Seeds of eden

Она была там, в первом ряду, и когда поток холодного воздуха от кондиционера попадал как надо, он мог уловить слабый аромат её духов сквозь затхлость старых церковных скамеек. Он гадал, как запах страха смешается с этим цветочным — что это, лаванда? — когда его руки сомкнутся на её горле, сжимая, сдавливая, сжимая ещё сильнее, пока дыхание не покинет её и он не сможет вобрать её в себя. Оставить её живой, бессмертной, пока жив он сам, сделать частью себя. Но он не стал бы делать это с ней. По крайней мере, пока. Сейчас ему было достаточно просто нежно сжимать её грудь, просовывать пальцы между её ног, а не в зияющую рану в мягкости её податливого тела. Достаточно было просто целовать, а не пожирать её, вгрызаясь языком в её череп через отверстие, оставшееся после моляра — моляра, который стоматолог вырвал у неё, у Джиын… Щёлкает замок на входной двери, через пару секунд раздаётся скрип и обратный скрип — и дверь снова закрывается. Чёрт. Что он вообще пишет? Чон У едва успевает судорожно удалить последние несколько абзацев своего романа, прежде чем Мунджо появляется из-за угла прихожей. — Ты сегодня поздно, — говорит он ровным тоном. — Очередная сложная жертва у стоматолога? Он не заводит светскую беседу. Со склонным к каннибализму серийным убийцей не ведут светских разговоров — даже если тот почему-то к тебе привязался и выражает это, развращая тебя и втягивая в убийства вместе с собой. (Ну. Технически Чон У больше не убивал. Не со времён «Эдема».) Но времени прошло достаточно, чтобы Чон У позволял себе хотя бы иногда признавать существование Мунджо. Когда у того хорошее настроение. Или, по крайней мере, не плохое. И нет, это вовсе не по-домашнему — знать, когда Мунджо обычно возвращается с работы. И не по-домашнему — ждать его возвращения, чтобы подумать об ужине. — Очередная сложная жертва, — отвечает Мунджо с лёгкой улыбкой. — Не совсем стоматологическая. — Не… что? — Чон У захлопывает крышку ноутбука и смотрит на него так, будто это кот, который в семнадцатый раз подряд скинул цветок с полки. — Опять, Мунджо? — У него был роман на стороне, — пожимает плечом Мунджо, словно это всё объясняет. — Я думал о тебе, милый, а он просто оказался не в то время и не в том месте. — И поэтому тебе пришлось его убить. — Конечно, милый. Приступ ярости по отношению к неверному. Не переживай, я позаботился, чтобы не осталось никаких улик. Нас никто не найдёт. — Тц. Я и не говорил, что волнуюсь, — огрызается Чон У. — Что они мне вообще сделают? Мне достаточно сказать, что ты меня похитил. — Как будто я когда-нибудь похитил бы тебя, дорогой, — улыбается Мунджо. — Как будто ты когда-нибудь позволил бы мне это. Он похлопывает Чон У по плечу, посмеиваясь, а Чон У с отвращением стряхивает его руку. Мунджо уже собирается пройти мимо дивана дальше в квартиру — желательно, чтобы принять чёртов душ или что-нибудь ещё, господи, от него же разит кровью, — когда что-то заставляет Чон У снова поднять на него взгляд. Брови хмурятся: он пытается понять, что именно подсказало ему, что что-то не так, что что-то неправильно… И тут Мунджо снова слегка спотыкается, словно зацепился за край ковра или ударился пальцем о ножку дивана, и замирает на долю секунды дольше, чем нужно. Чон У тянется и хватает его за рукав. — Не пытайся, черт возьми, что-то от меня скрыть, Мунджо. Повернись. Мунджо улыбается легко — слишком натянуто. — А. Это пустяки. Но он поворачивается, и вся нижняя левая сторона его рубашки пропитана красным. Глаза Чон У на мгновение расширяются, прежде чем он успевает придать лицу выражение не столько тревожное, сколько «серьёзно?». — Пустяки, значит, — говорит он и отпускает рукав Мунджо. Мунджо снова пожимает плечами, и теперь Чон У замечает, что двигает он только тем плечом, которое находится по другую сторону от — какой бы чертовой это ни была рана. — В больницу ехать не нужно, милый. Просто прижму, и через пару дней буду как новенький. Кровь всё ещё свежая. И её становится больше. Чон У смотрит на это несколько секунд, потом бросает на Мунджо ещё один сердитый взгляд и встаёт, чтобы отнести ноутбук на стол у стены. — Снимай пиджак и ложись. Я не позволю тебе истечь кровью на этом ковре, потому что тогда я тебя убью за то, что ты его испортил. — Хм. А может, мне бы это понравилось, — задумчиво тянет Мунджо, следя за Чон У взглядом. Но он всё же медленно снимает пиджак и кладёт его на спинку дивана. — Как бы ты меня убил, милый, перерезал бы мне горло снова. Постарайся на этот раз не промахнуться. Я могу показать, куда бить. Чон У шипит: — Ты вообще не о том думаешь, идиот. Ложись и расстегни рубашку, чтобы я видел, что с тобой не так. — Значит, ты всё-таки не убьёшь меня, если я истеку кровью на диване? — Нет. Ты его покупал. Ковёр — мой. А теперь ложись, я сказал. Мунджо подчиняется, всё с той же дурацкой улыбкой на дурацком лице. Это бесит. Ещё больше бесит то, что рана, кажется, его совсем не беспокоит: он спокойно выдерживает взгляд Чон У, пока опускается на диван, пока тянется к пуговицам и расстёгивает рубашку, разводя полы в стороны — словно раздевается, словно это что-то вроде прелюдии. Чон У щурится, разглядывая рану: аккуратный, тонкий порез длиной около трёх дюймов чуть левее пупка, из краёв которого ровно сочится кровь. Колото-резаная рана. — Ты меня лечишь, милый? — тихо мурлычет Мунджо. — Я могу показать тебе, как. Асептика, швы, всё. Я всё это знаю. — Я должен дать тебе заработать инфекцию за то, что ты настолько туп, что позволил себя пырнуть, — бурчит Чон У. — Как ты вообще умудрился… впрочем, неважно. Где чёртовы марлевые салфетки? Мунджо смеётся; от движения из раны вырывается новая струйка крови. — В шкафу рядом с ванной, милый, разве ты не помнишь? На третьей полке должна быть коробка со всем необходимым. Словно он готовился к такому на регулярной основе. Он что, ожидает, что Чон У будет латать его каждый раз? Чон У прикусывает язык, подавляя язвительный комментарий, и просто достаёт коробку ровно оттуда, где описал Мунджо. Он ставит её на маленький столик рядом с диваном и по одному вытаскивает предметы, которые Мунджо перечисляет: марлевые салфетки и бинты, антибиотиковую мазь, спиртовые салфетки, шовный материал, медицинский скотч. Он не медик, но даже он понимает, что чего-то не хватает. — Перчатки? — спрашивает Чон У. — Придётся работать голыми руками, милый, прости, — ухмыляется Мунджо. — Забыл положить упаковку. Совсем не звучит так, будто ему жаль. — Забыл, чёрта с два, — бормочет Чон У. Это — в буквальном смысле — кровавая каша. Но кровь с кожи смывается легче, чем с ковров и диванов, так что лучше покончить с этим сейчас, пока всё не стало ещё хуже. Он тщательно моет руки горячей водой с мылом, почти до запястий, на кухне — и потом впервые с момента ссоры в «Эдеме» прикасается к Мунджо. По-настоящему прикасается: ладонями к его коже, ощущая тепло и плотность тела, а не холодное безразличие мятой ткани рукавов. Ему приходится признать: он не может унять легкий прилив жара во всем теле от интимности происходящего, хотя технически это медицинская процедура, и он должен быть бесстрастным. Холодным, спокойным и собранным — совсем как Мунджо со своими жертвами (стоматологическими или любыми другими). Но оставаться таким трудно. Мунджо лежит перед ним на спине, полураздетый и уязвимый, обнажая свое тело перед глазами и руками Чон У. Чон У солгал бы, сказав, что Мунджо не является объективно очень привлекательным мужчиной, и сейчас он позволяет Чон У прикасаться к себе, позволяет Чон У «лепить» себя — нет, просит Чон У собрать его заново. Зная, что Чон У может делать с ним всё, что захочет. Зеркальное отражение того, что Мунджо вытворял с ним в «Эдеме». Но тогда Мунджо делал всё это из одержимости, из жажды. Чон У же занимается этим просто для того, чтобы не запачкать ковер. Уязвимость, близость и его готовность (или неготовность) в них участвовать тут ни при чем; то, что он чувствует — лишь удивление и непривычка от столь тесного контакта с другим мужчиной. Особенно учитывая, что этот человек — тот самый, кто втянул его во всё это дерьмо с самого начала. Они не были настолько близки даже тогда, когда Чон У душил его до смерти. Мунджо вздрагивает, когда Чон У прикладывает первую марлевую салфетку к ране; его глаза прикрываются, а голова откидывается назад, пока Чон У надавливает, чтобы остановить кровотечение. Чон У чувствует, как сбивается его дыхание, слышит, как голос застревает в горле, и он должен отдать Мунджо должное: это хорошая игра — притворяться, будто ему действительно больно. — Сотри кровь, милый, — шепчет Мунджо. — Чтобы ты лучше видел, что ты со мной делаешь. Вот так. Всё это — лишь необходимая обязанность, учитывая характер травмы. Поэтому в голове Чон У проносится мимолетная мысль о том, как нелепо, что он делает это для Мунджо. Он и раньше изучал подобные вещи, конечно, всё ради писательства, но Мунджо — тот, у кого есть реальный опыт чистки, зашивания и перевязки ран, пусть даже это касалось удаления коренных зубов, а не ножевого в живот. Мунджо должен был справиться с этим сам. Если бы только его руки не дрожали. — Ах. Это потеря крови, — бормочет Мунджо с полузакрытыми глазами, проследив за взглядом Чон У, направленным на руку, покоящуюся у него на груди. — Не могу держать их достаточно ровно для швов. Добавь еще слой марли, если не трудно, первый уже начинает пропитываться. Пока он говорит, тонкая струйка крови стекает по его боку прямо на диван там, где кровь скопилась и перелилась через край марли. У Чон У внезапно возникает странное видение: будто цвет медленно вымывается из вишнево-красных губ Мунджо и передается крови, вытекающей из разреза. Был ли Мунджо всегда таким бледным? — Ты мог бы вместо этого использовать язык, — продолжает Мунджо с очередной дрожью, пока Чон У пытается вытереть струйку свежей марлей. — Ты мог бы попробовать меня на вкус, чагия. Выпить мою кровь. Высосать её из раны. Просунуть руку внутрь меня через эту дыру в животе. Ты мог бы почувствовать меня изнутри, и тебе даже не пришлось бы трахать меня. — Его дыхание прерывается; в голосе звучат нотки восторга и возбуждения. — Разве это не любопытно? Существует так много способов оказаться внутри кого-то, даже если ограничиться только физическим аспектом. Так много способов познать близость. Чон У снова уставляется на него, замерев с занесенной рукой. — Тебе что, это нравится? Мунджо расплывается в улыбке. Чон У качает головой. Ну и псих. — Ты чертовски невероятен, — бормочет он. — Просто, блять, перестань истекать кровью, чтобы я мог тебя зашить и пойти спать. — Какой ты колючий, — воркует Мунджо. — Я же должен как-то отвлечься от боли. — Что, типа тебе правда больно? Он на самом деле не верит, что Мунджо не испытывает боли. В конце концов, его только что пронзили ножом. Но то, что он вообще позволил себя воткнуть, да ещё и обычной жертвой, — уже достаточно, чтобы заслужить немного ехидства, думает Чон У. — Ты ранишь меня в самое сердце, — говорит Мунджо с бледной улыбкой. — Я всё еще человек. Мне всё еще бывает больно. Позволишь мне отвлечься на тебя? У меня столько идей для тебя, чаги. Ты мог бы вписать их в свой роман, если не хочешь пробовать всё это на мне. Как тебе такое, а? Советы по писательству от серийного убийцы. Ты бы точно знал, что это звучит реалистично. Чон У невозмутимо встречается с ним взглядом. Глаза Мунджо темные и блестящие, как свежая кровь при лунном свете; каждый зрачок — голодная, бездонная пропасть, каждая радужка — чернильный вихрь вокруг неё. Чон У удивляется, как его глаза остаются такими яркими даже после потери такого количества крови. По идее, он уже должен быть без сознания. Или, по крайней мере, не быть таким, блять, разговорчивым. Боже, этот человек когда-нибудь затыкается? Ладно, это несправедливо. Он настолько разговорчив только тогда, когда речь заходит об убийстве. Или когда он возбужден. Что обычно взаимосвязано. Может, у него просто бред начался. — Ты всё еще кровоточишь, — тупо констатирует Чон У, игнорируя его предложение. Мунджо легко принимает смену темы. — Да, похоже на то, — соглашается он. — Продолжай давить, милый, пожалуйста. Рано или поздно она остановится. — Ты уверен, что нож не задел ничего важного? — спрашивает Чон У, надавливая на рану чуть сильнее; он слышит поверхностный вдох Мунджо от боли. Спрашивает так, будто его это действительно волнует. Почти смешно. — Не знаю, — отвечает Мунджо спокойным и мягким голосом, несмотря на бледность лица и легкую дрожь в руках — нет, во всем теле; теперь его бил озноб. — Почему бы тебе не пошарить у меня внутри и не выяснить это самому? Чон У щелкает его — не слишком сильно, но и не то чтобы нежно — по краю раны, и чувствует странное удовлетворение, когда Мунджо вскрикивает и вздрагивает. — Наглец. Почему бы тебе самому не залезть в себя и не пережать кровоток, чтобы я мог оставить тебя в покое и пойти спать. Мунджо издает смешок, и его лицо становится еще на оттенок бледнее от нового прилива крови под руками Чон У. — Это не то же самое, милый, ты сам это знаешь. — Перестань смеяться, — огрызается Чон У. — Просто замри, псих. Иначе ты зальешь кровью еще и ковер, и тогда я убью тебя самым жалким и безличным способом, от которого даже ты не сможешь получить кайф. — Ауч, милый, вот это уже действительно больно, — говорит Мунджо всё с той же идиотской улыбкой. Бредовой улыбкой. Господи, да он и правда начинает бредить. Поделом ему будет, если он истечёт кровью и умрёт прямо здесь, от чужих рук, а Чон У просто сядет и ничего не станет делать. Он этого заслуживает. Соблазн велик. Чон У почти… почти ослабляет давление на рану. Он и сам не совсем понимает, что его останавливает. Может быть, то, что кровотечение уже всё равно замедляется, и даже если он ничего не будет делать, Мунджо, к сожалению, скорее всего выживет. Может быть, дело в той части его самого — той, что способна убивать, пусть даже совсем немного, и той, что способна соглашаться с Мунджо, пусть хотя бы в одном-единственном пункте, — которая упрямо хочет, чтобы Мунджо умер именно от его руки, а не от чьей-то ещё. А может быть, ему просто внезапно стало очень интересно попробовать себя в наложении правильных швов. Второй ком марли тоже начинает пропитываться кровью, хотя на это ушло больше времени, чем с первым. Чон У отрезает ещё один кусок от рулона из медицинской коробки и добавляет его к растущей кровавой куче на теле Мунджо, стараясь не тянуть за уже прижатую к ране марлю и не нарушить возможное образование сгустков. — Посмотри на себя, милый, — шепчет Мунджо, полуприкрыв глаза. — Ты так быстро учишься. …Да это просто здравый смысл? Мунджо такой идиот. — Прекрати флиртовать и скажи мне, как правильно тебя зашить, пока ты не потерял сознание от кровопотери. — Ах. — Глаза Мунджо закрываются. — Я постараюсь не вырубиться во время всего этого. Но ладно, если вдруг… Сначала тебе нужно зашить более глубокие слои ткани рассасывающимся швом. Кажется, я говорил тебе искать монофиламент PDS, да? Чон У копается в куче нитей, пока не находит нужную. — Глубокие слои, значит, — бормочет он. — Нельзя просто скрепить тебя скобами разок и покончить с этим? Мунджо выдыхает — это сходит за смех. — Ты же сам попросил объяснить, как сделать правильно. Так что если захочешь так поступить, тебе понадобится нерассасывающийся монофиламентный нейлоновый шов для поверхностной кожи. Его потом придётся снимать вручную, но он держит лучше. В идеале каждый стежок нужно завязывать и обрезать отдельно. Он слабо ухмыляется. — Но ты можешь делать со мной что хочешь, чагия. Мне нравится думать, что я развиваю в тебе креативность, так что не бойся экспериментировать. Чон У фыркает. Экспериментировать. Да у него хватает идей, что бы такого поэкспериментировать на Мунджо — что бы его разорвало, что бы его сломало, что бы дало ему всё, что он заслуживает за то, что разрушил жизнь Чон У. Но плохо наложенные швы на колото-резаной ране вряд ли приведут к чему-то подобному. В лучшем случае — неудобство, в худшем — просто эстетический дефект. — Всё ещё кровит, милый? — бормочет Мунджо после паузы. Его дыхание заметно чаще и поверхностнее обычного, грудь почти трепещет при каждом вдохе. Губы почти одного цвета с кожей лица. — Да, — Чон У хмурится. — …Наверное. Немного. — Если уже не так сильно, можешь убрать марлю и начать очищать рану. Просто тёплой водой, пожалуйста, и спиртовыми салфетками вокруг. Потом антибиотиковую мазь. Сильно прижимать больше не нужно — швы должны остановить остальное кровотечение. Очистить? Тёплой водой? Здесь? Это, чёрт возьми, попадёт на ковёр. — Я куплю тебе новый ковёр, милый, — мягко говорит Мунджо, словно читая его мысли. — А потом ты можешь меня убить. Чон У решает не реагировать на последнюю часть — хотя он бы с радостью поймал Мунджо на слове. Этот ковёр подарила ему Джиын, чёрт возьми, когда его выписали из больницы, с надеждой, что где бы он ни оказался, это место станет хоть немного теплее. Если бы она только знала. Это было тихое, негласное, но очевидное расставание; такой травматичной связи явно недостаточно, чтобы склеить их и без того разрушенные отношения в нечто хоть отдалённо рабочее. Он не видел её с тех пор, как всё произошло четыре месяца назад, хотя они оба по-прежнему живут в Сеуле. Они почти не переписываются. Он и не ждал, что она выйдет на связь, ведь он, по сути, самое болезненное напоминание о случившемся; и он не думает, что ей понравилось бы, если бы он постоянно преследовал её звонками и сообщениями. Но она оставила ему этот ковёр — красивый, плотный ковёр — и пожелания всего хорошего при их последней встрече, примерно через неделю после больницы. Это был единственный кусочек нормальности, за который он мог держаться, когда Мунджо вернулся, как чёртов сталкер, и снова утащил его с собой. — Тебе нужно немного подержать давление, пока я принесу миску или что-нибудь для воды, — говорит Чон У, словно мысли о Джиын не всколыхнули в нём что-то снова, как это происходит теперь всегда, после «Эдема». — Марли хватит? Мне протирать рану мокрой марлей? Или тканью? Или просто… полить тебя водой? Мунджо тихо усмехается — звук еле слышный. — Ну, вообще рану нужно промывать какое-то время, чтобы всё из неё вымылось. Но, думаю, я уже достаточно истёк кровью, чтобы это произошло. Чон У не собирается спорить. Чем меньше ему придётся делать и чем меньше грязи он устроит, тем скорее сможет лечь спать и получить немного тишины. Убедившись, что Мунджо прижимает рану достаточно — настолько, насколько способен в своём нынешнем состоянии, — он приносит с кухни чистую миску воды и аккуратно отводит руки Мунджо в сторону, чтобы осторожно убрать пропитанную марлю с бледной кожи. При этом он намеренно не задаётся вопросом, почему старается быть аккуратным, потому что Мунджо не заслуживает нежности. Он всё время чувствует на себе взгляд Мунджо — тяжёлый, полуприкрытый, слегка стеклянный от кровопотери. Он видит, как Мунджо вздрагивает, и слышит тихий звук — от боли? — когда протирает кровь мокрой полоской марли, и вода проходит через рану. — Щиплет? — тихо спрашивает Чон У. Мунджо снова вздрагивает. — Немного. Да. Только сейчас Чон У замечает правую руку Мунджо, сжатую в кулак и спрятанную между его телом и спинкой дивана. Значит, он всё-таки чувствует боль. И довольно остро. Это осознание вызывает у Чон У — что-то. Он не знает, что именно. Облегчение — от подтверждения того, что Мунджо всё же человек? Тревогу? Растерянность? — Потерпи ещё немного, — говорит он. — Я уберу кровь, а потом начну зашивать. — Ах, Чон У-я, тебе не обязательно быть таким аккуратным, — мягко говорит Мунджо. Его голос слегка дрожит, и Чон У совсем не хочет думать, почему. — Я знаю, ты не хочешь. — Хватит проецировать. Ты меня не так хорошо знаешь, — резко отвечает Чон У, также отказываясь думать о том, как ещё Мунджо может истолковать его слова. — Нет, видимо, не знаю, — бормочет Мунджо. — Забавно. Я не могу понять, говоришь ли ты правду или просто хочешь со мной поспорить. Похоже, кровопотеря и правда даёт о себе знать, чагия, — добавляет он с бледной улыбкой. — Ты мог бы сейчас сделать со мной что угодно. Сказать что угодно — и я, скорее всего, поверил бы. Чон У демонстративно молчит. Вместо этого он сосредотачивается на очистке раны. Лишняя кровь легко сходит под мокрой марлей. Он аккуратно проводит спиртовыми салфетками по поверхности раны, дезинфицируя её, как велел Мунджо, а затем, когда область очищена — за исключением тонкой струйки крови, всё ещё медленно и упрямо сочащейся из разреза, — вскрывает упаковку рассасывающегося шва, чтобы начать сшивать внутренние слои. — Я думал, для этого нужны щипцы или что-то вроде того, чтобы держать иглу, — бормочет Чон У. — Ах, — голос Мунджо звучит как мягкий выдох. — Технически да. Но если в коробке их нет, можешь использовать руки. Как будто продеваешь иглу через ткань, только игла изогнутая. Это интуитивно, милый. У тебя отлично получится. — Есть какой-то особый узел, которым это нужно завязывать? — Несколько. Я могу показать тебе один из них. Чон У колеблется, потом кивает и протягивает нить. Пальцы Мунджо бледные и холодные, они всё ещё дрожат, но, набравшись терпения, он всё же умудряется стянуть нити в некое подобие того, что называет хирургическим узлом. Выглядит достаточно просто. — Ладно. Просто… просто ещё раз, прежде чем я всё закрою, — говорит Чон У. — Ты точно уверен, что тебе не нужно в больницу? Ты уверен, что нож не задел ничего важного? Мунджо — врач. Он знает, что от инфекции можно умереть так же легко, как и от кровопотери. — Со мной всё будет в порядке, — говорит Мунджо с лёгкой улыбкой. — Нож был острый, но он явно никогда раньше никого не колол. Я ощупал рану после того, как он его вытащил; лезвие едва пробило брюшную стенку. — Его улыбка на мгновение становится шире. — Ты тоже можешь пощупать, если не веришь. Этого он делать не собирается. Мунджо не заставит его творить какую-то извращённую херню под предлогом медицины. Он просто поверит ему на слово, а если Мунджо ошибается — с больничными счетами и/или смертью он будет разбираться сам. Хотя, если подумать, Чон У всё равно придётся хоть как-то залезть внутрь раны, раз у него нет пинцета, чтобы манипулировать иглой и нитью при наложении внутренних швов. Придётся работать пальцами и как-то соображать, как завязать и закрепить всё, не разорвав рану ещё сильнее. По крайней мере, он вымыл руки. Чон У делает глубокий вдох, заводит пальцы внутрь, удерживая кончик изогнутой иглы у плоти, и проталкивает её насквозь. Ощущение — странным образом — совершенно обычное. Почти в точности как продевать иглу через ткань. — Вот так, милый, — бормочет Мунджо. — Тяни, пока не станет просто натянуто. Завяжи так же, потом обрежь нить близко к узлу. Следующий стежок не должен быть слишком далеко от первого — максимум несколько миллиметров. Ну. Чон У знает, каково это — проталкивать иглу через ткань, но на этом его опыт заканчивается. Это, вероятно, будут самые уродливые швы, которые Мунджо когда-либо видел. К тому моменту, как он делает четвёртый стежок, уже заметна беспорядочная зигзагообразная линия, хотя сама рана изначально была ровной и аккуратной. Лишь бы держалось, он полагает. — Как тебя вообще угораздило получить ножом? — бормочет Чон У, начиная пятый стежок. — Я думал, ты выше такого. Ну, типа, эксперт, всегда готов ко всему. У тебя что, даже нет какого-нибудь идиотского пластикового костюма, который ты надеваешь, когда убиваешь людей? Мунджо тихо выдыхает — это сходит за смех. — Это был всплеск ярости, я же говорил. Это было не то искусство, которое я обычно создаю. В этот раз… в этот раз это было просто убийство. Чон У фыркает. — Что, значит, в пылу момента навыки подвели? Без любимых седативных не так уж всё и контролируется? — Можно и так сказать, — бормочет Мунджо, с неожиданным спокойствием пропуская мимо ушей колкость о наркотиках. — К тому же я не ожидал, что у него будет перочинный нож. — По крайней мере, не пистолет, — бурчит Чон У. Потому что а если бы. Если бы у него был пистолет. Если бы Мунджо прострелили, а не ударили ножом. Если бы он пришёл домой с двумя отверстиями в теле вместо одного, если бы пуля разорвала его, прошла через мягкие органы и вышла с другой стороны. Там же крупные артерии, Чон У знает, прямо под разрезом от ножа. Если бы Мунджо вернулся с кровотечением, которое никто не смог бы остановить. Обрадовался бы Чон У? Если бы выбор стоял только между смертью Мунджо от чужой руки и жизнью Чон У в его постоянной тени — что бы он выбрал? Чёрт. Кого он обманывает. Мунджо никогда по-настоящему не оставил бы его, даже если бы умер. — Сойдёт? — спрашивает Чон У минут через двенадцать, заканчивая, как ему кажется, последний внутренний шов — их около пятнадцати. Ему почти неловко это спрашивать: последние одиннадцать такие же кривые, как и первые четыре, хотя узлы он, кажется, стал вязать чуть лучше. Ответа нет. — Мун… Эй! Проснись! — Чон У шлёпает его по руке. — Ты говорил, что не будешь засыпать. Я не позволю тебе уснуть, пока швы не будут закончены и я не буду уверен, что ты хотя бы переживёшь эту ночь. Мне не хочется утром убирать труп. Глаза Мунджо дрожат и приоткрываются, взгляд расфокусирован. — Ах, — бормочет он. — Точно. — Ну? — требует Чон У. — Достаточно хорошо, чтобы я начал верхний слой? — Мм? А. Да, дай посмотреть. Мунджо на мгновение приподнимает голову — настолько короткое, что Чон У сомневается, что он вообще видел швы, — и снова роняет её на подлокотник дивана с тихим вздохом. — Да. Идеально, милый. Чон У какое-то время смотрит на него. — Не засыпай, Мунджо, — говорит он наконец, жёстко, почти как предупреждение. — Я не умру, милый. Это была не твоя рука с ножом. — Заткнись. Просто не засыпай, пока я не скажу, что можно. Мунджо тихо мычит. — Но здесь немного холодно, тебе не кажется? А ты такой тёплый. Горячий, как огонь, рядом с моей кожей. — Я не собираюсь прижиматься к тебе, чтобы согреть, если ты на это намекаешь, — огрызается Чон У, вскрывая упаковку шовного материала, который Мунджо указал для верхнего слоя; того, что будет удерживать кожу. Этот ряд тоже красивым не будет, но Мунджо придётся смириться. Просто ещё один рваный шрам на его бледной красивой коже. — Попытка была, — запоздало бормочет Мунджо. Чон У бросает на него взгляд с приподнятой бровью. Мунджо сказал, что с ним всё будет в порядке, но сколько крови вообще можно потерять, прежде чем станет слишком поздно для спасения без больницы? И сколько крови он уже потерял, раз его обычная острота ума так заметно притупилась? Но глаза Мунджо всё ещё открыты, и его взгляд по-прежнему устремлён на Чон У, и Чон У видит, как другой человек цепляется за его образ с той же яростной отчаянностью и непреклонной упрямостью, что и стремительно бьющийся пульс в его горле с единственным шрамом. Нет, Мунджо прав. Сегодня он не умрёт. Это была не рука Чон У, державшая нож. — Если не будешь меня слишком бесить, может, я принесу тебе одеяло, — снисходительно говорит Чон У, начиная второй ряд швов. Мунджо даже не дёргается, когда игла прокалывает кожу — хотя это ничто по сравнению с глубоким уколом ножа. Или с тем, как скальпель скользит по горлу. Кровотечение почти остановилось, как Мунджо и говорил. Каждый новый стежок смыкает очередные несколько миллиметров кожи, выдавливая пару багровых капель из края раны; Чон У аккуратно стирает их, игнорируя то, как взгляд Мунджо следит за красным следом на его большом пальце. Он не собирается это лизать. — Разве не нужно что-нибудь выпить после такой кровопотери? — спрашивает Чон У буднично, завязывая узел и протягивая нить для следующего стежка. Словно он зашивает дырку в старой рубашке, а не разрыв в теле человека. — Чтобы восполнить объём крови или типа того. Иначе давление падает. Я могу принести воды. Или сока? Это лучше? Электролиты? Он не знает, почему именно сейчас это замечает, но уголки глаз Мунджо морщатся, когда он улыбается — так, что он выглядит дружелюбным, почти безобидным. И в таком состоянии Чон У почти верит в это. — Вода подойдёт, — говорит Мунджо. — Спасибо, милый, ты такой внимательный. Ты правда обо мне заботишься, в конце концов? И снова Чон У не удостаивает его ответом. Он заканчивает линию швов, выдавливает немного антибиотиковой мази на кончик указательного пальца и аккуратно наносит её на рану, следя, чтобы она покрыла всю длину закрытого разреза. Потом он вскрывает новый пакет спиртовых салфеток и стирает остатки крови с кожи Мунджо — в том числе низко на бёдрах, куда она стекла по плавному изгибу живота и пропитала верх пояса брюк. — Милый, ты такой тёплый, — выдыхает Мунджо почти шёпотом, когда Чон У вытирает мазь с пальца марлей и осторожно накладывает повязку. При ране длиной в три дюйма Чон У выбрал самый большой пластырь, какой нашёл в аптечке, но он всё равно короче всей его ладони, и он чувствует, как пресс Мунджо напрягается в ответ на прикосновение его пальцев, выходящих за края повязки. Он приглаживает её, чтобы она лучше держалась, добавляет немного медицинского скотча там, где она плохо липнет, и поднимает взгляд, услышав, как у Мунджо перехватывает дыхание. И каким-то образом — невозможным образом — несмотря на слабость и кровопотерю, на бледных щеках Мунджо проступает румянец, а в дрожащих бёдрах появляется напряжение. Он… Подожди. Он что… Да ну нахрен. Но да, чёрт побери, Мунджо очевидно и странно возбуждён просто от того, что Чон У касается его кончиками пальцев. Чон У почти готов поставить на это все свои жалкие сбережения: будь в теле Мунджо достаточно крови, чтобы это позволить, он был бы полностью твёрдым. А так он и так наполовину, если судить по тому, как сидят брюки. Это нелепо. И странно горячо. Нет — не горячо. Скорее… льстит? …Всё равно странно. Чон У пялится. — Воду, — вырывается у Чон У. Он резко встаёт и идёт на кухню за стаканом и трубочкой. К тому времени, как он возвращается, Мунджо каким-то образом приподнялся, опершись на подлокотник в полу-сидячее положение, рука аккуратно лежит на перевязанной ране, глаза тёмные, грудь заметно сильнее поднимается при усилии. Чон У осторожно не смотрит вниз и сдерживает замечание о том, что Мунджо действительно должен слушаться и не двигаться, потому что даже это небольшое движение, чтобы приподняться, делает его заметно головокружительным и слабым. Он садится на корточки у дивана, отбрасывая руки Мунджо, когда тот пытается взять стакан, и сам подносит трубочку к губам Мунджо. — Я не стараюсь быть милым, — говорит Чон У почти предупреждающе, заметив, что Мунджо собирается, вероятно, снова сказать какую-то глупость. — Твои руки ещё дрожат. Прольешь это на ковер. — Ах, ковер, ковер, — бормочет Мунджо, беря трубочку в рот. — Да, мне стоит постараться, чтобы он оставался чистым, если я хочу, чтобы Чон У-ши меня пожалел. — Тебе тоже нужно что-то поесть в такой момент? — снова спрашивает Чон У, полностью игнорируя комментарий Мунджо. Он обнаружил, что это самый лёгкий способ вывести его из себя: Мунджо жаждет внимания, живёт признанием. Почти забавно наблюдать, как он старается сохранять спокойствие, когда Чон У считает сказанное или сделанное слишком незначительным, чтобы это замечать. Он делает это только тогда, когда Мунджо сам поставил его в раздражительное настроение. Получить ножом после работы — одно из таких событий. Возможно, это из-за потери крови, усталости или чего-то ещё. Но сегодня Мунджо потакает ему — возможно, это его способ извиниться? — Да, возможно, это поможет, — спокойно соглашается Мунджо. — Могу поужинать. А ты ел? Мунджо уже допил воду; Чон У относит пустой стакан к раковине. — Нет. Не ел. Он слышит, как улыбка Мунджо становится шире. — Ждал меня дома, милый? Чон У бросает ему взгляд через плечо, пока моет и стакан, и кровь Мунджо с рук. — Замолчи. Не думай, что я собирался готовить для тебя. Но ты не дал мне свою карту, а я тратить свои деньги тоже не хотел. Мунджо тихо смеётся. — Ладно. Что хочешь поесть? Что угодно, милый. Закажем доставку. Я даже могу сходить и принести сам. — Нет, не будешь, — мгновенно отвечает Чон У. — Ты будешь лежать на диване и не двигаться. Просто закажи мне удон из места через мост — тот, что с хорошим говяжьим бульоном. Он почти произносит мысленно «ты понимаешь, о чём я», но сдерживается. Слишком по-домашнему. Слишком близко, даже если это правда. — Скажи, когда придёт, я встречу, — говорит Чон У, чуть мягче. Потом делает паузу. — Ты… умеешь вообще заказывать доставку? Мунджо всегда сам выходил за их едой — заказы делал он сам, и Чон У уверен, что никто в Эдеме никогда не пользовался доставкой, включая Мунджо, хотя у него были деньги. И Мунджо старше его лет на десять. Поколение, которое, наверное, с трудом управляется со смартфонами. Мунджо улыбается невинно: — Да, конечно. Чон У прищуривается: — Каким приложением пользуешься? — Доставки, — спокойно отвечает Мунджо. Чон У вздыхает и достаёт телефон. Он не знает, как именно Мунджо уговаривает его сесть на диван рядом с ним — на всё ещё чистое место, куда Мунджо не успел пролить кровь. Всё, что он знает: вернувшись за телефоном и чистой рубашкой из шкафа, он видит, что Мунджо опустил ноги на пол и мягко похлопывает по свободному месту рядом с собой. Сначала Чон У делает вид, что не видит его. — Переоденься, ты отвратителен, — бросает он чистую рубашку Мунджо и отвлекается на вход в аккаунт Baemin. — Ты принес мне свитер, Чон У-я, спасибо, — спокойно говорит Мунджо. — Да? Ошибся, — отвечает Чон У сухо, выбирая привычный удон с говяжьим бульоном для заказа. Он замечает, как Мунджо аккуратно снимает заляпанную кровью рубашку из уголка глаза, медленно и осторожно, чтобы не натянуть швы. После воды Мунджо выглядит немного лучше, но всё ещё неустойчиво. Свитер натягивается медленно, рукава доходят примерно до середины кисти, высокий ворот обволакивает шею; плотная ткань смягчает его углы, убирает остатки темноты и опасности, а затем Мунджо снова похлопывает по чистому месту на диване с тем же мягким, дружелюбным выражением. — Чон У. Даже голос мягкий. — Э-э, — Чон У смотрит на диван, на слегка улыбающееся, уставшее лицо Мунджо, и обратно на диван. По какой-то причине он садится. Учитывая их прошлое, Чон У думал, что будет чувствовать угрозу, когда Мунджо окажется так близко к нему. Практически прикасающимся. Действительно прикасающимся — сначала робко соприкоснувшись локтями, а потом, когда Чон У по непонятной причине не отстраняется, с подбородком, лёгко лежащим на его плече, и грудью, прижимающейся к его спине. Но это определённо… не так. Чон У глотает и сосредотачивается на экране телефона. — Так… что хочешь? — прокручивает он меню, немного наклоняя телефон, чтобы Мунджо видел лучше. — Мм. Как насчёт вегетарианского? — бормочет Мунджо. Чон У тихо фыркает. — Что, мясо только если человеческое? — Просто вкус другой. Не всегда хочется говядины, правда? Наверное, да. — А вот это? — спрашивает он. — Соевый бульон. Китайская брокколи, несколько видов грибов… — морщит нос. — Разве миссис Ом не использовала грибы для чего-то раньше? — Те были психоделические и ядовитые. Вешенки нормальные, — говорит Мунджо. — Я знаю. — Чон У бросает ему взгляд. — Просто ассоциация неприятная. — Она была мне почти как мать, Чон У-я, — слегка упрекает Мунджо. — Я не могу отрезать всё, что связано с ней. Где твоё почтение к старшим? Чон У снова фыркает. Как будто держаться за её убийственные наклонности мало. — Да, этот выглядит хорошо, — говорит Мунджо, кивнув на вегетарианский вариант. — Мой кошелёк в куртке; любая карта подойдёт. Может быть слегка в крови, думаю, он был в левом кармане. — Тогда сохраню данные карты, — говорит Чон У, находя кошелёк с лёгкой кровью на куртке, накинутой на спинку дивана, и вводит номер карты. — Каждый раз, когда ты косячишь или я убираю твою кровь, ужин за твой счёт. Мунджо и так платил за всё последние четыре месяца, включая медицинские счета брата Чон У. Это должно быть неудобно — почти полностью зависеть от кого-то ещё финансово — а Чон У как раз так и был, раз больше не работал. Сначала было неудобно. Но теперь, словно вместе с физической близостью Мунджо и его подбородком на плече Чон У, это ощущается… нормально. Это не привязанность. Совсем нет. Но он осознаёт странное чувство в груди — это доверие. — Можно мне поспать, милый? — бормочет Мунджо у уха Чон У, голос слегка невнятный. — Пока ждём. Я устал. Чон У приподнимает низ свитера Мунджо и смотрит на повязку на его животе; в центре есть небольшое пятно крови, но больше ничего. Похоже, кровотечение прекратилось. Мунджо теперь опирается на него плотнее, хотя Чон У думает, что он, возможно, устал настолько, что это даже непроизвольно. Ему всё ещё немного холодно, даже сквозь свитер, но учащённое сердцебиение из-за потери крови немного замедлилось. — Я разбужу тебя, когда придёт еда, — говорит Чон У. Углы губ Мунджо слегка поднимаются в улыбке; он почти мурлычет. — Спасибо, дорогой. Он чувствует, как Мунджо почти сразу засыпает. Его дыхание становится медленным и ровным, он облокачивается на спину Чон У, полностью полагаясь на него, чтобы держаться. Странно, но Чон У не испытывает желания оттолкнуть его, даже когда прядь волос выскальзывает из-за уха и щекочет его шею, даже когда тёплое дыхание Мунджо дует прохладным потоком на переднюю часть его плеча. Он так уязвим в этот момент. Не просто спать в одной комнате с Чон У, пока тот ещё бодр — с этим Чон У уже давно привык. А спать в контакте с ним, веря, что Чон У будет держать его, обеспечит опору плечу, разбудит в нужный момент — и при этом вовсе не спать до этого, оставаться мучительно, упрямо бодрствующим, пока Чон У не скажет, что можно заснуть… Это тоже доверие. В простом акте сна столько доверия. Странно, Чон У чувствует, как часть его смягчается. Странно, ведь он же себе говорил, что никогда так не позволит. После возвращения Мунджо, снова и снова. Он не забудет, кого Мунджо убил. Чон У не простит того, кто убил Чан Хёна и Сокюна. Даже Джэхо. Человек был высокомерным занудой, но не заслуживал смерти так. Он не позволит Мунджо об этом забыть. Он уже избил его как минимум дважды за каждого из них и не колеблясь сделает это снова. Но сейчас, вот так… Пока что, возможно, это нормально. Пока что он позволяет себе смягчиться. Пока что Мунджо спит на его плече.

***

Проходит чуть больше получаса до того, как их заказ доставляют. Чон У почти чувствует себя виноватым за то, что разбудил Мунджо, но, наверное, действительно лучше, чтобы тот хоть что-то поел сегодня вечером. Да и сам Чон У голоден, но он не может встать и забрать еду, пока Мунджо всё ещё спит на нём. Мунджо просыпается с тихим звуком, который затрагивает ту самую мягкую струну в груди Чон У. Он выглядит таким человечным: сонный, усталый, довольный, готовый просто откинуться и ждать, пока Чон У пойдёт за едой. Он почти убедительно выглядит добрым, дружелюбным человеком, каким когда-то был странным, но гостеприимным присутствием в Эдеме. Как бы всё сложилось иначе, если бы это было правдой? Больше ли Чон У его тогда полюбил бы? Попросил бы уйти с собой, как он просил Сокюна? — Горячо, — говорит Чон У, возвращаясь с едой и ставя тарелку Мунджо на маленький стол перед диваном. — Не обожгись. — Спасибо, милый. Хочешь попробовать? — спрашивает Мунджо. В ресторане дали одноразовые палочки; Мунджо разламывает их по линии сгиба и накалывает несколько петель лапши. — Да, но… — Чон У резко прерывает. — Ты не будешь кормить меня. — Слишком интимно. Кажется более личным, чем то, что он только что сделал: зашивал Мунджо, практически водил пальцами по его ранe. Внутри него, сказал бы Мунджо. Даже думать об этом достаточно, чтобы снова напрячь Чон У. Мунджо лишь тихо смеётся: — Нет? Не позволишь, чагия? Чон У смотрит на него. Руки всё ещё дрожат. — Ты притворяешься? — спрашивает он. — Что, дрожь? — Мунджо наклоняет голову с улыбкой. — Нет. Я только что потерял много крови. Буду слаб и дрожать некоторое время. Разве ты не видишь, какой я бледный? Лапша соскальзывает с палочек Мунджо обратно в миску, и он выглядит настолько удивлённым и смущённым, что Чон У верит ему. Чон У наблюдает ещё несколько мгновений, пока ест собственную лапшу. Наблюдает за ним как за объектом, как Мунджо наблюдает за ртами жертв, у которых он мог бы выдернуть зубы. И приходит к выводу, что Мунджо не не умеет есть палочками — просто… китайская брокколи легче всего поддаётся: твёрдый стебель и пучок листьев дают за что зацепиться, а вот скользкие грибы и удон — лотерея, и больше бульона вытекает обратно в миску, чем попадает в рот. Это жалко. — Чёрт возьми, — вздыхает Чон У. — Дай сюда. — Он хватает палочки Мунджо, собирает лапшу в петлю и подносит к его губам. Мунджо смотрит. Чон У подталкивает палочками: — Есть хочешь или нет? Мунджо моргает совиными глазами. Кажется ошеломлённым. Потом медленно, послушно наклоняется и берёт лапшу в рот. Чон У твёрдо не думает о том, что именно то, что он только что сказал, он сам и делает. — Овощи, — грубо говорит он, накалывая пучок брокколи и грибов. Это не забота — не в привычном смысле. Мунджо выглядит так, будто вот-вот потеряет сознание, и Чон У не хочет убирать его тело, если тот снова упадёт. Главное — чтобы Мунджо восстановился, был жив, чтобы Чон У мог потом «докончить» его правильно. Нельзя просто завершить работу другого человека, который и не имел права касаться Мунджо. — Вкусно, Чон У-я, — улыбается Мунджо после нескольких глотков. — Попробуй и ты. И не нужно меня кормить; я справлюсь. Чон У краснеет: — Кто сказал, что я тебя кормлю, — бурчит он, хотя прекрасно знает, что именно этим и занимается. Он неловко возвращает Мунджо палочки и не встречается взглядом. — Хочешь услышать о убийстве, чагия? — спрашивает Мунджо, они начинают есть, Чон У заметно быстрее и умелее. — Это твой стиль, наверное. Тебе бы это понравилось. — У меня нет стиля, — говорит Чон У, с набитым ртом. — Все убийства я совершал по твоему приказу. Это не «нет», что Чон У хотел сказать. Мунджо смеётся: — Это был убийственный порыв, дорогой, — говорит он. — Я чувствовал, как он горел. Пламенный жар жизни, который я забирал. Удовольствие — как будто отдаю ему то, что он заслуживал. А когда всё закончилось, я ощущал, как тело остывает. Так холодно, что почти как белые клавиши пианино. Твой стиль, нет? — Он слегка наклоняется к Чон У. Чон У накалывает одну лапшу Мунджо и задумывается, смакуя. Вкусно, хотя бульон мягче, чем у него. — И где именно удар ножом вписывается в мой стиль? — Ах. Тебя всё же ударил Дыкчон, да? — спрашивает Мунджо. — На крыше, в последний день в Эдеме. Чон У стреляет взглядом и угрожающе машет палочками. — Не испытывай меня. Улыбка Мунджо расширяется: — Я как будто его поглотил, чагия, — шепчет он. — Его дыхание ушло, когда мои руки были на его горле, и он как будто становился частью меня. Ты так же чувствовал, когда убивал их всех в ярости? Как будто они жили через тебя, под тобой? Он гадал, как запах страха смешается с этим цветочным — что это, лаванда? — когда его руки сомкнутся на её горле, сжимая, сдавливая, сжимая ещё сильнее, пока дыхание не покинет её и он не сможет вобрать её в себя. Оставить её живой, бессмертной, пока жив он сам, сделать частью себя. — Но это была не Джиын, — говорит Чон У, не думая, пока не замечает, что Мунджо напрягся. — Ты всё ещё думаешь о ней? — мягко спрашивает Мунджо. — Всё ещё… — Любишь её? — перебивает Чон У. — Нет. — Он наклоняет голову. — Это делает тебя счастливым? В глазах Мунджо мелькает удовлетворение. — Я тоже тебя не люблю, — говорит Чон У, прежде чем Мунджо успевает ответить. — И я не буду убивать никого ради тебя. Так что не надейся. Я просто держу тебя в живых, пока не решу, что ты мне больше не нужен. — Он указывает на еду. — Ешь лапшу быстрее. Вопреки намерению Чон У, Мунджо кажется ещё более радостным. — Значит, я буду твоей первой жертвой? — спрашивает он. — Первой, которую ты убьёшь по своей воле. Я могу заявить на себя эту «девственность»? Скажи, милый. Ты бы меня тоже съел? — Ах, не знаю, — легко отвечает Чон У, ковыряясь в миске за кусочком говядины. — Может, сделаю это во сне, чтобы ты даже не заметил. А потом, возможно, сообщу полиции о твоей смерти, чтобы они забрали тело и сделали с ним, что захотят. Разозлило бы тебя это? На самом деле, это даже весело. Подшучивать над Мунджо так просто. Мунджо, кажется, обдумывает слова Чон У. Решает, достаточно ли это, чтобы позволить себя убить, даже не осознавая этого. — Я всегда могу надеяться, — наконец говорит Мунджо и возвращается к еде. Чон У чувствует лёгкую удовлетворённую улыбку. Победа. Ему нравится, когда Мунджо подчиняется. Он делает небольшой жест примирения, протягивая аккуратный кусок удона со своим ломтиком рыбного пирожка — Мунджо сегодня не хотел говядины. — Вот, — говорит он. — Я взял немного твоего. Это справедливо. Он опаздывает с пониманием, что Мунджо мог бы сказать что-то глупое о том, что Чон У использует свои палочки — о том, что их губы почти касаются одной поверхности, почти как поцелуй через еду. Он этого не говорит. Вместо этого он делает, пожалуй, ещё хуже. Он удерживает взгляд Чон У, пока принимает кусок еды, и Чон У не понимает, как можно сделать процесс еды почти сексуальным — но Мунджо умудряется: сосёт и облизывает каждую каплю бульона с концов палочек Чон У, потом аккуратно обводит языком губы. Практически целуется с палочками. Поцелуй через еду. Нет, он этого не говорит, но Чон У слышит почти так же ясно, как если бы он сказал. Он — идиот. Чон У хочет ударить его по лицу. Вместо этого Чон У яростно и про себя корит себя за то, что так легко попался, и занимается доеданием своей еды, а потом ополаскивает и выбрасывает пустые контейнеры с едой Мунджо и свои собственные, прежде чем попытаться снова начать разговор. Даже тогда он убеждает себя, что делает это исключительно из необходимости. Логистика. Он не прощает предложение и не ведёт себя дружелюбно. С Со Мунджо так не поступают. Особенно если ты Юн Чон У, потому что в этом случае именно Со Мунджо отвечает за то, что твою жизнь так испортили. — Итак, — говорит Чон У. — Где ты будешь спать сегодня ночью? Мунджо думает несколько мгновений. — Я бы предпочёл не спать в собственной лужице крови, — наконец говорит он. — Либо это, либо идти в кровать. — Ах. Да. Одна мысль уже утомляет, — бормочет Мунджо. — Я справлюсь. Чон У усмехается: — Уверен? Поставить тебе инвалидную коляску? — Думаю, могу пройтись сам, милый, — спокойно говорит Мунджо, но, вставая с места, его лицо белеет. — Чёрт, — бормочет Чон У. Он приподнимает низ свитера Мунджо и видит красное пятно на повязке — идиот, наверное, снова слегка разорвал рану. — Чёрт, — мягко соглашается Мунджо. Смотрит на Чон У с небольшой улыбкой, и Чон У видит, как боль сжимает его лицо. — На самом деле, может, помощь не помешает, милый. Или я сам справлюсь? Ну. Чон У думает, что уже дал понять: он не позволит Мунджо рвать остатки своей раны и истекать кровью раньше времени. Молча он обвивает одну руку вокруг талии другого и перебрасывает правую руку Мунджо через свои плечи. Разница в росте делает его поддержку чуть менее эффективной, когда они стоят, но Чон У всё равно чувствует, как Мунджо благодарно опирается на него, и они медленно, скользя, продвигаются к спальне в глубине квартиры. Он помогает Мунджо лечь, после чего оттягивает край повязки, чтобы проверить степень кровотечения. — Просто прижми сильнее, будет нормально, — ворчит Чон У после осмотра раны. — И не кровясь на кровать. — Мм. Ладно. — Глаза Мунджо медленно закрываются. Чон У смотрит на него некоторое время. Лицо Мунджо не такое белое, как было несколько минут назад, когда он глупо пытался встать сам, но всё ещё тревожно бледное. Чон У видит, как трепещет его сердце в яремной впадине и как грудь слегка и быстро поднимается с каждым неглубоким вдохом. Он выглядит таким хрупким. Так легко было бы его сломать. Сколько времени потребуется, чтобы это дрожащее сердце остановилось? Будет ли Мунджо сопротивляться? Позволит ли он инстинкту выживания взять верх над желанием умереть от рук Чон У? Не то чтобы Мунджо мог что-либо выиграть в этом состоянии. Чон У мог бы просто вонзить пальцы в его рану — боль или эйфория, без разницы. Оба варианта одинаково эффективны. Дыхание Мунджо слегка сбивается, и Чон У задаётся вопросом, сколько боли он испытывает; возможно, стоит дать ибупрофен. Или снотворное, чтобы уснул через боль. Или просто ждать, пока Мунджо сам попросит. Ждать, пока он сдастся. Жестоко. Но и веселее. В любом случае, уже поздно, и далеко за то время, когда Чон У хотел бы спать, и ему совсем не хочется делать больше необходимого. — Оставайся здесь и не двигайся, — говорит Чон У. — Если запачкаешь кровью кровать, я тебя, блять, на диван перетащу. — Ну, нам обоим этого не хочется, милый, — тихо говорит Мунджо. Улыбаясь. Глаза всё ещё закрыты. — Ты так же был злым с дорогой Джиын, или тебе нравилось быть с ней в постели? — Нет. И да, — прямо отвечает Чон У. — Она мне нравилась. А ты — нет. Мунджо тихо фыркает, смех едва слышен, почти как выдох. Он уже давно не смеялся нормально, но сейчас звучит ещё более устало. Впрочем, ему, наверное, не помешает поспать, предполагает Чон У. Если бы он должен был умереть, то уже умер бы. Так что, скорее всего, можно просто оставить его в покое. Мунджо действительно уже спит к тому моменту, как Чон У чистит зубы и готовится ко сну. Он всё ещё лежит на спине, но голова слегка повернута на подушке в сторону стороны Чон У, а одна рука слегка вытянута к воображаемой средней линии, которую ни один из них никогда не пересекал. Чон У тихо фыркает. Идиот даже не накрыл себя одеялом перед сном. Чон У забирается на свою сторону кровати, натягивает одеяло выше плеч и намеренно переворачивается, чтобы лицом быть в сторону от другого. Если часть одеяла случайно дотянется и слегка накроет Мунджо — ну, это вряд ли вина или намерение Чон У. — Сладких снов, придурок, — пробормотал Чон У и закрыл глаза.

***

Он — и Мунджо, насколько Чон У знает — спят всю ночь. Более того, в редком случае, который случался всего один раз с Эдема, Мунджо всё ещё спит, когда Чон У просыпается. Это не совсем неожиданно. В конце концов, его только что пронзили ножом, так что Чон У позволяет ему проспать завтрак. Потом — обед. Он будит Мунджо лишь один раз, чтобы пораньше поужинать и поменять повязку, а затем снова даёт ему уснуть на ночь, убедившись, что он действительно просто спит, а не впадает в кому или что-то ещё глупое. На следующее утро небольшая температура. Мунджо говорит, что это нормально, когда Чон У будит его на поздний завтрак, если сама рана не инфицирована. Она не инфицирована. По крайней мере, так кажется Чон У и усталому Мунджо. Чон У всё же оставляет бутылку ибупрофена в ящике тумбочки. Он давно её не открывал и обнаруживает там всякие полезные вещи, какие обычно и ждёшь в ящике тумбочки: очки для чтения (для Мунджо), запасные зарядки, бальзам для губ, блокнот и ручка. Там же лежат и другие случайные вещи, менее полезные или ожидаемые: старые чеки, просроченные леденцы от кашля, использованные батарейки. И, спрятанный глубоко за всем этим, браслет. Чон У проглатывает комок в горле и резко закрывает ящик.

***

Следующий день проходит примерно так же, как и первый, только теперь к каждому приёму пищи добавлены две таблетки, и Мунджо принимает их, даже не спрашивая, что это. Какой идиот. Это просто ибупрофен. Но ему не стоит так доверять Чон У. Мунджо спит большую часть времени, и для квартиры это странно — так тихо. Не то чтобы Мунджо обычно постоянно разговаривал или шумел, просто — когда он рядом, всегда что-то происходит. Нарезка овощей на кухне. Лёгкое шуршание тапочек, когда он ходит по комнате, поглощённый книгой. Нежный звук струйки воды, когда он ухаживает за медленно растущими растениями на подоконнике — хлорофитум, венерина мухоловка, монстера. Притуплённый стук теннисного мяча. Сейчас слышен только тихий звук его дыхания. Едва различимый, даже ночью рядом с ним в кровати. Тихо за исключением лёгкого стука пальцев Чон У по ноутбуку — так тихо, что он начинает задумываться, если положит голову на грудь Мунджо, услышит ли знакомое туп-туп, туп-туп снова: монотонный, повторяющийся стук теннисного мячика. Сердцебиение.

***

— У меня тоже был перочинный нож, — произносит Чон У вслух. На третий день после обеда Мунджо ещё спит, но Чон У устал от почти полной тишины. — Я мог бы тоже тебя зарезать, ещё в Эдеме. Думаю, тогда я не стал бы так за тобой ухаживать. Просто позволил бы тебе умереть, и ты бы это заслужил. Чёрт, а ты всё ещё заслуживаешь, ублюдок. День прохладный, даже в их отапливаемой квартире; поэтому он остался в кровати, чтобы работать над своим романом, вместо того чтобы сидеть за столом у окна в маленькой гостиной. Он подтягивает одеяло чуть сильнее, чтобы оно собрало его вокруг талии, и набирает ещё немного текста. Он размышляет, что бы сказал Мунджо о этой части — о его пианисте, который пачкает свои длинные белые пальцы кровью жертвы после того, как вырвал её сердце голыми руками. О теле, сочетающем в себе грацию и силу, способном трогать пианино как любовник на следующий день после того, как он раскрыл грудную клетку и прорезал плоть. Наверное, Мунджо сказал бы что-то вроде: «Чон У может сделать это со мной, если захочет». — Ты бы тогда отпустил меня, если бы я тебя вот так вот зарезал? — продолжает Чон У. — Вскрыл тебя, как тот парень чуть не сделал. Что бы тогда бедная миссис Ом сделала? — Он фыркает, смеясь. — Её любимчик. Её звездный ребёнок, до того момента, как ты её предал. Думаю, мне стоит поблагодарить тебя за это, а? В конце концов, это помогло мне выжить. Он делает паузу, наклоняет голову. — А что ты думаешь о репертуаре для завтрашнего концерта? Пока что там только Хайдн, немного Моцарта. Думаю, было бы интересно включить в программу что-то современное, не так ли? Он задал вопрос без особой надежды на ответ, и действительно — ответа нет. Тогда он открывает другую вкладку и ищет одно из произведений, которое рассматривал — ноктюрн Либермана, который однажды слышал по радио пару лет назад. Мне нравится его дуга, — размышляет Чон У, пока играет произведение. Такая простая мелодия, но он умеет повторять её в стольких эмоциях — загадочной, сладкой, тёмной, величественной. Занимает широкий диапазон на фортепиано, мне нравится визуальная образность. Думаю либо это, либо этюд Лигети. Либерман замолкает через пять минут, и Чон У ставит другое произведение. Оба произведения примерно одинаковой длины и заканчиваются подобным образом — плавный уход в тишину. Лигети имеет всплеск энергии в каденце, в отличие от Либермана, который достиг кульминации, а затем тихо спал на фоне начала. В итоге оба медленно погружаются в ту тьму и тишину, из которой они вышли. Круговая поэзия. — Мне нравится название второго, — тихо, слегка невнятно бормочет Чон У, и с удивлением видит, что Мунджо наконец проснулся. Его глаза тяжёлые, усталые, но на лице появляется слабая улыбка, когда он смотрит на название произведения Лигети: L’escalier du Diable. Конечно, ему нравится. Чёртов дьявол. — Думаю, это было бы забавно, Чон У-я, — продолжает Мунджо. — Слишком очевидно, но разве не в этом вся суть? Твой пианист рекламирует себя, и никто не слушает. — Тогда возьму первое, — отвечает Чон У, просто чтобы поспорить. Мунджо тихо смеётся, мягко выдыхая. То, что у них есть сейчас, эта энергия… домашняя. Чон У не может ненавидеть это. — Хочешь поесть? — спрашивает Чон У. — И тебе нужно, блять, принять душ или что-то, ты отвратителен. Прошло уже, что, три дня? С тех пор как Мунджо пришёл домой с ножевым ранением. — Спасибо, дорогой, — улыбается Мунджо. — Хочешь снова выбрать ужин? Я пока дойду до ванны. Это неплохая идея. Сегодня Мунджо почти не испытывает трудностей при ходьбе; дни отдыха явно пошли ему на пользу. Чон У наблюдает, как он идёт к ванной, пока не слышит щелчок двери и звук текущей воды — значит, Мунджо справился, не упав. — Не истекай кровью, — говорит Чон У ему вслед, хотя Мунджо уже не слышит за шумом воды. Он заказывает еду на вынос из суши-ресторана через дорогу. Мунджо к этому моменту закончил душ, и Чон У видит его за кухонным столом — он даже не успел одеться, на нём только полотенце, обёрнутое вокруг талии. Он достал два холодных пива из холодильника — по одному на каждого, и Чон У решает не комментировать. Они едят почти молча. — Я положил ибупрофен в ящик, — говорит Чон У, когда они почти доели. — А, вот что это за таблетки, — спокойно отмечает Мунджо. Чон У фыркает. Идиот, действительно. — Я предположил, что это не что-то вредное, — улыбается Мунджо. — Ты ведь сказал, что хочешь, чтобы я восстановился, прежде чем убьёшь меня. Он доедает последний кусок суши, допивает пиво, наклоняет голову. — И мне нужно будет заплатить за коврик первым. — Теперь у меня есть информация о твоей кредитной карте, — прямо говорит Чон У. — Мне не нужно, чтобы ты был жив ради этого — главное, чтобы никто больше не знал, что твой псевдоним мёртв. — Он кивает на тарелку Мунджо. — Закончено? Я отнесу её в раковину. Мунджо мурлычет. — Спасибо, милый. — Возьми аптечку и ляг на кровать. Я сменю повязку. — Чон У останавливается, смотрит на Мунджо за столом, замечает, как рука Мунджо нависает над раной. — Но ковер должен быть, блядь, охрененно классным. — Конечно, дорогой. Шалфейно-зелёный? Или что-нибудь поярче, вроде алоэ? — Шалфей, — отвечает Чон У. — И пушистый. Он смягчается. Он думает о браслете, лежащем в глубине ящика.

***

Чон У отталкивает руку Мунджо от повязки. — Хватит, ты не помогаешь. — Просто хочу видеть, что ты делаешь, дорогой, — бормочет Мунджо. — Посмотреть, как заживает. — Ну, это не помогает. И я всё ещё не могу поверить, что ты позволил себя ранить, — ворчит Чон У, снимая оставшуюся повязку. — Как грёбаный дилетант. А потом истёк кровью на диван и заставил меня не спать всю ночь, зашивая тебя. Ты ведь понимаешь, что я тебе этого никогда не забуду, да? — Ты не обязан был это делать, — говорит Мунджо. — Зашивать тебя? О, блять, ещё как был обязан, — огрызается Чон У. — А что мне оставалось? Правда дать тебе схватить инфекцию? Или позволить истечь кровью и сдохнуть, не дождавшись, пока я сам тебя убью? Тц. Он легко касается пальцем раны, на мгновение раздумывая, стоит ли говорить то, о чём он думает. Но почему бы и нет? Ему хочется. Хочется быть немного злым. Хочется поиграть с эмоциями Мунджо. Использовать его. А потом сломать его. …Как будто это могло бы искупить его внезапную мягкость. Но всё равно. Чон У хочется разорвать Мунджо так же легко, как Мунджо вырвал зуб изо рта Джиын. — Самое меньшее, что ты мог сделать, — это принести домой мясо, — говорит он. Следует долгая пауза, пока вес слов Чон У оседает между ними. А потом… — Поцелуй меня, Чон У, — шепчет Мунджо, будто тонет. Чон У чуть сильнее надавливает на рану — как предупреждение. Как заигрывание. Дыхание Мунджо сбивается; он подаётся навстречу прикосновению. — Поцелуй меня, — снова шепчет он. — Пожалуйста. Боже. Когда он умоляет, он всё-таки чертовски красив. Рану держали влажной; корка толком так и не образовалась. Чон У сгибает пальцы, вонзая ногти в шов, напрягая мягкую, хрупкую ткань, которая едва успела затянуть разрыв. — Блять, — выдыхает Мунджо. — Чон У-я, ты такой сексуальный, когда вот так. Тебе бы себя увидеть. — Он поднимает руку, накрывая ладонь Чон У, чтобы почувствовать, насколько глубоко тот давит пальцами, чтобы понять — не пойдёт ли снова кровь. Ещё нет. Чон У не торопился бы ломать его. — И как ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал, милый? — спрашивает Чон У просто чтобы подыграть. Притворяясь нежным. Мунджо верит — или ему настолько отчаянно, что ему уже всё равно, — и его пробирает такая дрожь, что даже голос срывается. — Сожри меня, — шепчет он. — Выпей меня до дна. Я хочу, чтобы ты окружил меня, дорогой, будто делаешь меня частью себя. — А ты как поцеловал бы меня? — Как будто ты бог, — тут же отвечает Мунджо, с широко раскрытыми, тёмными глазами. — Как будто ты — мой бог. Я вдохну в тебя свою жизнь. Я мог бы стать твоей жертвой, любовь. Снова распороть себя о твои зубы и позволить тебе сдирать меня с костей. Я бы сжёг себя дотла ради тебя, пока не стал бы пеплом для твоего золотого языка. — Хм. — Чон У несколько секунд смотрит на него сверху вниз. Мунджо раскрасневшийся и задыхающийся; всё его тело дрожит от боли и экстаза — от того, что ногти Чон У начинают рвать кожу. Начинают ломать его. Проблема лишь в одном… Чон У больше не уверен, что именно он теперь имеет в виду, когда говорит, что хочет его сломать. — Но я хочу попробовать тебя сырым, — наконец шепчет Чон У и наклоняется, чтобы поцеловать его. Он чувствует, как тело Мунджо тут же размягчается под ним. Становится податливым. Уступает — будто это то, для чего он был создан, то, что вырезано в самой его природе. Он чувствует, как губы Мунджо приоткрываются на вдохе с его именем, как тот жадно тянется вверх навстречу поцелую, выдыхая в Чон У, отдавая себя ему. — Какой я на вкус, чагия? — выдыхает Мунджо. — Я хороший? Скажи, что я хороший. — Мм. — Чон У целует его глубже, проводя языком по его рту; ногти сменяются подушечками пальцев в ране, он мягко, бережно водит ими вдоль разреза — так же, как когда-то водил по Джиын. Он чувствует, как у него встаёт. — Ты можешь войти в меня, детка, — задыхаясь, говорит Мунджо, а потом хмыкает. — Разорви швы, сделай так, чтобы остался шрам. Тогда мы будем одинаковые. Разве это не романтично? — Заткнись, — бормочет Чон У. Он толкает Мунджо на спину и опускается ниже, прижимаясь к его груди, наполовину нависая над его правым бедром, его пальцы всё ещё остаются в чувствительной плоти раны. Мунджо под его прикосновениями такой живой — не то чтобы Джиын не отзывалась, но это совсем другой уровень. Чон У всё ещё просто целует его, он даже не спустился между его бёдер, а Мунджо уже дрожит, грудь судорожно вздымается от резкого дыхания, подбородок запрокинут, открывая горло и тонкий шрам, который Чон У оставил там четыре месяца назад; ещё один в коллекции Мунджо. Он вот-вот кончит просто от одного рта Чон У на своём. Чон У вдавливает пальцы чуть глубже в рану, чувствуя, как новая теплота заливает кончики — ногти рвут кожу, и Мунджо вырывается сдавленный крик. Звук бьёт Чон У прямо в пах; член дёргается от нетерпения. В Мунджо так много тепла — в него хочется вбиваться. Он мог бы трахнуть его рот. Или зад. Или отверстие раны, которую прямо сейчас снова раскрывает в его животе. Это было бы пиздец как неправильно, да? Мунджо бы это понравилось. — Чон У … — выдыхает Мунджо, голос высокий, сорванный. —Мм? Это же то, чего ты хотел, разве нет? — шепчет Чон У, позволяя бёдрам качнуться, протаскивая очертания своего члена по бедру Мунджо. Он слышит, как тот жалобно стонет. — Хотел, чтобы я оставил тебе шрам. Приписал ещё одну строчку к истории на твоём теле. Разве не так? — Да, Чон У-я, — шепчет Мунджо. — Дорогой, я хочу… — Хочешь больше? Скажи. Мунджо зажмуривается; тело дрожит. — Скажи, детка. Мунджо снова тихо всхлипывает, подаваясь бёдрами навстречу Чон У, выгибаясь, чтобы впустить его пальцы глубже. Чон У глухо мычит, целуя Мунджо в щёку, потом вдоль челюсти — к месту под ухом; большим пальцем он водит по ране так же, как когда-то водил по клитору Джиын. Голос у него низкий, хриплый: — Хочешь, чтобы я тебя трахнул? Мунджо издаёт мягкий вскрик. — Да, Чон У, да, пожалуйста… — Хм. — Чон У отстраняется. — Тогда подготовься сам, пока я подумаю. Мунджо сглатывает. Чон У наблюдает, как тот ослабляет полотенце на талии, как смачивает пальцы и начинает раскрывать себя; он всё ещё слаб — это видно по румянцу на щеках и по тому, как он задыхается от усилия, — но Чон У не делает ни шага навстречу. Ему и так хорошо — откинуться назад и смотреть. Пятка ладони лениво трётся о стояк сквозь штаны, он смакует вид: согнутое колено, разведённые ноги, член — налитой и твёрдый, прижатый к животу. — Медленнее, — говорит Чон У, когда Мунджо подводит второй палец к краю. — Не сейчас. Жди, пока я разрешу. — Но, милый… — Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул, или нет? Мунджо снова сглатывает. — Я хочу, чтобы ты меня трогал. Но, милый, пожалуйста. Я хочу вставить. Я хочу… Чон У приподнимает бровь — и Мунджо замолкает. Чон У решает, что ему это нравится. Но и то, как Мунджо стонет, тоже чертовски мило. Нуждающийся. Отчаянный. Как прилипчивый щенок, готовый на всё ради ласки. — Если будешь паинькой, я тебя коснусь, — говорит Чон У, и Мунджо содрогается. Его тело натянуто и напряжено, словно Чон У играет на нем, используя не только руки, но и слова. На краях раны на животе Мунджо выступают капли крови. Чон У какое-то время наблюдает за ними — за тем, как кровь стекает и размазывается от движений Мунджо, пока тот трахает себя пальцем. Всё еще одним, потому что Чон У не разрешал добавлять второй. Мунджо всхлипывает и выгибает спину, капля крови бежит по его боку к простыне, и, поддавшись импульсу, Чон У ловит её. Дыхание Мунджо спирает. Он с широко раскрытыми глазами наблюдает, как Чон У собирает кровь на палец, и вздрагивает, когда тот проводит подушечкой вверх по кровавому следу, возвращаясь к ране. Крови совсем немного; Чон У не прорвал кожу слишком глубоко, и капля аккуратно застывает на кончике его пальца. Чон У подносит палец ко рту и слизывает её. — Блять… — выдыхает Мунджо. Чон У пробует этот вкус мысленно, перекатывает его на языке. Он и раньше знал вкус крови — разбитые губы, сколотые зубы, содранные костяшки, которые он обсасывал, чтобы притупить боль. Но кровь Мунджо — иная. Она на вкус как он сам. Она возвращает то ощущение, когда Мунджо теснил его в «Эдема», заполнял собой, своим запахом, своей леденящей улыбкой. Она вытаскивает наружу тьму и насилие, которые Чон У изо всех сил давил в себе эти четыре месяца. И вместе с этим поднимает чувство, которое он уже не уверен, что всё ещё притворство. — Следуй за мной, — шепчет Чон У, возвращая руку к ране и укладывая ладонь на кожу чуть ниже — низко на животе Мунджо, едва задевая тёмные завитки. Большим пальцем он гладит медленно, наблюдая, как Мунджо дрожит под прикосновением. — Почувствуй меня, — говорит он. — Раскрывайся вместе со мной. И если будешь хорошим — я тебя трахну. Он смещает руку и вводит палец в раны. — Чаги… — Мунджо давится криком, инстинктивно отшатываясь от боли, но тут же ломает себя обратно — выгибается, уступает Чон У, принимает его. Чон У даёт ему секунду: отдышаться, привыкнуть к этому ощущению — странному, болезненному, извращённому — ощущению Чон У внутри него. А потом, из чистого любопытства, сгибает палец. На этот раз Мунджо не сдерживается. Крик вырывается резкий, надломленный — боль и удовольствие сплетаются, когда Чон У снова раскрывает его, а Мунджо в ответ сгибает свой палец, надавливая на простату, подстраиваясь под движение Чон У. Его прошибает дрожь; он зажмуривается, не выдерживая накрывшей волны ощущений. Палец Чон У теперь скользкий от крови, она размазывается по ладони и по коже вокруг раны на животе Мунджо. Если так пойдёт дальше, всё окажется на постели — и это ничего. В этот раз Чон У готов это допустить. Ради такого — можно. Чон У обводит край раны вторым пальцем и одобрительно хмыкает, видя, как Мунджо делает то же самое между ног. Мужчина дрожит и задыхается, но делает всё, как просил Чон У, — он такой послушный. — Давай добавим еще один, милый, — шепчет Чон У. Он вводит второй палец, расширяя отверстие в животе. Это тянет швы, но плевать; они и так были неровными, а Мун Чжо сам хотел шрам. Мун Чжо стонет под ним, запрокидывая голову, словно подставляя горло, предлагая ту свою часть, которую Чон У так любит на нем. Если он будет послушным. Если он останется таким до конца, и если Чон У захочется, он заберет его в тот момент, когда Мунджо окончательно сломается. Он слегка раздвигает пальцы; сырая плоть легко поддается. Он направляет руку Мунджо, заставляя его растягивать себя, вращать пальцами и дразнить чувствительную точку внутри. Мунджо ввел всего два пальца, но его член уже мокрый от смазки, которая вместе с кровью заливает живот. — Чего еще ты хочешь? Скажи мне. — Можно мне посмотреть на тебя? — шепчет Мунджо. Умоляет. Его голос превратился в хрип. — Я хочу видеть тебя. Пожалуйста. Это можно устроить. Но лучше помучить его еще немного; посмотреть, как далеко Чон У сможет зайти. Просто ради забавы. — Посмотрим, — это всё, что отвечает Чон У. Он проталкивает в рану третий палец; это слишком много для того отверстия, которое он прорвал, и это причиняет боль. Мунджо напрягается под ним, резко вдыхая от вторжения, но всё равно следует за Чон У, вводя третий палец в себя сзади, пока Чон У делает то же самое спереди. Чон У осторожно трахает рану рукой, и Мунджо почти плачет, зажмурившись, издавая высокие, всхлипывающие звуки. Чон У не может идти слишком глубоко — не стоит превращать это в ту же смертельную рану, что была изначально. Но Мунджо может. И Чон У ведет его глубже, они толкаются синхронно, проникая в жар его тела. Чон У раздвигает пальцы шире и вращает ими жестче, тело Мунджо дергается от смеси боли и наслаждения, кровь и смазка смешиваются в месиво, и Чон У понимает — он готов. Чон У чувствует дрожь Мун Чжо, когда вынимает руку из раны. Он не сводит глаз с Мун Чжо, слизывая кровь со своих пальцев, затем наклоняется и целует разрыв на коже, проходясь языком внутри и пробуя кровь, горячую и свежую прямо из источника. — Да, милый, — прерывисто шепчет Мунджо. — Пей меня. Забирай всего; я весь твой. Чон У прижимается губами к ране и втягивает в себя кровь. — Блять, дорогой… — выдыхает Мунджо, выгибая спину. Он так прекрасен в этот момент. Чон У сам не до конца верит в то, что делает: Мунджо шепчет его имя, словно тонет, а он лакает его кровь, будто умирает от жажды. Голова идет кругом, горячая густая жидкость течет по горлу в желудок. Она почти обжигает, этого слишком много, и Чон У приходится оторваться от раны, чтобы впиться зубами в горло Мунджо, пытаясь сбежать от этого наваждения. Одной рукой он снова толкает пальцы в рану, поглаживая её изнутри так, как гладил Джиын, так, как хочет ласкать Мунджо, а другой стягивает брюки и белье, освобождая член. Мунджо стонет. Чон У чувствует, как каменеют его мышцы от боли, но Мунджо не просит остановиться. Поэтому он продолжает, и когда ему удается окончательно сбросить брюки, он пристраивается между дрожащих бедер Мунджо и входит в него. Боже, какой же он узкий. Мунджо издает еще один сдавленный вскрик, когда Чон У проникает в него, закусывая нижнюю губу и зажмуриваясь, вцепляясь пальцами в простыни. Всё происходит слишком быстро. — Милый, — выдавливает Мунджо. — Дорогой, слишком… Чон У не может и не хочет сдерживаться. Мунджо стонет, когда Чон У полностью в него входит, до самого основания. Его пальцы всё еще в ране — практически в животе Мунджо — и он чувствует движение мышц и прилив крови, пока Мунджо заставляет свое тело покориться ему. Чон У стонет, утыкаясь лицом в изгиб его шеи. — Укуси меня, — шепчет Мунджо. Умоляет. И Чон У кусает. А еще он сжимает его горло той рукой, которая не превращает аккуратный шрам в кровавое месиво. Он давит ладонью на шею, пока Мунджо не начинает ловить ртом воздух, а его губы не бледнеют, но он всё еще тверд между ними, его тело обнажено и открыто, а бедра дрожат, когда он обхватывает ногами талию Чон У. Он плачет, пока Чон У трахает его. В какой-то момент Чон У прерывается, чтобы сорвать с себя рубашку, и вот они оба уже обнажены, прижаты друг к другу в месиве из смазки и крови. Зубы Чон У пускают новую кровь на теле Мун Чжо, оставляя метки на плечах, груди, горле. — Я хорош? — задыхается Мунджо. — Скажи, что я хорош. Скажи, что я лучше неё. Он лучше. Но Чон У не скажет ему об этом. — Трогай себя, — грубо приказывает Чон У, целуя челюсть Мунджо, его горло, оставляя темные разводы крови на бледной коже. Он отпускает его шею, чтобы вместо этого ласково коснуться щеки. — Покажи мне, как тебе нравится. Мунджо кусает губу. Он тянется рукой вниз, обхватывает себя, проводя большим пальцем по головке, уделяя особое внимание уздечке. Он дрожит, но на этот раз не от потери крови; он залит румянцем от щек до самой груди и так напряжен, что Чон У понимает — это должно быть больно. Но он сдерживается; он слушает. Он ждет, пока Чон У позволит. Рука Мунджо начинает двигаться. Он качает ею вверх-вниз, находя свой ритм, и Чон У подстраивается под него, толкаясь бедрами в тело Мунджо в такт движениям его руки. На лице Мунджо проступают слезы, когда Чон У нащупывает его простату; они так красиво застывают на ресницах. Его волосы рассыпались по подушке, словно нимб. В уголке его рта запеклась кровь там, где Чон У целовал его, а глаза — темные, темные, темные и голодные. Чон У кажется, что до этого мгновения он никогда по-настоящему не понимал значения слова «вожделение». — Быстрее, — умоляет Мунджо, и Чон У слушается, будто теперь он — тот, кто подчиняется. Этого уже слишком много. Он опускает руку вниз, накрывая ладонь Мунджо своей, чувствуя его движения, изучая то, что Мунджо нравится. Мунджо уступает ему, позволяя Чон У задавать темп, пока их руки вместе сжимают его член. Мунджо ломается. Чон У чувствует это. И сам Чон У ломается тоже; он чувствует, как трещит по швам, распадается на части, освобождаясь, как те швы на животе Мунджо под его пальцами. Он жестко вбивается в него, целясь в самый комок нервов глубоко внутри, и понимает, что попадает в цель, когда Мунджо всхлипывает, когда его руки взлетают вверх, вцепляясь в плечи Чон У и оставляя борозды на коже. Мунджо выгибается и поворачивает голову, зарываясь лицом в ладонь Чон У на своей щеке, словно он умирает от голода по этим прикосновениям, и ему мало даже того, что Чон У внутри него. Чон У нависает над ним, вдавливает большой палец в рану, запускает другую руку за шею Мунджо и притягивает его ближе. — Я люблю тебя, — произносит Мунджо, словно молитву. Чон У закрывает глаза. Он направляет губы Мунджо к своей шее, к самому хрящу на горле, и глухо стонет, чувствуя, как Мунджо прижимается к нему ртом, чувствуя дрожащее прикосновение зубов. Но зубы пока не смыкаются. Они ждут; они спрашивают позволения. — Давай, — шепчет Чон У, и Мунджо издает жалобный звук. — Ну же, Мунджо-я, — повторяет Чон У, подбадривая, разрешая. И зубы теперь жалят, вонзаясь в кожу. Он чувствует, как Мунджо вцепляется в него, словно гребаный вампир, высасывая жизнь из его горла, чувствует горячее прикосновение его языка. Мунджо всё еще ломается, Чон У всё еще трахает его, надавливая чуть сильнее на рану на животе, и Мунджо стонет — это такой прекрасный звук, такой первобытный. Чон У уже совсем близко… — Хороший мальчик, — шепчет Чон У, и Мунджо окончательно сдается. Он кончает в мощном порыве, зубы сжимаются, пуская кровь, а из горла вырывается беспомощный выдох с именем Чон У. Чон У чувствует горячие всплески на своей руке, но не останавливается, он продолжает вбиваться в Мунджо, пока не кончает сам. Всё его тело напрягается и разряжается в жаре Мунджо, толчок за толчком, пока он, наконец, окончательно опустошенный, не падает на его тело. Он не помнит, когда в последний раз кончал так сильно. Не помнит, чтобы секс заставлял его сердце колотиться так неистово, пульс трепетать в горле, как пойманная птица, а легкие — с трудом ловить воздух. Не помнит, когда он в последний раз изливался в чье-то горячее тело, распадаясь по швам, но в итоге чувствуя себя так прекрасно и целостно. Они оба в ужасном виде. Это чертовски отвратительно. Чон У… не возражает. Но… — Нам нужно привести себя в порядок, милый, — шепчет Мунджо спустя какое-то время, его голос совсем охрип. Его пальцы едва касаются горла Чон У; теперь это прикосновение щиплет поврежденную кожу, ведь эйфория оргазма больше не притупляет боль. Чон У медлит, собирается с силами и заставляет себя сесть. Он обводит взглядом тело Мунджо: кровь, семя, пот — всё смешалось воедино. Он протягивает руку, чтобы коснуться старого шрама на ключице Мун Чжо, ведет пальцем по другому, что вьется по предплечью. — Никому не должно было быть позволено делать это, — бормочет он. Мунджо усмехается. — Всё в порядке. Теперь они все мертвы, — говорит он. — Нет, — отрезает Чон У. — Они вообще не должны были этого делать. Никто из них не имел права прикасаться к тебе. — Он поднимает глаза, встречаясь с темным взглядом Мунджо. — Это моя работа. Ты принадлежишь мне. — Я люблю тебя, — сказал Мунджо. Чон У не говорит этого в ответ. Он не знает, скажет ли когда-нибудь. Но если нет, то это признание — самое близкое к любви, на что он способен. И мягкая улыбка на лице Мунджо говорит ему, что этого достаточно.

***

Они принимают душ. Мунджо промывает и перевязывает след от укуса на горле Чон У; Чон У делает то же самое для него, заново накладывая швы там, где он их разорвал. Они меняют простыни — вернее, Чон У меняет их сам, заставив Мунджо сидеть и ждать, потому что тот был ранен всего три дня назад и сейчас выглядит пугающе бледным и изнуренным. Они снова целуются — еще несколько раз, потому что Мунджо выглядит таким жалко потерянным и беспомощным, когда Чон У отстраняется. Чон У видит, что рана всё еще причиняет ему боль, особенно после того, как он вскрыл её снова, поэтому заставляет Мунджо выпить еще ибупрофена перед тем, как лечь спать. Мунджо на мгновение замирает, доставая баночку из ящика, на его лице промелькивает… что-то, прежде чем он проглатывает таблетки и убирает лекарство на место. — Надень его на меня, — говорит Чон У, когда Мунджо собирается закрыть ящик. Мунджо медлит. — Что? Чон У кивает на тумбочку. Он знает, что Мунджо понимает, о чем речь; он видел ту смену выражения лица секунду назад. — Надень его на меня, — повторяет он. — Мне самому трудно застегнуть замок. Он видит, как Мунджо сглатывает. Но он прав: Мунджо прекрасно знает, о чем он. Он лезет вглубь ящика и достает серебряную цепочку. На ней, словно шармы, висят зубы; Чон У знает имя каждого из них. Мун Чжо выглядит почти благоговейно, когда Чон У протягивает ему запястье. Его движения медленны, словно он не может поверить в то, о чем просит его Чон У. «Это глупо», — думает Чон У, ведь они только что переспали. По его согласию. И он получил огромное удовольствие. Но Мунджо в конце концов застегивает браслет на запястье Чон У. Его прикосновения нежны, губы мягкие и теплые, когда он целует ладонь Чон У. В ту ночь они переступают центральную черту. На самом деле, они оба теперь лежат прямо на ней: Мунджо на спине посередине кровати, Чон У свернулся у его бока, положив голову ему на грудь. Рука с браслетом перекинута через его талию, чуть выше свежей повязки и новых швов — на виду у них обоих. Здесь мирно. Здесь дом. Крошечный кусочек «Эдема», который Чон У каким-то образом сделал своим. — Я был прав, — бормочет Чон У чуть позже, всё еще прижимаясь к груди Мунджо, прежде чем ритм его дыхания окончательно усыпит его. — М-м? — Голос Мунджо выдает, что он тоже проваливался в сон, но он просыпается ради Чон У, и взгляд его полон нежности. Чон У перебирает пальцами зубы на браслете и касается того, который, как он знает, принадлежал Джиын. Он с легким удивлением осознает, насколько обычным он кажется теперь, насколько неособенным. Он знает, что это её зуб, так же как знает, кому принадлежали все остальные. Они — часть коллекции, которую Мунджо принес ему как подношение. Все в кругу, на равном расстоянии, одинаково украшенные. Ни один зуб не важнее другого. Даже то чувство, что обычно содрогалось внутри него при мысли о ней, теперь почти затихло. Он всё еще заботится о ней; он не позволит Мунджо тронуть её. Он не думает, что это когда-нибудь изменится. Но теперь он знает — без горя и колебаний, — что всё, что между ними было, мертво так же, как корень её зуба после того, как Мунджо вырвал его у неё изо рта. — Чон У? — Голос Мунджо звучит тихо, вопрошающе. Он поднимает голову, чтобы посмотреть на него. То, что есть у них, с другой стороны… то, чем они являются — это не похоже ни на что из его прошлого. И это не мертво. Это только что родилось. Чон У усмехается. — Тук-тук, — говорит он. Глухой, повторяющийся звук теннисного мяча. Звук сердцебиения.