Может, сбежим?

Толкнув дверь так, что она с грохотом влетела в стену, я ворвалась в ризницу , на ходу срывая с головы полупрозрачную вуаль. Лёгкая ткань выскользнула из руки на пол, но мне было всё равно. Очередная служба завершена. Очередная роль сыграна. И снова Донован устроит выговор, что я была недостаточно убедительна. Я остановилась, переводя дыхание, ощущая, как силы покидают меня, будто кто-то вытянул из меня жилы. Ещё одна ложь, ещё один спектакль, который изо дня в день заставляет играть Донован вот уже месяц. Боль сдавила виски. Я закрыла глаза и поплелась в узком платье к окну, будто свет за мутным стеклом мог спасти меня от удушья. Позади послышались шаги. Неспешные, с лёгкой поступью. Узнаваемые. Только он ходит так. Я научилась ловить этот звук, ритм, и сердце каждый раз вздрагивало в ответ. Шорох ткани: Авель снял с себя вуаль и аккуратно повесил на круглую подставку. Обод положил рядом. Всё это без спешки, без раздражения, словно в ритуале. А потом подошёл ко мне. Я не бессмертная, но я почувствовала спиной его энергию прежде, чем его руки сомкнулись на моей талии. Я позволила себе наконец‑то выдохнуть и медленно закрыла глаза. Его торс плотно прижался к моей спине — тёплое, надёжное присутствие, от которого по всему телу разливалось долгожданное спокойствие. Руки обвились вокруг меня, словно создавая непроницаемый защитный кокон, а подбородок мягко коснулся макушки. — Я так больше не могу… — прошептала я, не открывая глаз, целиком укрываясь в его спасительных объятиях. Слова вырвались сами, обнажая ту боль, что копилась внутри. В ответ его тёплые губы коснулись моей головы и задержались чуть дольше, будто пытались вложить в это прикосновение невысказанные слова: «Ты не одна. Я здесь. Мы вместе». — Иногда мне так хочется иметь крылья, — тихо произнесла я, глядя в серую, безрадостную даль. — Улететь отсюда далеко‑далеко… — Крылья — не панацея, — ответил Авель. Его голос звучал глухо, словно он говорил не только со мной, но и с самим собой. Он тоже смотрел вдаль, и в его голосе слышалась та же невысказанная тоска по свободе. — Иногда даже они не в силах помочь. Я накрыла его ладони своими и осторожно переплела пальцы, одновременно ища в этом прикосновении опору для себя и давая обещание ему. — Просто знай: я никогда не заставлю вас с Каином делать что‑то ужасное и унизительное. Если только Донован… Авель не дал мне договорить. Резко, но не грубо, он сжал мои пальцы в своих, прерывая поток слов, а затем вновь крепко прижался к моей голове губами и спокойно ответил: — Я знаю. Мне не обязательно было произносить это вслух. Мы оба это знали. Но я не могла не сказать это однажды. Некоторые вещи необходимо озвучивать, даже если они и так понятны. Я развернулась в кольце его рук. Медленно, словно боясь разорвать хрупкую нить, связавшую нас в этот миг. Наши взгляды встретились и застыли, будто время вдруг остановилось, оставив только нас двоих в безмолвном диалоге душ. А потом, словно повинуясь незримому импульсу, мы одновременно потянулись друг к другу. Я обвила руками его шею, ощущая под пальцами тёплую, живую кожу. С наслаждением прижалась к нему, впитывая каждой клеточкой тела его силу, его тепло. Он обнял меня так, что между нами не осталось ни малейшего просвета, будто пытался слиться со мной воедино, стать частью меня, а я — частью него. В нашем поцелуе не было испепеляющей страсти. Он был глубоким, тягучим, как мёд. В нём таились невысказанные слова и непроявленные чувства, копившиеся где‑то в глубине души, не смея вырваться наружу. Мы виделись каждый день, но... Беглые взгляды в коридоре, короткие реплики в толпе, сдержанные жесты, за которыми скрывается целая буря эмоций. Возможность остаться наедине, вдали от посторонних глаз выпадала так редко, что каждое такое мгновение становилось драгоценным. Сейчас мы наконец могли позволить себе наслаждаться теми короткими мгновениями, что даровала нам судьба. Мы не спешили. Не торопились. Мы хотели ощущать друг друга, каждое прикосновение, каждый вдох, каждое биение сердца. Мои прохладные ладони опустились на его обнаженный торс, его мышцы дрогнули под моими пальцами, и внутри всё сжалось в сладком предвкушении. Большие пальцы, лаская, задержались на твёрдых сосках, а потом двинулись ниже вдоль боков, к спине, согреваясь под распахнутой накидкой. Каждое прикосновение отзывалось в нём и в то же время отзывалось во мне, создавая невидимую связь, пульсирующую между нами, как ток по проводам. — Видели бы нас сейчас прихожане… — усмехнулся Авель, и в его голосе скользнула горькая ирония. Я замерла. В груди вспыхнула досада: как он мог разрушить эту хрупкую магию одной небрежной фразой? Но мгновение спустя абсурдность ситуации накрыла меня волной, и я рассмеялась, уткнувшись лицом в его плечо.  — Знаешь, однажды я была свидетелем одной такой сцены... — Какой? — Два монаха и монахиня… ублажали друг друга. — Втроём? От удивления глаза Авеля округлились и расширились. Казалось, сама мысль о подобном не желала укладываться в его картину мира. — Да, — подтвердила я коротко без тени насмешки. Несколько секунд он молча переваривал услышанное, пытаясь совместить в уме то, что я сказала, с тем, что знал о нашем мире. Потом, словно ухватившись за спасительную нить, спросил: — Церкви, храмы, монастыри — эти места ведь священны для вас? Его слова ударили точно в цель. Когда‑то так и было. В груди вдруг разверзлась бездонная пропасть тоски, и горечь заполнила всё существо. Я заговорила, и голос звучал глухо, будто из‑под толщи воды: — В этом мире уже давно всё вверх дном. И ни в том монастыре, ни в этом соборе уже давно нет ничего святого. — Я сделала паузу, позволяя тишине прорасти между нами, а потом продолжила. — Согласись, то, что происходит в зале во время службы, ни в какое сравнение не идёт с тем, что мы делаем сейчас. Видя резкую перемену в моём настроении, Авель бережно убрал с моего лица пряди волос и приподнял мой подбородок. Его взгляд на мгновение замер на моём, словно пытаясь прочесть всё, что таилось за внезапной грустью. А потом он наклонился и поцеловал нежно, неторопливо, с той особой мягкостью, которая умеет успокоить лучше любых слов. Я закрыла глаза, растворяясь в этом прикосновении. В нём было понимание, тепло, и я была безмерно благодарна ему просто за то, что он здесь, рядом, что его руки держат меня, а губы говорят без слов то, для чего не нашлось бы подходящих фраз. Потому что в нашей реальности слова часто оказывались пустыми. В мире, где мы жили, мало что зависело от нас, мало что можно было изменить. Я ответила на его ласку. Прикоснулась губами к коже чуть ниже ключицы, затем прислонилась к этому месту лбом, обняла его за талию, прижалась и замерла. Закрыла глаза и просто стояла так, вдыхая теплый запах его тела, впитывая его всем существом. Авель обнял меня в ответ. Я чувствовала у своей макушки его неспешное, тёплое дыхание, ощущала, как он нежно водит носом по моим волосам, то ли вдыхая мой запах, то ли погрузившись в свои мысли, недоступные мне. — Сюда в любой момент может прийти кто-то из солдат, — нарушил тишину его голос, тихий, но отрезвляющий. — Может, сбежим? — Да! — без раздумий воскликнула я, подняв голову. — Прошу! Давай улетим отсюда куда-нибудь подальше! Авель на мгновение застыл, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, а затем тихо произнёс: — В тот дом, где мы жили в прошлый раз. Я энергично закивала. Мне было всё равно куда, лишь бы подальше от этих соборных стен и от Донован. Его ладонь нежно легла на мою талию. — Тогда одевайся, — сказал он с мягкой улыбкой. Он вышел, оставив меня одну. Я торопливо сбросила с себя ненавистное белое платье и натянула свою одежду. Через минуту я уже стояла в коридоре, готовая к побегу. — Ты полетишь так? — спросила я, глядя на полуобнажённую фигуру ангела. В его глазах мелькнуло искреннее недоумение, и я поспешила объяснить. — Вне церкви ты можешь вызвать у прихожанок греховные мысли. «И у меня тоже», — добавила я мысленно, чувствуя, как краска заливает щёки. Его лицо преобразилось за считанные секунды. Сначала непонимание, потом тёмная искорка в глазах — он понял. Понял и то, что за этими словами скрывается ревность. Это явно польстило ему. А затем раздался искренний, открытый смех — такой, какого я никогда прежде не слышала. — У прихожанок? — с лёгкой, почти ласковой насмешкой уточнил он, шагнув ближе. Я невольно задрала голову, иначе мой нос неизбежно уткнулся бы в его обнажённую грудь. Его взгляд скользнул в сторону ризницы. — Там была где-то куртка Каина… Через пару минут мы приземлились перед охотничьей усадьбой Романова. Авель отворил занесенную снегом дверь. Внутри царил холод, отчуждение. Всё оставалось так, как осталось после нас. Только покрылось слоем пыли. Мы обходили знакомый интерьер, и в памяти вспыхивали короткие, но яркие воспоминания. За этим столом мы сидели все вместе после крушения самолёта. И тогда же все заметили, что между мной и Авелем что-то есть. Кажется, всё это было так давно, в очень далёкой прошлой жизни. А вот те самые раскорёженные банки консервов, содержимое которых мы съели пополам с волчицей. Интересно, где она? Жива ли? А волчата? А вот кровать Авеля... Войдя внутрь, мы разделились. Каждый шёл, следуя своим воспоминаниям, и теперь разными путями мы оба пришли к этой кровати. Бельё на ней осталось примято так, будто на нём совсем недавно лежали и просто встали, чтобы через минуту вернуться. Даже полотенце, которое я приносила Авелю, всё так же лежало на его постели. Это место нам было по-своему дорого. Здесь всё началось. Самое первое наше совместное значимое воспоминание. Я потянулась обнять ангела, но… — Боже… — не удержалась я и прыснула со смеху. — Я будто Каина обнимаю. — Сюда ты летела тоже с Каином? — с лукавой усмешкой подначивал он. — Да, было такое ощущение, — ответила я, одновременно подыгрывая ему и говоря чистую правду. Авель задержал на мне взгляд долгий, испытующий, словно пытался прочесть в моих глазах, насколько искренни эти слова. Потом, коротко усмехнувшись, снял куртку одним плавным движением. — Так лучше? — всё ещё с той же лёгкой насмешкой поинтересовался он. — Намного, — выдохнула я, прижимаясь носом к его плечу и вдыхая любимый, такой родной запах. Авель обвил рукой мою талию и посмотрел куда-то поверх моей головы. — Здесь есть дрова. Можно разжечь камин. Я обернулась в сторону камина. Дров и правда было много — отряд постарался. — Я найду бумагу, — предложила я и направилась наверх, в кабинет Бориса. Вернулась со стопкой пожелтевших от времени газет, достала из рюкзака спички. Вскоре комнату окутало приятное, живое тепло огня. Пламя играло, отбрасывая танцующие блики на стены, наполняя пространство мягким, успокаивающим светом. Авель тем временем раздвинул кровати и поставил одну из них параллельно камину так, чтобы тепло охватывало нас целиком. Обнявшись, мы лежали и смотрели на огонь. Иногда я закрывала глаза и слышала только то, как потрескивают дрова в тишине. Мы оба любили тишину. Уважали её. Ценили. В ней не было фальши, чужих голосов и ожиданий. В ней было то самое спокойствие, которое мы искали. В ней были просто мы настоящие. Говорят, огонь очищает душу. Если это правда, то я чувствовала, как это пламя выжигает у меня внутри всё лишнее, чуждое, оставляя только приятную пустоту и покой. В какой-то момент я ощутила, как Авель ведёт кончиком пальца по моему носу. — Спишь? — раздалось негромко над ухом, и я открыла глаза. Видимо, я так угрелась около огня и расслабилась в объятиях Авеля, что провалилась в сон. — Задремала, — сказала я, обнаруживая себя под его крылом. Оно было таким широким и тёплым, как пуховое одеяло. Я не смогла отказать себе в удовольствии дотронуться до него, пока была такая возможность. — У тебя очень красивые крылья, — восхищённо проговорила я, проводя по белоснежному густому оперению. — Раньше они были такими же? — Да, — коротко ответил ангел и замолчал. Он наблюдал за мной, но, казалось, его мысли сейчас заняты совсем иным. Я с интересом изучала, поглаживала большие широкие перья и перебирала маленькие мягкие пушистые пёрышки на верхнем крае крыла, а он рассматривал, изучал меня. — Никогда раньше не думал, что буду относиться так к человеку. Я задержала дыхание. Сердце ухнуло вниз. И я вдруг поняла: для Авеля это признание было почти подвигом. Я догадывалась о чём он. В те редкие моменты близости между нами всё ещё пробегал незримый, но ощутимый холодок, рождаемый недосказанностью и внутренней борьбой Авеля. Он — бессмертный, я — человек. Связь бессмертного с человеком… Для него это ниже достоинства.  Я знала это. Чувствовала. Видела в его взгляде — в тех долгих, пронзительных мгновениях, когда он всматривался в моё лицо, словно пытаясь найти ответ на вопрос, который боялся произнести вслух. Авель был со мной ласков. Нежен. Заботлив. Его искренне тянуло ко мне. Только я знала, насколько ласковыми могли быть его прикосновения. Как он, не задумываясь, заправлял прядь волос за моё ухо. Как поднимал подбородок, чтобы я посмотрела в его глаза. Как нежно касался щеки, будто проверяя, действительно ли я настоящая. Он грел мои ладони в своих, когда никто не видел. Но происхождение создавало между нами невидимую пропасть, которую тяжело было переступить. Он и сам страдал от этих предрассудков. Он столетиями впитывал их в себя, и избавиться от них за месяц — невозможно. Я понимала это разумом, но сердце всё равно сжималось от боли, от горького осознания, что часть его души остаётся для меня закрытой. В такие моменты вместо любви я ощущала жалость и снисхождение к себе. Но чувства ко мне всё же побеждали в нём. Он подходил и заключал меня в объятия так крепко, будто хотел задавить, выдавить, вытеснить все те чувства, что мешают ему открыть мне своё сердце полностью. Я догадывалась о чём он, но всё же осторожно спросила: — Как "так"? — Мне хочется тебя оберегать. Обнимать. Согревать твои руки. Всю тебя согревать. Я хочу защищать тебя. И не хочу, чтобы другие смотрели на тебя. Хочу, чтобы ты была только моей. На последнем предложении огонь в его глазах обжёг меня не слабее огня камина. "Глупенький, — подумала я. — Я столько времени нахожусь в отряде с большим количеством мужчин, но сейчас лежу в заброшенном доме в постели с тобой" Я не сказала этого вслух, но мои губы невольно растянулись в улыбке. Я смотрела на ангела и не верила своим ушам. Неужели он действительно говорит всё это вслух? Я металась взглядом по его глазам, пытаясь найти в них подтверждение, что я не ослышалась. На один его глаз нависала белая прядь, пряча его от моего пытливого взгляда. Я поднесла руку, чтобы убрать её, и вдруг меня пронзило осознание, что я уже не представляю своей жизни без этого своенравного ангела, без его мягких, белоснежных, небрежно собранных волос. Без его больших тяжёлых крыльев. Без его порой наглого взгляда и неровного шрама под глазом, который совсем не портил его безупречный лик. Он только добавлял уникальности его лицу и выразительности глазам. Этот шрам удивительным образом дополнял и усиливал любую эмоцию ангела. Я никогда не забуду его ошарашенное лицо, когда на свет появился ребёнок Юлианны, его широко распахнутые глаза — даже бессмертный был под впечатлением. Тогда шрам добавил его лицу наивности и невинности. Сейчас же в зрачках Авеля в ожидании моего ответа отражалось пламя камина, и этот шрам словно был ещё одним языком пламени. — Я тоже этого хочу... — сгорая в его взгляде, призналась я. Авель привстал, нависая надо мной, и я инстинктивно потянулась навстречу. Его губы накрыли мои, язык тут же проник в мой рот. Рука поползла вниз, оглаживая мой бок. Коленом раздвинул мои ноги, одновременно прижимаясь ко мне пахом. Я вся оказалась в его власти. Огонь Авеля разжёг пламя и внутри меня. Мне нравился его напор, но я не собиралась лишь подчиняться. Видеть его полуобнажённое тело каждый день и не иметь возможности прикоснуться к нему — было настоящей пыткой. Поэтому я начала освобождать его плечи от белой накидки. Чтобы снять ее полностью, ему пришлось выпрямиться. Он избавился от кофты так поспешно и небрежно, будто только этого и ждал. Огонь осветил его шрамы на руках. Едва я успела коснуться ладонями его шрамов, как он вновь накрыл меня собой, увлекая в жаркий поцелуй. Не успев насытиться его телом, я надавила на его грудь, пытаясь перевернуть Авеля на спину, но он мягко меня остановил: — Крыло. — Прости, — спохватилась я, совсем забыв о том, что он ангел. Он улёгся на спину, и я забралась сверху. Авель терпеливо лежал под мной такой открытый, разгорячённый в ожидании моих дальнейших действий. Он пошёл мне на уступку, и что-то мне подсказывало, что его терпения хватит ненадолго. Но торопиться мне не хотелось. Я прошлась по его телу жадным и восхищённым взглядом. Я смотрела на тело Авеля и не могла насытить свой взор: он идеален. Даже со всеми шрамами он все равно идеален. Он был ангелом. Самым настоящим, неземным, небесным, бессмертным – и этого не отнять. И у меня был доступ к его телу. Я смотрела на него сверху вниз, и от этого вида кружилась голова. Мне хотелось его целовать, кусать, облизывать. А он, видя моё состояние, ещё и решил подразнить меня. — Что застыла, м? Вот наглец. Иногда он бывает невыносим. А я смотрела на него как на большой красивый торт, не зная, с какого краешка начать. Поэтому наклонилась и поцеловала в самый центр: в ложбинку между мышц в районе солнечного сплетения, а дальше доверилась инстинктам. Язык скользнул вверх по этой соблазнительной дорожке, пока губы не нашли то, чего давно жаждали. Один из его сосков — маленькая твёрдая бусинка, окружённая широким, чуть набухшим ареолом. Авель вздрогнул: он не ожидал от меня такой решительности. Эти соски каждый день дразнили меня во время служб в соборе, когда он сидел в облачении, едва скрывающем его тело. Они будто сами просились в рот, молчаливо умоляя о внимании. И теперь я наконец могла дать волю желанию: жадно, неторопливо ласкала их поочерёдно: то облизывала кончиком языка, то мягко втягивала в рот, наслаждаясь желанной твёрдостью на языке. Видимо, решив, что я достаточно им насладилась, Авель поднялся. Поцеловав в губы, он принялся расстёгивать пуговицы на моей кофте. Расстегнул ровно столько, чтобы вещь можно было снять через голову. Потом майку на тонких бретелях. Лифчик я помогла ему снять сама. Его горячие ладони накрыли моё согретое тело. Мои соски вмиг отозвались на его возбуждённый взгляд и касание большими пальцами. Я выгнулась, когда он припал к ним ртом, и моё тело сотрясла мелкая судорога. Не осознавая до конца, что делаю, я прижалась к нему промежностью, безмолвно требуя большего. Но вместе с жаром желания во мне разливалась невероятная нежность. Я обняла обеими руками его голову, поцеловала в белоснежные волосы, а Авель прислонился лбом к моей груди и глубоко вдохнул, будто пытался вобрать в себя мой запах, запомнить его навсегда. Это произошло как-то само собой, мы даже не сговаривались. Мне так хотелось подарить ему нежность, покой и теплоту. И я дарила этого столько, сколько он мог в себя впитать. Это происходило так естественно, без слов, на уровне душ, на уровне атомов. А он чувствовал себя нужным, желанным и становился собой настоящим, обретал себя. Я не заметила, как Авель без усилий вновь подмял меня под себя. Но губ мне было мало. Я хотела дарить страсть всему его телу. Мои руки и губы искали его шрамы на руках, гладили их, ощущали бугристые линии, ласкали. Мне хотелось их бесконечно чувствовать и целовать. А когда он освободился от штанов, моё внимание металось между его упругим членом и шрамами на бёдрах. В ярком свете огня я могла рассмотреть насколько идеален его член — красивый, ровный, эстетичный. Такими же были и яички. Волосяной покров на них полностью отсутствовал, только гладкая чувствительная кожа. Природа явно постаралась довести тело Авеля до совершенства. Я даже невольно сглотнула. В голове проносились мысли: Авель обрёл силы, и каким он будет в постели теперь? Выдержу ли я напор бессмертного, если он полностью отдастся страсти? Но вместе с тревогой во мне жило странное, почти необъяснимое спокойствие. Почему-то я доверяла Авелю. Откуда-то я знала, что он не сделает мне больно. Но в глаза всё равно бросались шрамы. Его ноги — так же, как и руки — по всей длине были покрыты неровными отметинами. К горлу подкатил тяжёлый ком. Мы сидели на кровати друг напротив друга, так близко, что руки сами потянулись к нему, и я медленно провела ладонями по его бёдрам так, словно одним лишь прикосновением могла стереть эти следы с идеальной кожи. — Я заметил, ты неравнодушна к шрамам? — спросил он. Его голос звучал ровно, спокойно, без тени насмешки или вызова, а по лицу невозможно было прочесть ни удивления моим жестам, ни неприязни к своему новому телу — вообще никаких эмоций. Мне казалось, что отвечать на этот вопрос не обязательно: моё поведение говорило само за себя. Но Авель произнёс его вслух. И пусть внешне он ничем не выдал своего состояния, сам вопрос говорил о многом. Значит, его это тревожило — действительно ли он нравится той, кому только что открыл сердце? Не ошибся ли он? И следом меня в очередной раз поразило осознание того, с какой стойкостью он переносит всё, что на него обрушилось. От этой мысли внутри поднялась новая волна — тёплая, неконтролируемая нежность. Я приблизилась к нему вплотную и обняла всем телом, насколько хватало сил. Почувствовала его дыхание, его напряжённую неподвижность, и осторожно начала покрывать поцелуями его голову, лоб, задерживаясь каждым прикосновением чуть дольше, чем требовалось. — Они не портят тебя, — тихо сказала я, заглянув в его светлые глаза. — Они — часть тебя. Благодаря им ты сейчас здесь. Ты живёшь. Я сделала паузу и добавила: — Для меня ты по-прежнему прекрасный, неземной ангел. Идеальный. Я впервые сказала ему вслух то, кем считала его всё это время. Судя по тому, как он опустил ресницы, а уголок губ едва заметно, иронично оттянулся в сторону, мои слова расходились с его пониманием идеальности. Мне было важно, чтобы Авель не просто услышал это, а почувствовал. Чтобы понял: я принимаю его целиком — таким, какой он есть, со всеми причинёнными ему несовершенствами. Для меня он был идеальным именно таким. Я ласково провела пальцами по его волосам, заправила пряди за уши, но одна из них снова упала, закрывая глаз со шрамом. Авель поднял на меня взгляд. В его чистых глазах было столько тихого доверия, сдержанного трепета и невысказанной благодарности, что у меня не осталось сомнений: он всё понял. И понял, что не ошибся. И тогда он медленно наклонился ко мне. Его губы коснулись моих осторожно, бережно, почти неуверенно, словно он впервые позволял себе этот жест, словно между нами всё только-только начинало рождаться. Так проявлялась его искренняя, хрупкая, кристально-чистая благодарность — та, которую невозможно выразить иначе. Мы стояли на коленях, и наш поцелуй разгорался. Из нежного и трепетного он быстро перерос в наглый и развязный. Авель прижал мой низ живота к своему, чтобы я ощутила всю его мощь и силу, что стоит сейчас между нами, но мои штаны мешали. И мы оба принялись стягивать их с меня. Я ощутила, как от белья по внутренней стороне бедра протянулась и прилипла прохладная вязкая нить. Почему-то мне стало стыдно, и я надеялась, что Авель этого не заметил. Но если и заметил, то не подал вида и опустил меня на постель, устраиваясь между моих ног. Когда он вошёл в меня, пространство раскололось. Я мгновенно ощутила разницу: секс с бессмертным — не то же самое, что с человеком. Распробовав глубину, Авель тут же сорвался на бешеный темп. Одновременно его губы завладели моими: язык ворвался внутрь, требуя полного подчинения. Он хотел овладеть мной целиком, без остатка. От неистового ритма у меня перехватило дыхание, лёгкие горели, я задыхалась, но он не замедлялся. Его движения оставались лёгкими, точными, неутомимыми, словно не было предела этой мощи. Это не человеческая страсть, скованная дыханием и усталостью. Это вернувшаяся к ангелу сила, с которой он и сам едва справлялся, и я чувствовала, как он сдерживается, гасит в себе порывы, боясь причинить мне боль. Авель погружался в мою влагу, и каждое его движение отзывалось во мне раскалённой волной. Наши тела стали влажными от напряжения, волосы липли к щекам и шее, но эти мелкие неудобства лишь подчёркивали нашу безумную близость, делали её осязаемой. Каждое прикосновение обжигало, будто клеймо. Наши вздохи сплетались в единый стон, наполнявший комнату тягучим, пьянящим эхом. Его губы вновь нашли мои. Поцелуи стали рваными, жадными, почти болезненными. Я извивалась под ним, пытаясь уловить миг передышки, но он лишь плотнее прижимал меня к постели своей широкой грудью, словно хотел впечатать в себя навсегда. И я ощущала, как Авелю нравится быть уверенным в себе, нравится контролировать ситуацию. — Авель… — срывалось с моих губ, и я сама не знала, о чём молила: чтобы он пощадил меня или, напротив, отдался страсти без остатка. Но мне определенно нравилось произносить его имя, нравилось, как мягко оно слетает с кончика языка. Он наклонялся для короткого опаляющего поцелуя, и пряди его волос падали на моё лицо, щекотали щёки. В этом было что-то настоящее. Я невольно задерживала дыхание, впитывая каждую мелочь: тепло его кожи, запах, ритм сердцебиения, отдающийся в висках. Это было не просто соединение тел, это было соединение душ. Наша страсть сметала границы, зашивала пропасти, растворяла все сомнения и предрассудки. В каждом движении ангела, в каждом его взгляде читалось, как рушатся возведённые небесным воспитанием стены между величием бессмертных и ничтожностью людей. Оставалась лишь его истинная суть и моя. То, что одинаково для нас обоих: чувства, которым невозможно противостоять, и которые сильнее законов мироздания. И когда волна удовольствия накрыла меня, время остановилось. Остались только его руки, удерживающие меня, его дыхание, смешивающееся с моим, и тишина... Я знала: до пика дошла только я. Авель — нет. Но он был спокоен. Осторожно перевернул меня на бок, лицом к камину, прижался сзади и обнял, окутав теплом своего тела. — Хочу быть в тебе, — прошептал он мне на ухо и вошёл вновь. Я не возражала. Мне и самой хотелось ощущать его внутри. Мы оба понимали: это ещё не конец. Мы слишком долго были врозь, чтобы остановиться сейчас. Мне лишь нужно было немного передохнуть, перевести дыхание… Внезапно в сознание ворвалась мысль: Донован. Сейчас она, наверное, рвёт и мечет, ищет меня повсюду. Догадается ли она послать кого‑то сюда? Я устало прикрыла глаза. «К Баалу Донован. К Баалу всех…» — пронеслось в голове. Я поднесла к губам ладонь Авеля и нежно поцеловала. Сейчас я хотела лишь одного — быть счастливой. Пока ещё есть такая возможность.