза, и в ее взгляде загорелась решимость, — мы не влюбляемся друг в друга. Никогда. Мы сознательно и всеми силами избегаем этого. Мы ценим то, что есть: безопасность, понимание, поддержку. Но не позволяем этому перерасти во что-то, что может… все разрушить. Как у тебя. Как, наверное, могло бы быть и у меня с кем-то. Мы оберегаем то, что строим. От внешних угроз. И от внутренних тоже. Даниэль смотрел на нее, и в его глазах мелькали самые разные эмоции: недоверие, надежда, страх, и какое-то глубинное, усталое облегчение. — Это звучит безумно сложно, — наконец произнес он хрипло. — Как удержать баланс? — Мы уже держим, — парировала Вика. — Последние недели. Просто не осознавали правил. Теперь правила есть. Мы знаем, где проходит граница. Мы не переступаем ее. Ты защищаешь свои раны. Я уважаю эту защиту. А взамен… ты перестаешь делать из меня призрака. Ты позволяешь мне быть рядом. На твоих условиях. На расстоянии вытянутой руки, но не ближе. Он медленно выдохнул, и на его губах дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. — Договор, а? Союз двух одиноких крепостей. — Именно. С взаимным правом на нейтралитет, но с обязательством о взаимопомощи при нападении третьих сторон. — Гусев попадает под эту статью? — спросил он, и в его голосе впервые за этот вечер прозвучал знакомый, почти что озорной оттенок. — Пункт 1а: Защита от мразей, — кивнула Вика, и ее губы тоже растянулись в улыбке. — Ты отлично с ним справился. — А если… если одна из крепостей все-таки даст слабину? — спросил он уже серьезно, снова прячась за маску осторожности. — Тогда вторая крепость напомнит о договоре, — твердо сказала она. — Вежливо, но настойчиво. Мы не станем врагами из-за этого. Мы просто… отойдем на безопасную дистанцию, пока укрепления не будут отремонтированы. Он долго смотрел на нее, словно пытаясь прочитать все скрытые мотивы, все возможные ловушки. Но видел только ту же усталость от одиночных битв, ту же потребность в тихой гавани без обязательств, что была и у него. — Ладно, — наконец сказал он, протягивая руку. — Заключаем. На нейтральной полосе. Без флагов и гимнов. Она посмотрела на его протянутую руку, на содранные костяшки, уже почти зажившие, и положила свою ладонь поверх его. Его рука была крупной, теплой и шершавой. Ее — тонкой, прохладной и удивительно мягкой. Рукопожатие было крепким, деловым, но в нем чувствовалось что-то большее — торжественное обещание. — Договорились, — сказала она. — Договорились, — эхом отозвался он. Они еще немного постояли на балконе, но теперь тишина между ними была не напряженной, а мирной. Комфортной. Он снова завел речь о своем проекте — о том, что песня, которую он напел, должна быть о деде, но он не может найти слов, достойных его памяти. Она слушала, задавала вопросы не о чувствах, а о технике: «А если попробовать другой размер?», «А эта нота — она здесь как воспоминание, которое режет?». И он отвечал, увлекаясь, забывая о страхе. Они говорили как два ремесленника, обсуждающих сложную работу. Потом она зевнула, и он сразу отступил. — Иди спать, соседка. Завтра у тебя, наверное, чертежи. — А у тебя — поиск рифмы к слову «вечность», — парировала она. — Сомнительное удовольствие, — он фыркнул, но улыбка уже не сходила с его губ. Настоящая, не кривая. Она ушла первой. В дверном проеме обернулась. — Даниэль? — М-м? — Спасибо. За песню. И… за доверие. Он кивнул, и в его глазах теплился огонек, которого она давно не видела — не ярости, не боли, а простого человеческого тепла. — Спокойной ночи, Вика. --- С этого вечера в доме установился новый, странный и удивительно прочный порядок. Они назвали его «Пактом о ненападении и взаимопомощи», иногда в шутку — «Женевской конвенцией для двух упрямцев». На практике это выглядело так: Они завтракали вместе, если оба были на кухне. Обсуждали новости, планы на день. Без сарказма, но и без излишней сердечности. Как коллеги на работе. Даниэль больше не игнорировал ее. Он замечал. Если она засиживалась за чертежами, он мог бросить на ходу: «Не сожги глаза, электричество дорожает». Или поставить рядом чашку кофе, когда она, увлеченная, не замечала, что он уже поставил чайник. Без комментариев. Она, в свою очередь, перестала пытаться «разговорить» его. Если он был мрачен и замкнут, она просто оставляла его в покое, занимаясь своими делами. Но если он сам начинал говорить — о музыке, о раздражающем преподавателе, о глупом законе для байкеров — она слушала внимательно, давая дельные, краткие комментарии. Они стали своеобразной системой раннего предупреждения друг для друга. Вика, вернувшись из колледжа, могла сказать: «Твою группу «Хаос» сегодня хвалил новый лектор по культурологии. Кажется, он фанат». Даниэль, услышав от кого-то разговоры о Вике, мог бросить ей за ужином: «Этого Андрея с твоего потока видел в баре с подозрительной компанией. Держись от него подальше». Однажды у Вики сломался ноутбук прямо перед сдачей важного проекта. Она, бледная от паники, молча возилась с ним на кухне в два часа ночи. Даниэль, услышав стук клавиш и тихое ругательство, спустился вниз. Не сказав ни слова, он взял у нее из рук ноутбук, унес в свою мастерскую и через час вернул его с временно работающей системой и сброшенными на флешку файлами. — Здесь криво, но работать будет до утра, — сказал он. — А завтра поедем к моему знакомому, починит. — Сколько я тебе должна? — спросила она, все еще в шоке. — Ничего. Пункт 3б договора: Техническая поддержка в критических ситуациях. Она рассмеялась, и он, к собственному удивлению, тоже. Он стал показывать ей свои новые песни. Не все, а те, что считал «законченными на 80%». Она стала его первым и самым жестким критиком. Не говорила «мне нравится», а спрашивала: «А этот переход не слишком резкий?», «А здесь слова не противоречат мелодии?», «Этот припев — он о деде или уже о чем-то другом?». И он ценил это больше любой похвалы. С ней он мог быть художником, а не раненым зверем. Она видела в нем творца, а не проблему. Они даже начали иногда вместе что-то делать. Не «вместе» в романтическом смысле, а просто в одном пространстве. Он мог сидеть в гостиной с гитарой, подбирая аккорды, а она — на другом диване, рисуя эскизы. Тишина наполнялась мирными, творческими звуками. Иногда он играл что-то, и она, не отрываясь от работы, говорила: «Здесь мажорную септиму добавь». И он пробовал, и получалось идеально. Они были как два шестеренки в одном механизме, которые, наконец, нашли свой ритм и перестали сталкиваться. Себастьян и Томура наблюдали за этой трансформацией с облегчением и легким недоумением. — Они что, стали друзьями? — спросил как-то Себастьян Томуру, наблюдая, как Вика и Даниэль спорят на кухне о достоинствах разных архитектурных стилей, при этом он моет посуду, а она вытирает. — Что-то более странное и более прочное, чем дружба, — улыбнулась Томура. — Они стали… союзниками. И, кажется, заключили какой-то тайный договор. Я вижу это по их глазам. Нет напряжения. Есть… уважение. И границы. — Границы? — нахмурился Себастьян. — Да. Они стоят друг к другу близко, но не прикасаются. И в этом есть своя красота. Своя безопасность. Прошел месяц. Потом два. Их «договор» работал безупречно. Даниэль стал спокойнее. Реже взрывался. Чаще улыбался — той самой короткой, кривой улыбкой, которая теперь появлялась все чаще. Он закончил ту самую песню про деда. Назвал ее «Каменный цветок» (дед любил сказки Бажова). И когда он впервые сыграл ее полностью — Вике, Себастьяну и Томуре в гостиной — в конце все сидели в тишине, а у Томуры на глазах блестели слезы. Вика тоже расцвела. Она стала увереннее, меньше грызла ногти перед защитами. Ее проекты стали смелее, как будто знание, что у нее есть надежный тыл, позволяло ей рисковать. Она даже как-то в шутку сказала Даниэлю: «Твое вечное брюзжание научило меня отстаивать свои идеи перед любыми хамами». Они стали важной частью жизни друг друга. Но всегда держали дистанцию. Никаких случайных прикосновений. Никаких долгих взглядов. Никаких разговоров о чувствах. Если тема заходила о любви или отношениях, один из них немедленно менял тему. Это было правилом. Их связь была чистой, ясной и безопасной. И это было именно то, что им обоим было нужно. Но однажды все пошатнулось. Вика получила приглашение на престижный архитектурный конкурс в другом городе. Это был шанс всей жизни. Но участие означало недельную поездку, сложную подготовку и огромный стресс. Она была на седьмом небе, но и в панике. Даниэль, увидев ее лихорадочно собирающей портфолио, просто спросил: — Когда вылет? — Через три дня. И я ничего не готова! Мне нужно… — Собирай чертежи, — перебил он. — Я беру на себя билеты, бронь отеля и логистику. Ты занимаешься творчеством. Я — всем остальным. Она хотела отказаться, сказать, что справится сама, но увидела в его глазах не снисхождение, а ту же деловую решимость, с которой он брался за организацию концертов своей группы. Это была помощь союзника, а не покровительство. — Ладно,— согласилась она. — Но все расходы — мои. — Обсудим потом, — отмахнулся он. И он действительно все организовал. Безупречно. Она улетела, погруженная в свои мысли и последние правки. Первые дни она присылала в общий чат с домом короткие сообщения: «Приехала, отель норм», «Первый тур прошла», «Жюри смотрит букой». Даниэль отвечал скупо: «Ок», «Молодец», «Не обращай внимания». На третий день конкурса, вечером, он получил от нее сообщение не в общий чат, а лично. Одно слово: «Провалилась». Он тут же позвонил. Она не брала. Он написал: «Звони. Сейчас же». Через пять минут она перезвонила. Ее голос был ровным, слишком ровным, что было страшнее любых рыданий. — Они сказали, что мой проект «недостаточно инновационный», — монотонно сообщила она. — Что это красиво, но… устарело. Выбыла после второго тура. — Где ты? — спросил он, уже вставая и ища ключи от мотоцикла. — В номере. Завтра утренний рейс домой. — Сиди там. Не выходи. Закажи себе ужин в номер. Самый дорогой десерт в меню. — Даниэль, я не… — Это приказ союзника, — перебил он. — Ты проиграла битву, а не войну. Сейчас твоя задача — не развалиться. Заказывай. Я через час буду онлайн, нужно кое-что обсудить по новому треку. Он говорил с ней целый час. Не о конкурсе. О музыке. О глупом поведении Томуры в магазине. О том, что Себастьян снова пытается приготовить гуляш и все гробит. Он болтал всякую ерунду, пока ее голос не перестал быть деревянным, пока она не рассмеялась, комментируя его саркастическое описание новой ультрамодной группы. — Ладно, — наконец сказала она, зевая. — Я заказала торт «Красный бархат». Он огромный. Я его никогда не съем. — Оставь на завтрак. Спокойной ночи, Вика. — Спокойной, Даниэль. И… спасибо. На следующий день он встретил ее в аэропорту. Не с цветами, а с бумажным стаканном ее любимого капучино с двойной пенкой. Увидев ее усталое, но уже не разбитое лицо, он просто кивнул. — Поехали. Дома Томура зажарила целую курицу в твою честь. Говорит, от поражений нужно отъедаться. В машине она молчала, глядя в окно. Потом сказала: — Я так старалась. Я вложила туда всю себя. — Знаю, — сказал он просто. — Поэтому это больно. Но это не конец. Твой проект — он гениален. Просто эти идиоты в жюри слишком глупы, чтобы это увидеть. Ты покажешь его в другом месте. И выиграешь. Она посмотрела на него. Он вел машину, глядя на дорогу, его профиль был суров. — Ты действительно так думаешь? — Я не говорю то, во что не верю, — ответил он, и в его голосе не было и тени сомнения. И она поверила. Потому что это был не пустой комплимент. Это была констатация факта от человека, чье мнение для нее теперь что-то значило. Вернувшись домой, она с головой ушла в работу, чтобы заглушить обиду. Даниэль, в свою очередь, ушел в запись нового альбома. Они виделись реже, но их редкие вечерние чаепития на кухне стали еще ценнее. Они были островками нормальности в море стресса. И вот, спустя неделю после ее возвращения, случилось то, что едва не разрушило их хрупкий договор. Вика, просидев над чертежами 36 часов с небольшими перерывами, наконец закончила полностью переработанный проект. Это была грандиозная, дерзкая работа. И, закончив последнюю линию, она почувствовала не эйфорию, а полное опустошение. Ей было одиноко, холодно и невыносимо грустно от того, что разделить этот момент было не с кем. Вернее, не так. С ним. Но по договору они не делились такими вещами. Это был выход за границы. Она вышла из своей комнаты. В доме было тихо. Себастьян и Томура уехали на выходные. Даниэль, судя по звукам, был в гараже-мастерской. Она подошла к двери. Из-за нее доносилась гитара — та самая, нежная и грустная мелодия из «Каменного цветка». Но играл он ее как-то по-новому, более проникновенно. Она не постучала. Просто вошла. Он сидел на стуле, спиной к двери, гитара на коленях. Он не услышал ее. Он играл, полностью погруженный в музыку, и тихо напевал. И в этом напеве, в наклоне его головы, в дрожании струн под его пальцами, было столько тоски и… любви. Не к ней. К памяти. К музыке. К тому миру, который он создавал в звуках. Но это была такая сильная, чистая эмоция, что у Вики перехватило дыхание. Она стояла и смотрела на его спину, на то, как играют мышцы под футболкой, и вдруг с ужасом осознала, что хочет подойти и обнять его. Не как союзника. Не как друга. А просто как женщина, которая видит красивого, талантливого, глубоко раненого мужчину и хочет дать ему тепло. Эта мысль ударила ее, как обухом по голове. Это было прямое нарушение Договора. Пункт первый и главный. Она резко развернулась, чтобы уйти, но зацепилась ногой за провод от микрофона. Раздался грохот. Музыка оборвалась. Даниэль резко обернулся. — Вика? Ты чего? Она стояла, прижимая к груди портфолио с чертежами, бледная как полотно. — Ничего. Я… закончила проект. Просто хотела… — она запнулась, не зная, что сказать. «Хотела поделиться радостью»? Нет, слишком лично. «Хотела показать»? Слишком близко. Он смотрел на нее, и его взгляд, сначала удивленный, постепенно стал внимательным, изучающим. Он увидел не просто уставшую девушку. Он увидел блеск в ее глазах, который был не от слез усталости, а от чего-то другого. И смущение. Сильное смущение. — Покажи, — сказал он неожиданно мягко, откладывая гитару. — Не надо, это ерунда… — Вика. Покажи. Что-то в его тоне не оставляло выбора. Она медленно подошла, разложила чертежи на его рабочем столе, заваленном проводами и оборудованием. Он встал рядом, начал рассматривать. Молча. Минуту, две. Его лицо было сосредоточенным. — Это… потрясающе, — наконец произнес он, и в его голосе было неподдельное восхищение. — Это в тысячу раз лучше того, что было. Ты переработала фасад? И эту изогнутую линию… это гениально. Похоже на крыло. — Да, — прошептала она, глядя на его профиль, на то, как он водит пальцем по линиям ее чертежа. — Вдохновлялась полетом. Он повернул голову и посмотрел на нее. Они стояли слишком близко. Ближе, чем позволяли правила. Она чувствовала исходящее от него тепло, запах дерева, металла и его одеколона. Видела каждую ресницу, каждую морщинку у глаз. Видела, как его зрачки расширились. — Ты сделала это, — сказал он тихо. — После того провала. Ты не сломалась. Ты стала сильнее. — Благодаря тебе, — вырвалось у нее, и она тут же пожалела. Слишком лично. Слишком… откровенно. Он медленно покачал головой. — Нет. Это ты. Вся ты. Твоя упрямая, негнущаяся воля. Твоя… — он запнулся, и его взгляд упал на ее губы, потом снова поднялся к глазам. И в его взгляде была уже не просто признательность союзника. Была борьба. Та самая, которой они так боялись. Он отступил на шаг. Резко. Как будто обжегшись. — Отличная работа, — сказал он уже официальным тоном, отворачиваясь к своему оборудованию. — Теперь нужно как следует это представить. Надо подумать о визуализации. Он нарушил дистанцию. И он это понял. И теперь восстанавливал границы с почти панической скоростью. И Вика поняла. Она поняла, что не одна испытывает это запретное влечение. Он тоже. И он так же этого боится. Этот осознание было одновременно и сладким, и ужасающим. — Да, — сказала она, тоже отступая, собирая чертежи дрожащими руками. — Я… я пойду. Мне нужно отправить это преподавателю. — Удачи, — бросил он в спину, уже склонившись над микшерным пультом, делая вид, что полностью погружен в настройки. Она вышла, закрыв за собой дверь, и прислонилась к холодной стене в коридоре, пытаясь унять бешеный стук сердца. «Мы не влюбляемся друг в друга. Никогда». Правило было нарушено. Не действием, но чувством. И они оба это знали. Теперь вопрос был в том, удастся ли им отступить назад, на безопасную дистанцию, или этот трещина в их договоре будет только расти, пока не разрушит все, что они так бережно строили.