Принцесса в каменной башне

      Ингрид Браунфельс — так меня звали в моей прошлой жизни. Я работала бухгалтером в одной некрупной торговой компании в Зальцбурге, растила сына и была замужем за чудесным мужчиной по имени Франц. Он был пилотом Люфтваффе и на службе имел звание гауптштурмфюрера. Я очень гордилась им.       Мы с Францем познакомились ещё в детстве — наши семьи дружили, и потому мы часто встречались на всяком общем празднике или застолье. Ещё тогда он показался мне особенным — высокий, с вьющимися во все стороны золотыми кудрями, прямо как осенний клён. Я была заносчивой дерзкой девчонкой, а он обаятельным хулиганом. Мы быстро сдружились и так же быстро полюбили друг друга.       Франц был совсем не такой, как другие парни. Его колкие шутки и безрассудные выходки меня ничуть не раздражали, а даже наоборот — влюбляли ещё больше. Я мечтала объездить с ним весь мир и однажды купить дом где-нибудь на краю света. Он тепло смеялся, целовал меня и обещал исполнить каждую маленькую цель из моего списка.       И не соврал! К двадцати пяти годам у меня уже было всё, о чём я только когда-либо могла мечтать, и у нас даже появился сын — Карл. Его мы так назвали в честь моего дедушки, который, к сожалению, умер накануне рождения своего первого внука.       Я сильно плакала и тосковала по нему, ведь именно с дедушкой я провела бóльшую часть своего детства. Родители вечно были заняты на работе и никому, кроме овдовевшего старика-ветерана войны, не было дела до малышки Ингрид. Вместе с ним мы играли, читали сказки, учили стихи и даже пели у маленького импровизированного костра песни — так он "компенсировал" мне отсутствие школьного лагеря, куда однажды летом меня не отпустили мама с папой.       Но помимо этого, Дедушка Карл нередко рассказывал мне и об ужасах войны. Ему было тяжело, но он всё же делился со мной этими мрачными воспоминаниями, надеясь, что так ему удастся воспитать во мне пацифизм. Больше всего мне запомнилась история о том, как он потерял три пальца на руке и свою правую ногу.       Это случилось всего за несколько месяцев до окончания войны. Там, в окопе, на западном фронте, где находился мой дедушка, разорвался вражеский снаряд. Он получил серьёзную травму ноги, но из-за отсутствия полевого врача, никто так и не смог оказать ему должной медицинской помощи. Лишь спустя несколько недель его кое-как смогли доставить в ближайший госпиталь — слишком поздно — конечность пришлось ампутировать, так как в ране началось заражение.       Никогда раньше я не видела подобных ранений вживую, а потому моё детское воображение рисовало о дедушкиной ноге самые страшные картинки: я представляла её то гноящийся, как большой прыщик, то почему-то позеленевшей в цвет насморка, то почерневшей и кишащей пауками... Вообщем, я так и не нашла оптимального варианта для своих кошмарных сновидений, но само воспоминание — ассоциация — с войной, как с жуткой, гнилой и воняющей болезнью, засела в моём сознании на долгие годы.       А старина Карл до конца жизни ходил с деревянным протезом — точно как у пирата — но, кажется, совсем не унывал по этому поводу. Дедушка говорил, что это он ещё "отделался лёгким испугом", ведь, по его словам, ситуация могла сложиться намного хуже: как, например, у более чем дюжины его товарищей, павших от отравления газом и вшивого тифа.       Теперь имя дедушки носит мой сын. И, пускай Карл младший совсем не похож на своего предшественника внешне, я часто замечаю огромные сходства в их характере. Оба Карла всегда были свободолюбивы, упрямы и часто шли наперекор власти. Это его качество заставило меня особо сильно бояться за сына, когда началась новая война. Я переживала, что если его отправят на фронт, то он непременно сотворит какую-нибудь глупость, которая лишит его жизни.       Но вместо сына, горбатая старуха с косой забрала у меня мужа. Я запомнила этот день на всю жизнь — утром 22 марта 1942 года мне пришла телеграмма с печальным известием о его гибели на восточном фронте: там кратко было рассказано о том, что советы подбили самолёт Франца в бою, и он разбился в лесу под Москвой. Его напарник чудом выжил, но тело моего благоверного так никто и не стал искать.       В моей голове встал топорный вопрос: "Разве Франц никому, кроме меня, не нужен? Разве он не герой? Разве он не заслуживает хотя бы быть с честью захороненным на родной земле?" Я закрывала глаза и плакала от обиды, представляя его светлое лицо, с улыбкой смотрящее на меня вниз, словно ангел с неба.       После этого я окончательно потеряла веру в фюрера и разочаровалась в политике Рейха. Я и раньше не была особо преданной фанаткой нацизма, но, кажется, сейчас, после ухода Франца, ушла и всякая моя воля к жизни и надежда на лучшее. Я перестала ждать окончания войны, больше не следила за новостями и не обсуждала с коллегами тревожные сплетни "сверху", ведь теперь мне приходилось в одиночку пахать в три погибели, дабы обуть и прокормить сына в условиях постепенно рушащейся экономики и вновь лезущей к нам изо всех щелей безработицы.       К огромному сожалению, вскоре нам с Карлом пришлось продать старый дом и переехать в Вену, так как в Зальцбурге работа закончилась: компания, где я была, обанкротилась и предприятие спешно закрыли. Расставание с родными стенами далось тяжело нам обоим, так как они, прежде всего, хранили в себе память о временах, когда наш папа ещё был жив. Я помню, как беззвучно и по-мужски скупо плакала, глядя в запотевшее окно и всеми силами пытаясь сохранить лицо перед сыном, когда наш "Мерседес" проезжал через выезд из города.       Тогда я пообещала ему, что в Вене мы обязательно найдём ему хорошего отчима. Конечно, он не будет таким же искренним и любящим, как Франц, и уж тем более не сможет заполнить эту огромную дыру в мальчишеском сердце Карла, но пускай этот мужчина хотя бы будет иметь собственное жильё и стабильную работу в штабе, а не на фронте.       Мир и покой — единственное, чего я просила от мужчин, с которыми втайне ходила на свидания после смены на предприятии. Я больше не искала любви, не хотела романтики и уж тем более не потерпела бы вмешательства условного отчима в наши с Карлом отношения. Мне всего лишь нужна была финансовая поддержка и кров над головой. И, кажется, брак по расчёту в таком случае был моим идеальным вариантом.       Подходящий кандидат нашёл меня практически сразу же, причём даже сам. Этот любопытный факт уже должен был меня смутить вызвать за собой немало вопросов, но тогда я почему-то его проигнорировала (а зря!) Храбрец, отважившийся взвалить на свои плечи такую ответственность, представился именем Ганс Ланда, и от меня ему всего лишь нужны были общие документы в ЗАГСе для того, чтобы продвинуться в звании, так как одним из обязательных требований для восхождения на высшие ступени карьерной лестницы СС было обязательное наличие жены и хотя бы одного ребёнка в семье. Благо, не обязательно родного, ибо рожать второй раз я бы уж точно не осмелилась.       Этот брак был чрезвычайно взаимовыгоден (ему с меня — статус, мне с него — деньги), и я совершенно не ожидала от Ганса никакого подвоха, ведь на первый взгляд он показался мне очень честным и интеллигентным человеком. Он заставил меня поверить, что преследует сугубо свои цели, и брак со мной — лишь одна из миллиона мелких задач на пути к их достижению. Он с серьёзным видом пообещал, что после завершения всех "формальностей" он ни скольким образом не потревожит меня, если я сама того вдруг не захочу — такой тонкий намёк на роман без обязательств он мне оставил.       Я понравилась ему, как он сам признался, "за глаза". На нашем первом свидании он сделал небольшой, галантный акцент на моём соответствии арийским стандартам красоты (кажется, для него это было особенно важно): я была относительно высокого роста блондинкой, короткостриженая, всегда с идеальной укладкой и бледно-голубыми глазами. Единственным своим недостатком я считала обвисшую после материнства грудь и немного короткие для женщины ресницы, но Ганса, кажется, такие мелочи вовсе не смущали.       Признаться честно, меня он тоже немало собой обрадовал. Хотя при выборе нового партнёра я почти не ориентировалась на параметры внешности, познакомившись с Гансом, я всё-таки была приятно удивлена тому, какого красавца я себе отхватила: даже несмотря на то, что сам по себе он был заметно ниже меня, полковник имел очаровательнейшее личико и очевидно умел правильно ухаживать за собой.       Иронично, что в свои сорок три он выглядел в несколько десятков раз лучше, чем я в тридцать восемь. На мгновение мне стало даже завидно, что постоянный стресс и хроническая усталость выдавали в моих морщинах именно возраст, а не создавали особый шарм, как у него.       Итак, согласно условиям нашего договора, я должна была лишь пару тройку-раз в месяц появляться с ним на светских вечерах, притворяться там его любящей женой, болтать, улыбаться и бла-бла-бла... Взамен герр предлагал мне красивый загородный дом на тихой окраине Вены и финансовую помощь сыну, по необходимости. Вопросов и возражений у меня не было и никаких требований со своей стороны (кроме крыши над головой) я не предъявляла, так что вскоре после обсуждения всех тонкостей мы благополучно расписались и сыграли скромную свадьбу в загородном "для вида".       Не могу не отметить того факта, что эта церемония сильно отличалась от той, что была у меня с Францем: вместо друзей и родственников в качестве гостей были приглашены только толстые чины из СС. В какой-то момент во мне даже закрались сомнения, а были ли вообще у Ланды родственники? Ганс вертелся перед стариками, как перед ценными зрителями и так и норовил показать им во всей красе мою нордическую "породу". В тот вечер я чувствовала себя не больше, чем собакой на выставке и поблагодарила себя за то, что всё-таки убедила Карла остаться дома — мероприятие и вправду было скучным.       За всю церемонию свадьбы Ганс поцеловал меня лишь единожды — сухо и показательно, сразу же после того, как поп торжественно объявил нас мужем и женой. В это мгновение я с щемящим сердцем вспомнила Франца — почувствовала, что предаю его, вступая в такой безрассудный брак с каким-то мужчиной. Но терять лицо было нельзя. Я с трудом выдавила из себя кинематографичную улыбку и постаралась как можно убедительнее сыграть для зрителей счастливую невесту. Получалось, конечно, с ноткой фарса, но они мне верили.       Тогда, стоя у алтаря, я даже и не подозревала, что буквально подписываю контракт с дьяволом. Этот проклятый брак с Ландой по всему законному праву является самой худшей сделкой, заключённой когда-либо мной в жизни.       Первые месяцы жизни с ним прошли, как и заверено, прекрасно. Ни я, ни Карл, особо не пересекались с нашим новым папашей, потому что тот постоянно пропадал на работе, а когда возвращался, мы уже спали. Подобие семейного времяпрепровождения складывалось у нас только на выходных. Тогда Ганс обязательно звал нас на завтрак и любезно интересовался тем, как же всё-таки прошли наши будни. Я понимала, что вся эта его вежливость — лишь сухая формальность и вряд ли продлится долго, особенно с учётом нашего-то договора. Но Карлу нравилось. Он не знал, что мама встречается с этим дядей только ради денег, а потому по секрету рассказал мне, что хотел бы проводить с Гансом больше времени, как с настоящим папой. Тогда я тяжело вздохнула и вновь пообещала как-нибудь обязательно это устроить.       И в течение следующего полугода, у меня, кажется, получилось подружить отчима с пасынком. Ганс был очень рад, когда Карл вступил в Гитлерюгенд. Но я со странной тоской вспоминаю тот день, когда его торжественно посвятили в ряды маленьких нацистов. Особенно меня ранил тот момент, когда наш сыночек не смог сдержать слёз счастья, когда "папа" пожал ему руку, как настоящему мужчине — будущему герою, прямо как он. Я, пожалуй, впервые за все тринадцать лет его жизни, видела Карла таким... открытым и чувственным.       И почему-то это всё-таки ощущалось мне каким-то неправильным. Ганс производил на него такой неописуемо сильный эффект, что, казалось, просто заколдовывал, магическим образом заставляя забыть своего родного отца Франца и восхищаться только им одним. Рядом был мой сын не было моего мужа, и это меня разбивало. Я как будто бы была обречена от первого лица наблюдать за чьей-то чужой, совершенно непонятной жизнью. А может, я просто в глубине души никогда не хотела видеть своего сына со свастикой на плече. Возможно, всё и сразу, и это было взаимосвязано.       Другое, немало важное, что мне не нравилось — так это моя новая фамилия. Ингрид Ланда... Как по мне, звучало странно и неуместно. Да, она автоматически приносила мне больший статус в любом обществе, но всё равно ощущалась так же странно, как и примерять чужую одежду, никак не подходящую тебе по фасону. Ещё и пахнущую чужими странными духами. Бе.       Карл тоже не был в восторге от своего нового имени, но я заверила его, что это самая наименьшая цена, которую нам пришлось заплатить за билет в светлое будущее. Тогда я не вкладывала в эти слова никакой сакральный смысл, но со временем, когда ситуация с Гансом стала приобретать всё большие и большие обороты, я поняла, насколько же всё-таки была тогда права. И глупа, одновременно.       Проблемы начались после того, как одним прекрасным днём он поймал меня за флиртом с коллегой. Фридрих никогда не нравился мне как мужчина, но в тот день он очень настойчиво предлагал мне цветы и коробку конфет в знак благодарности за мою помощь в период его завала на работе. Я пыталась скромничать, то и дело указывая на золотое обручальное кольцо на своём безымянном пальце, но он не слушал — так и проплёлся за мной до самого дома.       Однако там, сразу же на пороге, нас встретил Ганс. Помню, что в тот момент я очень сильно испугалась. Не так, как пугаются неверные супруги, когда тех ловят за изменой, а скорее так, как пугаются дети, когда их строгие родители слишком рано и неожиданно возвращаются с работы, часто в самый неподходящий для этого момент.       Увидев нас, плетущихся вдоль тротуара, как пьяная парочка, Ганс мрачно ухмыльнулся и одарил меня таким пронзительно-злым взглядом, от которого у меня мгновенно скрутило живот. Улыбка спала с моего лица, я остановилась и, что-то тихо мямля себе под нос, с силой оттолкнула Фридриха в сторону. Лицо Ганса ничуть не изменилось. Моё сердце бешено заколотилось в груди, и я почувствовала, как маленькие капельки пота начинают предательски скатываться по лбу. Мой "кавалер" же в этот момент пугливо поджал свой ободранный хвост и, как униженный более сильным самцом шакал, убежал прочь.       Тем вечером Ганс впервые меня ударил, да не просто ударил, а по-настоящему поколотил, безжалостно так и от души. Это я сейчас шучу и улыбаюсь, вспоминая всё это с лёгкой иронией. Уж не знаю точно почему, но со временем раны стали просто меньше болеть и я стала относиться к насилию с его стороны как-то проще.       Но в моменте, когда это происходило в первый раз, мне было безумно больно. Я выла и рыдала, как недобитое животное на скотобойне, и отчаянно умоляла Ганса остановиться — всё без толку. Он держал меня за воротник платья так крепко, что после каждого удара я вдобавок ещё и слышала, с каким противным скрежетом рвались его нити.       Он принципиально не бил меня по лицу и груди, чтобы, не дай Бог, не испортить мой чудный кукольный вид. Он проделывал всю эту грязную работу с полным осознанием происходящего, ведь точно держал в голове напоминание о том, что ему ещё не раз предстоит выгуливать меня на важных офицерских вечеринках. Вместо этого он наносил удары в самые незаметные и болезненные места — спину, живот, пах и конечности.       По окончание нашего первого сеанса "серьёзной любви", у меня остались жирные, космические пятна гематом — на боках и ногах, преимущественно. Ганс сказал, что это он ещё меня так "пожалел" с намёком, что, мол, в следующий раз будет ещё хуже. После этого вечера я отчётливо запомнила, как резко и ярко ощущаются прикосновения его сапога по различным болевым точкам и пожалела только о том, что не успела попросить Карла на время выйти из дома, потому что после услышанного кошмара он стал сильно заикаться.       Я ползала и извинялась перед ним на коленях до самой глубокой ночи, сама толком не понимая за что, ведь согласно нашему контракту, между нами нет и не могло никакой настоящей любви, а значит, и почвы для ревности ни у кого из нас быть не должно.       Но так думала только наивная и глупая я. На самом деле Ганс злился не из-за внимания другого мужчины, а из-за того, что кто-то мог увидеть меня с ним. Репутация — вот за что он так безумно переживал. И, о, как же о нём, наверное, плохо будут думать коллеги, когда кто-нибудь невзначай пустит слух о том, что жена штандартенфюрера изменяет ему со всеми подряд! Ганс прекрасно знал, как быстро распространяются нежеланные сплетни, когда у всех стен в стране есть глаза и уши. Он поклялся меня убить, если я ещё хоть раз его так подставлю. И, к сожалению, эта его агрессивная замашка вполне могла бы стать реальностью, если бы я и впрямь ещё хоть раз захотела попытать с ним судьбу.       "Хочешь изменять — изменяй, но делай это тихо, а не умеешь — так вообще лучше не выходи из дома и забудь, как разговаривать" — самая ласковая фраза из всех тех, что он сказал мне в тот вечер.       После этого мы резко перестали заниматься сексом. В нашем возрасте, когда одному из нас уже есть немного за сорок, такое чудо и без всяких проблем в отношениях случается достаточно редко, а сейчас так вообще исчезло напрочь. Не сказать, что я ощутила от этого какую-то утрату или стала за ним гоняться в попытке вернуть интимную жизнь к норме, но я определённо точно почувствовала себя униженной. Ганс как будто бы всеми силами пытался меня наказать и задействовал для этого буквально все возможные способы.       Однако сам он ни чуть не стал себе отказывать в развлечениях с проститутками, прямо у нас на кровати. Почему-то от этого мне стало необъяснимо гадко и обидно, хотя сказать, что я его люблю и ревную, я всё ещё не могла. Скорее это было банальное унижение. Простой и гадкий плевок на моё имя и душу.       Я почти что физически ощущала этот несмываемый слой грязи, чешущийся и прилипший к моей спине, как вторая кожа. Находиться и дальше в этом доме мне стало просто невыносимо. Особенно — в одиночестве. Мне хотелось не то уйти, не то выгнать отсюда самого его хозяина. Ганс отравлял всё окружающее меня пространство, словно хлор, пущенный в клетку с крысами. Я его боялась. И ещё больше начинала бояться за тринадцатилетнего Карла, который представал перед ним совершенно беззащитным.       Моё сердце разрывалось на части от стыда, вины и жалости. Я чувствовала, что подвела самого дорогого человека в своей жизни, последнего и единственного близкого, родного. Это ведь я, а не кто-то другой, обещала ему нормального отчима и спокойную новую жизнь в Вене. Это я должна была ставить в приоритет его, своего ребёнка, а не манипулятивные выходки какого-то левого мужика. Это я во всём виновата. Неужели я настолько плохая мать?       И я единственный раз не смогла сдержать слёзы при сыне. Я плакала, уронив голову на кухонный стол, и не говорила ни слова, лишь только взвывая и всхлипывая в неровном ритме. Карл гладил меня по спине дрожащей рукой и с большим трудом выдавливал из себя какие-то милые, наивные фразочки, отчаянно пытаясь успокоить свою никудышную мамашу. Он зря старался, но сказать ему об этом у меня не хватало ни силы, ни воли.       На столе стояла пустая бутылка из-под шнапса, а от меня неприятно пахло перегаром. Почему-то в этот момент мне сильнее, чем когда-либо раньше, представился образ Франца. На какое-то время я словно выпала из реальности и на миг оказалась где-то там, далеко, на краю света, где когда-то давно мечтала построить свою собственную сказку со своим любимым человеком. И вот, Франц — такой яркий, улыбчивый и кудрявый, вдруг схватил меня за руку и бегом потащил за собой, в сказочную утопию, где никогда не было ни Гитлера, ни НСДАП, ни войны. Словом — ничего, что в последствии разрушило наше с ним счастье.       Но Ганс почему-то там всё же был. Его тревожный образ не отпускал меня даже в стране забвения. Он стоял поодаль от всего яркого и разноцветного мира. Облачённый в строгую ССовскую форму цвета фельдграу, он выглядел как некрасивая чёрная клякса на кислотно-розовом детском рисунке. И мой взгляд был прикован больше не к золотым, развивающимся на ветру, кудрям Франца, а к тёмно-изумрудным глазам Ланды, пристально пялящихся на меня из-под тени фуражки с черепом. Мне решительно показалось, что эти глаза, как два маленьких прицела снайперских винтовок, смотрят на меня и только на меня. Он наблюдал за мной и только за мной, словно змей, из засады, безотрывно. Мне казалось, что ещё чуть-чуть — и он схватит меня, задушит, отравит своим горьким ядом и тогда я наконец...       ...Просыпаюсь от громкого хлопка входной двери, что странно. Мой благоверный с порога чувствует аромат пьянства и, предположив, что заика-Карл уже сдался и спит, неспеша шагает ко мне навстречу. В этот момент мне начинает казаться, что мой кошмар пугающе стремительно превращается в реальность. Я надеюсь, что всё ещё сплю. Господи, нет ничего страшнее Ганса Ланды! Я понимаю это лишь в моменте, когда трагично-комедийный настрой ситуации сводит меня с ума, и я надеюсь просто ещё раз отключиться, на этот раз — навсегда.       Он подходит ко мне вплотную, небрежно хватает за подбородок, и, как собаку, рассматривает в морду со всех углов, словно внимательно оценивания взглядом мою вменяемость. Она же совершенно отсутствует: моя концентрация плывёт, я не могу удержать взгляд ни на одной возможной точке, мышцы точно так же чрезмерно расслаблены. Я чувствую себя уязвимо и беспомощно, когда он становится сзади, берёт в руки бутылку шнапса и сначала гулко из неё отпивает, а после вдруг замахивается ею о мою голову и разбивает ту вдребезги.       Он начинает пользоваться моим пьяным телом, пока я даже не чувствую, как кровь от стеклянных осколков стекает по моим светлым волосам на затылке и не знаю, проснусь ли вообще после такого акта "любви" наутро. Моя последняя мысль — Карл. Господи, лишь бы с ним всё было хорошо!...       И наутро я, к сожалению, не умерла. Я проснулась в том же самом персональном Аду, в котором мне предстоит провести ещё неизвестное количество времени, пока за отрубленной головой моего драгоценного мужа не придёт чья-нибудь добрая душа.       Порой мне казалось, что эта пытка никогда не закончится и то, что Ганс так и продолжит каждый день, до самой моей смерти, возвращаться вечером с работы, беспричинно бить меня и насиловать — и всё это на глазах у маленького, ни в чём не повинного Карла, который не может сделать ничего, кроме как просто в ужасе наблюдать за тем, как вновь незнакомый дядя делает больно его матери.       Бедный Карл постоянно становился свидетелем наших с Гансом разборок. Мой Милый очень часто срывал на мне злость за неуспехи партии и свои мелкие неурядицы на службе, а вдобавок к тому, что охотился на евреев — нередко подозревал и меня в том, что никакая я не австрийка, как породистый он, а одна из них — грязная жидовка — и опять меня за это бил.       Помню, как однажды Карл плакал и, ужасно заикаясь, умолял Ганса перестать, схватив того всем телом за рукав и отчаянно попытавшись повиснуть на его сильной руке, дабы уберечь меня от очередного удара под дых. Тогда он и впрямь остановился и отпустил меня, но только для того, чтобы влепить пощёчину пасынку и цинично отдать приказ "вопреки не мешать воспитательному процессу".       И, пускай Карлу доставалось меньше чем мне, я всегда жалела его больше, чем себя. Потому что он был моим сыном, любимым и единственным. Кроме него, у меня больше никого не осталось. В порывах апатии меня часто посещали мысли о самоубийстве (это казалось самым лёгким и безболезненным способом вырваться из брачного капкана), но я не могла их осуществить по самым банальным и понятным причинам — я не могу оставить своего маленького мальчика один на один с этим монстром.       Возможно, уже безвозвратно сойдя с ума, а возможно, лишь отчаянно пытаясь нарисовать для себя хоть какой-то лучик надежды, я стала воображать в Карле Франца. Я часто грезила о нём, сидя на неходящих ногах где-нибудь на террассе и представляла, что он здесь, рядом со мной, словно ангел-хранитель, который нежно обнимает меня за плечи и шепчет "Всё хорошо, я рядом, моя дорогая. Я рядом..."       Смутный призрак бывшего мужа из головы был моим единственным другом. Порой я общалась с ним даже вслух, когда никого точно не было рядом. Но, к ещё одному превеликому сожалению, Ганс заставлял меня поддерживать "тёплые дружеские отношения" с реально существующими коллегами-женщинами, чтобы никто вдруг не подумал, что его жена странная. Ни с кем из них, разумеется, никакой настоящей дружбы я не водила, но страдала от того, что не могла никому рассказать о том, как мой драгоценный муж бьёт и зверски издевается надо мной за стенами дома.       Боль и одиночество сводили меня с ума. Я чувствовала это, но боялась признать. В последний раз, когда я поделилась с Карлом своими переживаниями, он серьёзно посоветовал мне обратиться к доктору. Тогда я опешила: "Как это — к доктору?! А разве со мной что-то не так? А у меня ничего и не болит! Ну, разве что, левая нога — она немножечко сломана в районе щиколотки... Но разве это повод относиться ко мне, как к зверю с бешенством?! Не хочу к доктору... Боюсь..."       Хотя, возможно, я это всё лишь преувеличиваю, ведь ради такой роскошной жизни можно было бы и потерпеть скверный характер мужа (я же честная женщина, в конце-то концов, а значит обязана всегда и во всём ставить интересы своего благоверного превыше своих! Да и бывают мужья похуже...) Тем более, в большинстве своих синяков я сама виновата — могла бы просто сразу перед ним извиниться вне зависимости от того, что натворила.       И вообще! Я должна быть счастлива и благодарна за то, кем я теперь благодаря нему являюсь, ведь теперь весь Рейх знает, что я — Ингрид Ланда, единственная и любимейшая жена штандартенфюрера СС Ганса Ланды — лучшего детектива во всей Германии — и больше я никто!!!       Но если моя жизнь идеальна, то почему я тогда так несчастна?