В этой семье может быть только один бездельник!

В свои двадцать два года Альфред Харт обладал той редкой, безупречной дисциплиной, которая сразу выдавала в нём человека, обученного по самым строгим правилам. Семья Харт поколениями служила роду Темз. Это была не просто обязанность, закреплённая договорами, а нечто гораздо более глубокое, передающееся от отца к сыну вместе со строгим кодексом молчания. Харты знали изнанку этого загадочного рода, видели их пугающие особенности и хранили чужие тайны так же надёжно, как могильные плиты. Абсолютная верность и умение бесшумно следовать за своим господином у Альфреда были буквально в крови. Он помнил тот день до мельчайших деталей, хотя тогда он был ещё совсем ребёнком. Госпожа Джур Темз позвала его к себе в покои. В её глазах, всегда видевших чуточку больше, чем дозволено обычным смертным, в тот день читалась странная, затаённая грусть. Она мягко, но с поразительной серьёзностью посмотрела на маленького Альфреда и тихо произнесла слова, которые навсегда врезались в его память: «Мой сын Рин однажды станет совсем другим человеком. Его душа, его повадки, его манера речи изменятся в один миг. Когда этот день настанет, ты не должен пугаться или предавать его. Ты должен продолжить служить ему и защищать его». Тогда мальчик не до конца понял смысл этого напутствия, но принял его как священную клятву. Вскоре госпожи Джур не стало, а Альфред, как и было велено, приставился личным слугой к её сыну — Рину Хенитьюзу. *** В комнате стояла привычная, глубокая тишина. Шторы были плотно задернуты, пропуская лишь мягкие, рассеянные лучи утреннего солнца, которые едва подсвечивали полумрак покоев. Альфред  неподвижно стоял у постели среднего сына графа. Его пронзительные голубые глаза, обрамлённые прядями чёрных волос, внимательно осматривали комнату. Выправка Альфреда оставалась безупречной, а руки уверенно держали поднос с утренними принадлежностями. Рин Хенитьюз спал. Обычно он спал тихо, словно отгораживаясь от всего мира, но в эту секунду Альфред уловил едва заметное изменение. Юноша на кровати резко, судорожно вздрогнул, словно чужой голос или внезапная мысль внутри темноты напугали его. Дыхание молодого господина на мгновение полностью прервалось, а пальцы на краю одеяла судорожно покалывало — они мелко задрожали, будто Рин пытался на ощупь осознать, где находится. Альфред не шелохнулся. Для него это было самое обычное утро, и он привычно, холодным и вежливым голосом произнёс утреннее приветствие: — Вам пора вставать, господин. Рин от звуков его голоса испуганно замер, а его брови болезненно сошлись у переносицы. Юноша с явным трудом разомкнул веки. Когда его взгляд наконец сфокусировался на Альфреде, слуга внутренне насторожился. Молодой господин смотрел на него... как на абсолютного незнакомца. В этих глазах не было привычного утреннего раздражения или сонной покорности. — Молодой господин Рин? Вы меня слышите? — в голосе Альфреда проскользнула едва заметная тень беспокойства, хотя лицо по-прежнему оставалось бесстрастной маской. Рин застыл, боясь даже пошевелиться. Его взгляд медленно, заторможенно опустился вниз. Альфред заметил, как его господин уставился на собственные руки, переворачивая ладони вверх и удивлённо рассматривая белую, нежную кожу без единой мозоли, словно видел эти пальцы впервые в жизни. — Всё в порядке? — слуга сделал плавный шаг ближе к кровати, не нарушая личных границ. — Вы выглядите так, будто увидели призрака. — Всё… нормально, — голос Рина прозвучал пугающе хрипло и неестественно. Он словно сам удивился звуку собственного голоса. — Просто… плохой сон. Альфред почтительно и плавно поклонился, гася любое лишнее любопытство, как его и учили. — Рад слышать. Завтрак будет подан через полчаса. Господин Граф ожидает, что вы сегодня хотя бы ненадолго выйдете в сад. При упоминании отца Рин среагировал странно. Он неосознанно, растерянно переспросил, словно это слово было ему чуждо: — Граф? Голубые глаза Альфреда едва заметно сузились, но голос остался идеально ровным и спокойным. Он склонил голову: — Ваш отец, Граф Дерут Хенитьюз. Он беспокоится о вашем самочувствии. Пожалуйста, поспешите к завтраку. Рин промолчал. Он внезапно откинулся обратно на подушки и замер, уставившись в  потолок абсолютно безэмоциональным, пустым взглядом. В его фигуре сквозило такое пугающее, отрешённое безразличие, какого Альфред не видел у него никогда. Молодой слуга, всё это время неподвижно стоявший у кровати, едва заметно приподнял бровь. Этот парень всегда был тихим и замкнутым, но сейчас его поведение слишком сильно отличалось от обычного. — Господин? — голос Альфреда снова мягко разрезал тишину комнаты. — Вы... собираетесь спать дальше? Граф будет недоволен вашим отсутствием. Рин медленно, со скрипом повернул голову к слуге. И в следующий миг он задал вопрос, который заставил Альфреда на долю секунды полностью потерять самообладание: — Как тебя зовут? Молодой слуга замер как вкопанный. На его бесстрастном лице на мгновение отразилось искреннее, глубокое замешательство. Господин, которого он опекал годами, спрашивал его имя. Альфред внутри  насторожился, но мгновенно подавил эмоции и опустился в безупречный, глубокий поклон, скрывая свои глаза: — Альфред, господин. Ваш личный слуга с самого детства. Должен ли я позвать врача? — Нет, Альфред. Не нужно, — Рин тяжело вздохнул и с явным усилием заставил себя подняться с кровати. — Я просто... еще не проснулся. Проводи меня в ванную. Альфред молча и почтительно указал рукой на дверь в углу комнаты. Как только молодой господин скрылся за ней и запер за собой дверь, слуга остался стоять посреди пустых покоев один. Он перевёл взгляд на смятую постель. По его спине пробежал короткий холодок. В его голове яркой вспышкой пронеслись те самые, тихие слова покойной госпожи Джур Темз, сказанные ему много лет назад. Неужели это время пришло прямо сейчас? Подавив поднявшуюся внутри бурю, Альфред подошёл к шкафу и подготовил для молодого господина утреннюю одежду: рубашку из тонкого шёлка с лёгкой вышивкой на манжетах, брюки и брошь с гербом семьи. Щелкнул замок, и Рин вышел из ванной комнаты. Его рыжевато-золотистые волосы были спутанными после сна, лицо казалось бледным, а в глазах тринадцатилетнего подростка всё ещё читалась странная, глубокая усталость. Сам он, впрочем, чувствовал себя сейчас как минимум на пятнадцать лет. Юноша окинул приготовленную одежду ошеломлённым взглядом, словно ему было дико видеть такую роскошь вокруг себя. Альфред Харт без единого слова подошёл ближе и принялся помогать господину одеться. Каждое движение слуги было отточенным, плавным и подчёркивало высокий статус Рина. — Готово, молодой господин, — Альфред плавно сделал шаг назад и открыл перед ним массивную дверь. — Пойдемте. Завтрак уже накрыт. Рин глубоко вдохнул, выпрямил спину и шагнул в коридор. Альфред Харт двинулся следом за ним, готовый безмолвно оберегать своего господина. *** После того странного утреннего пробуждения время словно замедлило свой ход, превратившись в череду абсолютно мирных, до абсурда спокойных дней. Альфред продолжал неотлучно следовать за своим молодым господином, бдительно наблюдая за  каждым его действием. И чем дольше он всматривался, тем отчётливее понимал: слова госпожи Джур Темз сбылись с пугающей точностью. Душа Рина действительно изменилась в один миг. Однако это изменение оказалось совсем не таким, какого можно было ожидать, помня таинственные напутствия покойной госпожи. Новый Рин Хенитьюз не стремился к тайному могуществу. Он не плёл интриг за спиной отца и не пытался соперничать со старшим братом Кейлом. Вместо этого тринадцатилетний подросток демонстрировал столь вопиющую лень, что Альфреду стоило немалых усилий сперва просто держать себя в руках и не выдать эмоций. Со временем молодой слуга научился безупречно понимать своего господина без единого слова. Это превратилось в своеобразное безмолвное искусство, понятное только им двоим. Глаза Альфреда безошибочно считывали любые, даже самые мимолётные жесты: Едва заметный, ленивый поворот головы Рина в сторону окна — и Альфред бесшумно подходил, чтобы задернуть шторы, спасая господина от навязчивого утреннего солнца. Судорожное, едва уловимое движение пальцев, комкающих край шелкового одеяла — и слуга тут же мягко поправлял подушки и поудобнее укутывал юношу, понимая, что тому неудобно. Но даже научившись читать эти жесты, Альфред признавал про себя, что всё равно не понимает Рина до конца. Характер нового господина оставался для него загадкой. Рин искренне, всем сердцем презирал любую активность. Он мог часами неподвижно лежать на кровати, укутавшись в серый плед, и читать пустые, насквозь клишированные книжки, которые обычный дворянин счёл бы верхом безвкусицы. Но при этом в его редких, хмурых взглядах на Кейла или в том, как он замирал над картами королевства Роан, сквозило знание чего-то огромного, пугающего и неотвратимого. Удивительнее всего для Альфреда была та странная, ворчливая забота, которую Рин внезапно начал проявлять к нему самому. Молодой господин никогда не приказывал слуге рисковать жизнью или шпионить. Зато он мог лениво, с самым недовольным видом буркнуть, чтобы Альфред не стоял на сквозняке у дверей или вовремя шёл обедать. — Мне лень... будет искать... нового... слугу, если ты... заболеешь, — неизменно ворчал Рин. Альфред на это лишь почтительно кланялся. Он давно принял для себя это бесповоротное решение — до самого последнего вздоха быть для Рина несокрушимым, надежным щитом, который заслонит его от любых невзгод и до конца дней сбережет его хрупкий покой.