Вкус твоего молока

Дверь захлопнулась за спиной с глухим стуком, отрезав шум подъезда. Хёнджин тяжело вздохнул, поставил на пол два переполненных пакета из супермаркета и прислонился лбом к прохладной поверхности входной двери. Тишина в квартире была оглушительной. Он стоял так секунду, прислушиваясь. Глупая, детская надежда теплилась где-то на дне усталого сознания: а вот сейчас — топот быстрых босых ног по ламинату, радостный возглас «Джинни вернулся!», а потом — стремительный блондинистый вихрь, врезающийся в него с разбегу, обвивающий руками за талию, прячущий лицо в его куртку. Феликс всегда так встречал. Раньше. Теперь в прихожей было пусто. Ни звука. Он с силой тряхнул головой, пытаясь стряхнуть с себя липкую паутину обиды. Громче, чем обычно, шурша пакетами, он прошёл в кухню. Яркий луч заходящего солнца бил прямо в глаза. А когда он открыл их — дыхание перехватило. У большого окна, в старом подвесном кресле-яйце, медленно покачивался Феликс. Он был полностью поглощён тем, что держал на руках. Ёнхи, их дочь, крепко спала, прижавшись пухлой щёчкой к его груди. Феликс не качал её специально, он просто покачивался сам. Его взгляд, мягкий и бездонно тёплый, был прикован к личику дочери. На его губах играла усталая, но абсолютно счастливая улыбка. Он светился изнутри тихим, материнским светом, который Хёнджин узнавал всё чаще. Феликс почувствовал присутствие. Поднял глаза. Его светлые, почти белые на солнце волосы мягко колыхнулись. И его лицо озарилось новой, специальной для Хёнджина улыбкой. — О, ты уже! — прошептал он, боясь нарушить сон ребёнка. — Я не услышал. Это «я не услышал» стало последней каплей. Хёнджин почувствовал, как по его лицу скользнула какая-то мрачная тень. Он резко кивнул, с силой швырнул пакеты на кухонный стол и, развернувшись на каблуке, молча вышел в коридор. — Хёнджин? — позвал его вслед недоуменный голос. Он не ответил. Прошёл в спальню и упал лицом в подушку. Глупо. Он злился не на Феликса, а на то, что стал третьим лишним. На то, что его прикосновения теперь были быстрыми и деловыми, а поцелуи — мимолётными. Он скучал по нему. Когда он, переодевшись, снова двинулся на кухню, картина изменилась. Ёнхи уже не спала. Она лежала на Феликсе, устроившись у него на груди, которая теперь была обнажена. Её маленький, жадный ротик был прильнут к его соску. Феликс лежал на диване на спине, подложив под голову подушку. Глаза его были закрыты, одна рука лежала на спинке малышки. Он выглядел истощённым и абсолютно счастливым. И вдруг, среди этой сладкой боли, в его голове возник дикий, примитивный, неотвязный вопрос: А какое оно на вкус? Какой вкус у этой частицы самого Феликса, которую он отдаёт? Он вошёл на кухню. Феликс приоткрыл глаза, увидел его, и в его взгляде мелькнуло облегчение. Хёнджин подошёл и сел на край дивана, близко-близко. Медленно, почти церемониально, он наклонился и поцеловал Феликса в лоб. Затем переместился к щеке, оставив там долгий, тёплый поцелуй. И, наконец, добрался до губ. Поцелуй был мягким, вопросительным. Феликс ответил сразу. Но в самый пик этого момента он вдруг вздрогнул всем телом и тихо застонал прямо ему в роту, отстранившись. Хёнджин нахмурился. — Что? Что такое? Феликс покраснел. Его взгляд упал на дочь. — Ничего… Ёнхи. Сильно прикусила. Резко так. Прости. Эти слова — «сильно прикусила» — словно щёлкнули выключателем. Всё слилось воедино. Его взгляд, тёмный и тяжёлый, скользнул на его обнажённую грудь, на покрасневший сосок. — Ёнхи, — произнёс Хёнджин тихо, но таким тоном, от которого по спине Феликса пробежали мурашки. — Только я могу делать приятно твоему папе. Он взял сонную малышку с его груди и унёс в детскую. Когда вернулся, Феликс всё ещё лежал на диване, приподнявшись на локтях. Его футболка так и не была поправлена. Он смотрел на Хёнджина огромными глазами. Хёнджин не сел рядом. Он подошёл к дивану и надвис над ним, поставив руки по обе стороны от его головы. Его тень накрыла Феликса. Он смотрел на него сверху вниз, и в его глазах, пристальных и неотрывных, не осталось ни тени ревности — только чистое, концентрированное желание. — Ликси, — голос Хёнджина был низким, хриплым. — Мне интересно. Мне… чертовски интересно. Его взгляд снова, уже откровенно, упал на его грудь. — Какое оно? — прошептал Хёнджин. — Дай мне попробовать. Позволь мне узнать вкус… того, что делает тебя её целым миром. Я должен это знать. Воздух между ними зарядился. Феликс не сказал ни слова. Он просто сглотнул, его глаза блестели, а затем он едва заметно кивнул. Феликс кивнул. Это был крошечный, почти невидимый жест, но для Хёнджина он прозвучал громче любого разрешения. Воздух на кухне стал густым и сладким, пахнущим молоком, детской кожей и чем-то острым, электрическим — их обоюдным напряжением. Хёнджин не стал медлить. Он опустил голову ниже, его дыхание стало горячим веером на обнажённой коже Феликса. Он не сразу коснулся губами. Сначала просто посмотрел вблизи — на нежную, слегка припухшую грудь, на тёмно-розовый, влажный от недавнего кормления сосок. Он выглядел чувствительным, уязвимым. Искупительно, — почему-то подумал Хёнджин. — Прохладно, — тихо предупредил он, прежде чем коснуться. Первый контакт был не губ, а языка. Кончик его языка, тёплый и шершавый, провёл по ареоле, собрал капельку пролившегося молока. Вкус ударил в нёбо сразу — сладкий, сливочный, но с лёгкой, едва уловимой горчинкой. Это был не безликий продукт. Это был вкус Феликса — его усталости, его жертвенной любви, его солнечной сути, преобразованной в нечто плотное, питательное. Вкус был поразительно интимным. Глубоко личным. Феликс резко вдохнул, его живот втянулся. Его пальцы впились в волосы Хёнджина, но не отталкивали, а притягивали, запутывались в тёмных прядях. Ободрённый, Хёнджин обхватил губами сосок полностью. Его движение было не жадным, а исследовательским. Он мягко присосался, имитируя, но не копируя движение дочери. Его язык прижался к основанию соска, стимулируя, и в тот же миг во рту появился первый тёплый, сладкий ручеёк. Он сглотнул. Звук был громким в тишине кухни. Низкое, удовлетворённое рычание вырвалось из его груди. Это было его. Плод его метки, его альфийского права на этого омегу, преобразованное телом Феликса в нечто осязаемое. Он пил, и с каждым глотком острая, ревнивая пустота внутри начинала заполняться чем-то тёплым и спокойным. — Ах, Джинни… — имя сорвалось с губ Феликса, звуча растерянно и невероятно сладко. Хёнджин оторвался на секунду, чтобы перевести дух. Его губы и подбородок блестели. — Сладкое, — хрипло констатировал он, глядя снизу вверх в затуманенные глаза мужа. — И горькое. Как и всё у тебя. И он снова принялся за своё, уже более уверенно. Он чередовал: мягкое сосание, чтобы вызвать прилив, и ласки языком, чтобы успокоить чувствительную кожу. Его свободная рука скользнула под Феликса, обняла его за талию, прижимая ближе, стирая последние сантиметры дистанции. Феликс больше не пытался что-то сказать. Он лежал, откинув голову на подушку, его глаза были закрыты, а по бледным щекам катились тихие слёзы. Но это были не слёзы боли или стыда. Это были слёзы облегчения. Слёзы от того, что его видят. Не как инкубатор или источник пищи, а как человека, чьё тело может давать не только жизнь, но и глубокую, почти мистическую близость. Его бедро непроизвольно дёрнулось, тёрпся о бок Хёнджина, выдавая собственное возбуждение, столь долго игнорируемое. Хёнджин это почувствовал. Он переключился на другую грудь, давая первой отдохнуть, но не прекращая ласкать её большим пальцем, смазанным слюной и молоком. Процесс был гипнотическим, ритуальным очищением. Он выпивал не просто молоко — он выпивал ревность, выпивал чувство ненужности, выпивал все те долгие дни молчаливого отдаления. Когда прилив иссяк, и сосок во рту стал просто мягкой, чувствительной кожей, Хёнджин наконец отпустил его. Он поднялся на локти, всё ещё надвисая над Феликсом. Их лица были теперь очень близко. Губы Хёнджина блестели, дыхание сбилось. — Я понял, — прошептал он. Его голос был грубым, но в нём не было прежней тяжести. — Я понял теперь. Это… не соперничество. Это продолжение. Это часть тебя, которая теперь и часть меня. Буквально. Он наклонился и поцеловал Феликса. Тот встретил его поцелуй жадно, открыто. Во вкусе их соединённых губ теперь смешалась сладость молока, солёность слёз и знакомый, родной вкус друг друга, который они чуть было не начали забывать. — Прости, — выдохнул Хёнджин, прижимая лоб к его лбу. — За свою глупость. За ревность к нашему же чуду. — Не надо, — Феликс обнял его за шею, притягивая вниз, в объятия, на диван. Они переплелись телами, как в самые первые дни. — Ты просто… тоже нуждался. А я был слишком занят, чтобы заметить. — Заметил теперь, — Хёнджин зарылся лицом в его шею, в его светлые волосы, вдыхая чистый, уже без примесей, запах Феликса. Они лежали так, прижавшись друг к другу, слушая тиканье часов и далёкое, ровное дыхание их дочери из соседней комнаты. Стыд растворился. Напряжение ушло. Их мир, который на мгновение раскололся на «он и она» и «он», снова сплавился в одно целое. Только теперь связь стала ещё крепче, прошла через новое, странное и прекрасное испытание. Хёнджин знал, что завтра всё может повториться. Он снова может почувствовать себя лишним. Но теперь у него будет это знание. Этот вкус на губах. Это память о том, что любовь — не пирог, где кусок, отданный одному, означает меньший кусок другому. Любовь — это живой источник. И иногда, чтобы вспомнить об этом, нужно припасть к нему и напиться. Даже таким неожиданным способом. На кухне пахло вечером, покоем и едва уловимым, сладковатым молоком. А они, сплетённые воедино на узком диване, наконец-то снова были просто Хёнджин и Феликс. Джинни и Ликси. Альфа и его омега. Два отца, нашедшие друг друга в тихом хаосе своего нового мира.