Потерянный воздух: последняя весна

Знаешь, ты всегда ассоциировался у меня с весной. Ты — пробуждение после всего плохого, что казалось бы, осталось позади. Ты как дыхание, движение вперёд, как шанс, что так внезапно подарил мне кто-то свыше. Как обновление, перезагрузка, сброс устаревших данных и избавление от мрачных дум. Ты — очищение моей души и трепетная первая влюблённость. Но в те, такие ценные моему сердцу дни, с тобою проведённые, ни на мгновение не допускал я мысли, что нам отведено лишь две весны. В одну из них мы только начинали друг друга узнавать, а в следующую, как оказалось позже, надо было начинать прощаться. Ты как надежда: на то, что я, в конце концов, — не безнадежен, что времени у нас с тобой полным-полно, что теперь могу позволить скинуть этот, тянущий к земле всё существо моё, булыжник с юных, хрупких плеч, но главное — что я могу дышать. Ты мягким шёпотом мне каждый раз на ухо: вдох — выдох, вот так, ещё немного, потерпи, всё будет. И я дышал, так глубоко, как только мог, и я терпел, с отчаянным смирением сносил: сжирающие мысли и угнетающие будни и до последнего надеялся, что ты теперь — константа в пределах моей жизни, в пределах этого перерождения, а в по-особенному тяжёлые вечера — шептал куда-то в небеса, чтобы и во всех последующих воплощениях ты тоже был со мной. В тот март две тысячи восемнадцатого мне казалось, что мы с тобой — всесильные, вечные, непобедимые. Я думал, что свод моей жизни теперь — это твоя ладонь в моей, твои согревающие в холодные ночи объятья и острый подбородок на моём плече, твоя поддержка и твой взгляд, всегда обращённый только на меня. Ты как вдохновение. Я правда верил, что мы — это навсегда. Этому искреннему чувству во мне не мешал ни наш возраст, ни обстоятельства, ни люди вокруг. Потому что мы с тобой — несокрушимые, помнишь? Ты мне обещал. А вера эта была слепа. А ты помнишь ту майскую ночь, когда мы, такие окрылённые всем происходящим, окрылённые друг другом, сбежали с той вечеринки, что устроил твой одногруппник? А помнишь, как в ту тёплую ночь под раскатом ярких звёзд, отражающихся в твоих глазах, я своими говорил: «Кажется, у меня прорезаются крылья. Это моя любовь к тебе. Ты только не предавай, не обрубай крылья, пожалуйста. Такое не заживает, такое вечно кровоточить будет». А помнишь, как в твоих напротив в тот момент повисло заверение: «Конечно, я так не поступлю с тобой, никогда и ни за что, мы — это навсегда, помнишь?» И я помню каждый чёртов день. А что насчёт тебя? Ты как оттепель. Каждый раз, вспоминая о тебе, о нас, я остаюсь благодарен. За тебя, за нас. Я говорю спасибо тебе, тебе за нас, нам. Не понимаю почему. Ведь ты предал меня, нас. И это странно, потому что именно ты всегда был непоколебимее в своих принципах. И один из них гласил: твоя ладонь в моей — навеки. И где же ты сейчас? Знаешь, это душит меня. Душит меня до тошноты, до уродливых осколков в моём истощённом организме. Это чувство так сильно пережимает мою грудную клетку, что я не помню, когда дышал последний раз. Что странно, ведь это ты столько раз просил не забывать про мои почти атрофированные лёгкие. Ты говорил, что я — живой, пока имею силы на вдох — выдох, что это — ни разу не конец, и это значит, что я ещё могу идти, идти. Мне так бесконечно грустно. За себя, за нас. Твоя ладонь в моей?.. Перед своим отъездом ты был обязан мне объяснить на пальцах, дать инструкцию, как с этим справляться, как с этим жить. Без тебя, без нас. Куда бежать и где укрыться. Твоя ладонь?.. Лишь только в моих снах. Я никогда бы не подумал, что ты, весна моя, со мной так поступишь.