Невысказанное

— 02.02.19       «Мне кажется, что без тебя него моя жизнь плоская. Зачем я существую?       Психолог сегодня не сказала ничего должного. Мне кажется, эта конченая дура сама не знает, зачем работает. Ей нужны мои деньги, а не мое самочувствие.»       Бомгю закрывает дневник, убирает его в дальний ящик компьютерного стола и наклоняется вперёд, упираясь локтями в дерево. Кладёт подбородок на сцепленные в замок руки, смотрит в окно. Мысли уже давно покинули его пустую голову, примерно так же, как и чувства. Уже пятый год Бомгю не чувствует себя человеком. Он чувствует себя оболочкой, сосудом для перебора воспоминаний, которые он так лелеял где-то глубоко под рёбрами. Кроме воспоминаний у него уже давно ничего не было. У двадцатидвухлетнего парня синяки под глазами, нездоровая бледность кожи. Темные волосы приходятся в беспорядке, растрёпанные волны падают на глаза. Спит Бомгю по режиму, ровно в девять. Будильник стоит на восемь, он просыпается, автоматически умывается, зачастую пропуская завтрак, и идет на работу, которую мысленно обзывает «блядской». С коллегами не разговаривает, многие думают, что он болен, да и сам юноша придерживался мнения большинства, каждое утро глядя на свое жалкое отражение. Губы, ногти, заусенцы он кусает по привычке. Он не нервничает, у него нет стресса. Он ловит себя за этим абсолютно каждый час, когда тупит за компьютером, выполняя работу, когда сидит за обедом в кафе, когда ложится спать ровно в девять. — 14.02.22       «Чувствую себя как обычно. Вопрос о существовании заставляет меня на пару минут выпадать из реальности, но ответа я найти не могу до сих пор. Сегодня четырнадцатое февраля. Семь лет назад ты он сказал мне, что я лучшее, что случалось в его жизни.       Она сказала, что я зависим от тебя него. Несёт какой-то бред, и я, честно говоря, не знаю, зачем продолжаю платить ей за сеансы.»       Бомгю закрывает блокнот и, снова задумываясь, закусывает нижнюю губу, терзая сухую кожу. 14.02.12       Юноша с черными, до шеи, волосами разрезает воздух, мчась на скейте. Он наклоняется в разные стороны, управляя движением, чтобы случайно не задеть бедных бабушек, что встречаются на пути и кричат ему вслед «Господи!». Поправив кепку, которую Ёнджун надел задом наперед, он останавливается у обшарпанной многоэтажки. У подъезда уже сидел мальчишка, и Ёнджун сразу же узнал его, широко улыбаясь. Наступив на заднюю часть доски, он ловко поднял ее на руки, неспеша подходя к скамейке. Юнец поворачивает голову, встречаясь с ним взглядом, и мягко улыбается в ответ, не спеша вставать с лавки. Ёнджун сует свободную руку в карман тёмно-синей олимпийки, копошится, и в итоге достает три жвачки «Love is...» и небольшую шоколадку. Протягивает руку, заставляя второго удивлённо поднять брови и взглянуть на протянутую ладонь.       — Что это? — Тихо поинтересовался парень.       Ёнджун слегка наклоняет голову, изучая его лицо. — Это тебе, Гю-я. День влюблённых же. — Спокойно проговаривает старший, хотя в животе трепещут бабочки, а колотящееся сердце, кажется, вот-вот выпрыгнет из грудной клетки, намереваясь упасть на асфальт.       Бомгю осторожно принимает подарок, и его скулы заливает алым румянцем. Он прикусил нижнюю губу, заставляя себя подавить глупую улыбку, и опустил взгляд, разглядывая жвачки.       От этой улыбки Ёнджун сам покраснел, а пульсирующая кровь в висках отдавалась одним именем. Бомгю. Бомгю. Бомгю.       В тот вечер они пошли встречать закат в парк, где Ёнджун пытался научить бедолагу Бомгю кататься на скейте, на что тот, в итоге, стесал себе все ладони. Глупо, не романтично, зато парк был наполнен живым смехом и матом. Ярко красное солнце уходило за горизонт, последние лучи провожали Сеул, окрашивая небо и двух ребят в свои оттенки, мешая с розоватым. Бомгю смотрел на Ёнджуна, желая запомнить его таким. С кепкой, козырьком назад, в олимпийке и рваных джинсах, стоящим на потрёпанной доске. Алые оттенки окрашивали его лицо, делая его таким неземным, таким притягательным, что младший боролся с желанием зацеловать его, прижаться к нему так, будто пытаясь впитать его в себя, чтобы никогда, никогда больше не разлучаться. Это было бы верным решением. Но, увы, Бомгю лишь отвел взгляд, пытаясь вслушаться в болтовню Ёнджуна об университете. Когда они переместились на скамейку, солнце уже ушло, на его смену пришли сумерки. Старший, сидя катая ногами скейт и лениво перекатывая во рту чупа-чупс, вдруг вытащил его, не глядя на Бомгю.       — Бля, здорово, что мы здесь.       — Угу.       — Бомгю-я...       — М? — Младший поворачивает голову к нему, но Ёнджун упорно не смотрит в его сторону, хотя Бомгю всё равно замечает алые кончики его ушей.       — Ты... Типа... Кароче, ты лучшее, что случалось в моей жизни.       Бомгю замер, глядя на Ёнджуна. Сердце пропустило удар, еще один, а затем забилось с удвоенной, нет, с утроенной силой. Он не нашел, что ответить. Он позорно, как школьник, опустил взгляд, глядя на свои колени. 9.07.13       Дождь начался внезапно, сбив с толку летний вечер. Они, смеясь, спрятались под узким козырьком цветочного магазина, пахнущего сырой землей и мокрой плиткой. Скейт Ёнджуна был прислонен к витрине, по которой стекали ручьи, размывая за стеклом яркие пятна петуний. Бомгю отряхивал капли с рукавов, когда почувствовал, что смех Ёнджуна стих. Тот смотрел в серую пелену дождя, и его обычно оживленное лицо было странно спокойным, почти уязвимым.       — Знаешь, я иногда думаю, что я — похож на дождь, — сказал Ёнджун, не глядя на него. Голос его звучал приглушенно под шум ливня. — Шумный, возможно. Заметный, быстрый. А потом — раз, и высох, как будто и не было. И все забудут, как он звучал.       Бомгю перевел дух. Он никогда не слышал от Ёнджуна ничего подобного. — Это глупо, — выдохнул он, не найдя лучших слов. — Дождь не бывает просто так. Он поливает все это. — Бомгю мотнул головой в сторону размытых цветов за стеклом. — Без него ничего не вырастет. Его не забывают. Просто... ждут следующего раза.       Ёнджун медленно повернул голову. Капли дождя застряли в его ресницах, как крошечные хрустальные бусины. Его взгляд был не прямым, а каким-то обволакивающим — он скользнул по лицу Бомгю, от виска к губам, затем вновь встретился с его глазами. Это был взгляд, который видит тебя целиком, и от этого Бомгю на секунду теряет дар речи.       — Ждут? — тихо переспросил Ёнджун, и его губы тронула чуть заметная улыбка, не радостная, а какая-то... Уставшая. Бомгю почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он не мог отвести глаз. В этом влажном, замкнутом пространстве под козырьком мир сузился до расстояния в полметра между ними. Он видел, как капля скатилась со щеки Ёнджуна на уголок губ. Он видел темную глубину его зрачков, в которой отражалось небо — и он сам.       — Да, — прошептал Бомгю, и его собственный голос прозвучал хрипло. — Всегда ждут.       Они смотрели друг на друга, и воздух между ними сгустился, наполнился всем несказанным за эти годы: случайными прикосновениями, затянувшимися на секунду дольше, смехом, который затихал, когда их взгляды встречались, тишиной, которая была громче любых слов. Ёнджун приоткрыл рот, чтобы сказать что-то. Что-то очень важное. Что-то, что висело в воздухе, пульсируя в такт стучащим в кровь сердцам. Его взгляд смягчился, стал беззащитным и вопрошающим. Но в этот момент с оглушительным треском хлопнула железная дверь соседнего кафе, и резкий голос позвал кого-то по имени. Заклинание развеялось. Ёнджун вздрогнул, словно очнувшись, и быстро, почти виновато, опустил глаза. Он провел рукой по волосам, сбрасывая несуществующие капли.       — Ладно, — сказал он уже другим, более привычным тоном, слегка хриплым. — Похоже, стихает. Пошли? 07.03.19       «Я был прав, когда думал, что обрести счастье — это значит быть с тобой ним. Но почему я так отчаянно верил в его слова о том, что он всегда будет со мной?       Взял сегодня больничный на пару дней. Чувствую себя хуево. Точнее, не чувствую ничего. Снова заебали люди. Не хочу на работу.»       Бомгю откладывает дневник и ложится спать. На утро встаёт по будильнику в восемь, уже в десять выходит из дома, кутаясь в черный шарф и засовывая руки в карманы пальто. Идёт в цветочный, по пути пиная мелкие камни, что попадаются. Воспоминания снова кроют. Бомгю зачем-то вспоминает, как он прикусывал нижнюю губу, когда концентрировался на трюке. Или как он всегда вытирал руку о джинсы, прежде чем взять Бомгю за запястье, чтобы куда-то потащить. Парень толкает дверь цветочного, сухим от молчания голосом здороваясь с флористом. 23.06.14       Сесть на первый попавшийся ночной автобус и посмотреть, куда он идет, это, безусловно, была идея Ёнджуна, а Бомгю, вздохнув, согласился. Он сидел у окна, в салоне был пыльный полумрак, подсвеченный лишь тусклыми синими ночниками и мельканием уличных фонарей за стеклом. Мир за окном был похож на размазанную акварель: темные массы деревьев, размытые оранжевые пятна заправок, редкие огоньки домов. Ёнджун устроился рядом, уткнувшись плечом в его плечо — не из нежности, а просто потому, что места было в обрез. От него пахло прохладным ночным воздухом и легким запахом хлопка от свитшота.       — Скучно будет, — заявил Ёнджун, копаясь в карманах. Он достал старый mp3-плеер с потертыми краями и, не глядя, сунул один белый наушник Бомгю.       Музыка хлынула в ухо, не спрашивая разрешения. Это был хаотичный, типично ёнджуновский микс: энергичный гитарный рифф сменился меланхоличным электронным битом, а потом и вовсе звучала какая-то психоделическая композиция со скрипом винила. Бомгю не стал комментировать. Он привык к музыкальному беспорядку в голове друга. Закрыв глаза, парень позволил звукам накладываться на стук колес и гул двигателя. И вот, после какой-то грустной, инструментальной темы, в ухе зазвучало нечто знакомое. Слишком знакомое. Яркий, сладковатый синтезатор, заводной поп-бит — та самая дурацкая, безнадежно легкомысленная песня какого-то западного бой-бэнда, которую Бомгю тайно, но отчаянно любил. Ту самую, над которой Ёнджун издевался неделю назад, корча гримасы и пародируя хореографию из клипа. Младший напрягся, ожидая едкого замечания, саркастического тычка локтем в бок. Он приоткрыл глаза, готовый к защите.       Но ничего не произошло.       Бомгю осторожно повернул голову. Ёнджун сидел, уставившись в темное окно, в свое собственное смутное отражение. Полоска света от фонаря скользнула по его лицу и исчезла. И на его губах, в этих мимолетных секундах освещения, он уловил не насмешку, а что-то другое. Легкую, почти неуловимую улыбку. Не ту, широкую и зубастую, что бывала у него при победе. А какую-то… внутреннюю. Секретную. И тогда юноша увидел деталь, которая перевернула всё. Правая рука старшего лежала на его собственном колене. И указательный палец — четко, в абсолютном ритме, в такт этому «дурацкому» поп-биту — отстукивал тихий, невидимый для всех, кроме Бомгю, счет. Внезапная волна тепла нахлынула на Бомгю с такой силой, что перехватило дыхание.       Он закрыл глаза снова, сильнее, чтобы сдержать странный ком в горле. Притворился спящим, позволив своей голове чуть больше отклониться, так что висок мягко уперся в ткань свитшота на плече Ёнджуна. Тот не отодвинулся. Наоборот, будто почувствовав тяжесть, чуть наклонился сам, создавая более удобную опору. 09.07.14       Трава еще пахла молодостью, не успев выгореть под солнцем. Они лежали на спине, брошенные рядом рюкзаки и скейт Ёнджуна — единственные свидетели. Облака плыли лениво и важно, принимая формы ничего не значащих вещей.       — В следующем году обязательно поеду, — голос Ёнджуна был таким же невесомым, как перистые облака над ними. — На самое море. Где есть длинная-длинная набережная с идеальным асфальтом. Буду кататься с утра до вечера, а потом есть мороженое и смотреть на закат.       Бомгю улыбнулся, не отрывая взгляда от неба. Он всегда любил слушать эти планы. В них было столько света, что им можно было заряжаться, как от батарейки.       — Звучит как кадр из фильма, в котором нет плохой погоды.       — В нём и не будет, — уверенно сказал Ёнджун. Потом замолчал на несколько секунд. Бомгю почувствовал, как тот повернул голову к нему. — Поедешь со мной?       Вопрос повис в воздухе, смешавшись с жужжанием шмеля. Он прозвучал не как громкое приглашение, а как что-то тихое, почти интимное. Испытание на прочность их немой договорённости. Младший сглотнул. Сердце привычно ёкнуло где-то в районе горла.       — Я же буду тебе только мешать.       — Глупости, — ответил Ёнджун, и его голос потерял всю невесомость, стал тёплым и плотным, как земля под ними. Он перекатился на бок, упершись локтем в траву. Бомгю чувствовал его взгляд на своем профиле, заставляя кожу на щеке гореть. — Ты никогда не мешаешь.       Парень замер. Он боялся пошевелиться, чтобы, не дай Бог, не спугнуть ту хрупкую грань, что возникла между ними прямо сейчас.       — С тобой всё как-то... спокойнее, — продолжил Ёнджун, словно подбирая слова на ощупь. — Даже когда я ношусь как угорелый. Ты... Ну, знаешь, как тихая гавань. Не знаю, как правильно.       Это было так близко к признанию, что у Бомгю перехватило дыхание. Он медленно, преодолевая сопротивление всего своего существа, повернул голову, чтобы встретиться с его глазами. Ёнджун смотрел так, будто читал книгу на забытом языке, пытаясь понять смысл. Его обычная дерзость куда-то испарилась, осталась только сосредоточенная, почти нежная серьёзность. Солнце пробивалось сквозь листву и играло золотыми зайчиками в его тёмных глазах. В уголке его рта дрогнула тень улыбки, но он не улыбнулся. Он просто смотрел. И в этот момент, в эту бесконечно растянутую секунду, когда мир сузился до пространства между их лицами, Ёнджун приоткрыл губы. Он сделал лёгкий, едва заметный вдох, как человек, собирающийся с силами перед прыжком с высокой скалы. Его взгляд скользнул с глаз Бомгю на губы и обратно.       Вот сейчас. Сейчас он это скажет. Или не скажет. Спросит. Или...       Из кармана джинс Ёнджуна раздался дикий, разрывающий момент визг рингтона — его старшая сестра звонила, как всегда, невпопад. Звук был таким резким и чужим, что они оба вздрогнули, как от толчка. Магия рассеялась, разбилась о банальность быта. Ёнджун поморщился, выражение его лица сменилось на знакомую, слегка раздражённую улыбку.       — О, прости, это опять она... — пробормотал он, отворачиваясь и суя руку в карман. 07.03.14       Он никогда не искал подробностей. От официальных формулировок — «несчастный случай», «в результате столкновения» — становилось нереально, будто речь не о нём, а о каком-то другом Ёнджуне. Настоящая причина жила в нём не фактами, а чувствами. Это был обычный вечер. Слишком обычный. Они только что виделись. Старший был на чём-то взвинчен — не на радости, а на странной, нервной энергии. Он что-то доказывал по телефону. Родителям? Другу? Его лицо было напряжённым. Бомгю спросил: «Всё в порядке?», но тот отмахнулся, уже надевая шлем. Он редко его надевал, а в тот день, почему-то, надел. Улыбка была быстрой, как вспышка, и не дошла до глаз.       — Да ладно. Разберусь. Покатаюсь — голова прояснится. — Он тронул Бомгю за плечо — жест был коротким, горячим, как будто через это прикосновение он хотел передать что-то важное, но не передал. Это был шанс. Шанс удержать. Спросить. Настоять. Шанс, который он упустил.       Его собственный телефон разрывается посреди ночи. Цифры на экране — незнакомые. В трубке — чужой, сдавленный, панический голос. Слова не складываются в предложения, они врезаются в сознание обломками: «…скейт… машина… не справился с управлением… скорая…».       Тёмный участок дороги у старого променада, где асфальт ровный и мало фонарей. Мигающие синие огни «скорой» и полицейских мазей окрашивают мир в сюрреалистичные, пульсирующие цвета. Яркое пятно фары от машины бьет в глаза. В центре всего — скейт. Его скейт. Расколотый пополам, колесо откатилось в сторону, в лучах света пыль над ним кружится, как дым. Рядом… рядом лежит что-то, накрытое тканью. Кто-то его держит, не даёт подойти ближе. В ушах стоит звон, громче сирен. Резкая, едкая химическая гарь горящей резины, смешанная со сладковатым, металлическим запахом мокрого асфальта после недавнего дождя и… чего-то ещё. Чего-то тёплого и солёного, чего там быть не должно. Этот запах преследует его годами. 15.12.16       Первый снег. Бомгю смотрит в окно общежития, где теперь живет. На улице падает первый снег — пушистый, невесомый. Внутри него ничего не происходит. Раньше первый снег был событием: нужно было срочно звонить Ёнджуну, дурачиться, кидаться снежками у гаража, а потом пить горячий шоколад, отогревая красные пальцы. Теперь он просто наблюдает. Он знает, что снег красив. Знает, что должен вызывать что-то — ностальгию, умиротворение, детский восторг. Но между знанием и чувством лежит толстое, звуконепроницаемое стекло. Он существует в вакууме. Он видит снег, но не чувствует его. Он думает: «Ёнджун любил, когда снег хрустел под ногами». Мысль приходит, отскакивает от стекла и гаснет, не оставив следа.       Иногда он ловит себя на том, что целый час просто сидит на стуле, глядя в одну точку на стене. Мысли не текут, они статичны, как болотная вода: «Сейчас 14:23. Завтра нужно сдать работу. На улице 12 градусов. Шесть лет назад в этот день мы ели мороженое со вкусом колы. Оно было противным». Факты. Только факты. Никаких эмоциональных ярлыков. Единственное, что остается живым — это воспоминания о Ёнджуне. Но и они стали не чувством, а навязчивым, почти научным изучением. Он не тоскует по ним с болью — он разбирает их на атомы, как патологоанатом: «В тот момент он улыбнулся именно так, потому что был счастлив. Его зрачки расширились на 0.5 мм, когда он посмотрел на меня. Значит, в тот момент он...» Даже любовь превратилась в сухую архивацию данных. 07.03.19       Бомгю покупает две розы, самые красные, что были. Флорист обвязывает их черной ленточкой, со скорбью глядя на юношу. Вызвав такси, Бомгю садится в машину и начинает смотреть в окно, пытаясь занять себя чем-то на эти десять минут поездки.       Приехав на кладбище, он проходит мимо могил и, наконец, останавливается, глядя на его фотографию. Положив цветы, он не роняет ни слова, хотя мысли, громкие, уязвимые, терзают его. «Ты смотришь, да? Хён, ты смотришь?» 21.04.19       Пять лет, один месяц и две недели после того дня. Пустота достигла критической массы и превратилась в неодолимую силу тяжести, притягивающую его к центру небытия. Он не написал записки. Зачем? Он годами был ходячей тишиной. Слова кончились еще тогда, на том холме в парке. Все, что нужно было сказать, осталось несказанным. Это было похоже на выполнение последнего пункта в давно составленном, но забытом плане. Утро было серым, апрельским — не холодным и не теплым. Таким же, как он сам. Он выполнил утренние ритуалы с хирургической точностью: душ, чистка зубов, аккуратно заправленная кровать. Он навел порядок в цифровом пространстве: отписался от всего, поставил автоответчик на почте, удалил историю поиска. Не из-за паранойи, а из чувства… вежливости. Чтобы не оставлять за собой беспорядка. Он вышел из дома. В кармане куртки лежали ключи от старой мастерской его дяди на окраине города — заброшенного гаража, куда все уже давно забыли дорогу. Он арендовал его полгода назад под предлогом «для творческого проекта». На самом деле — для этого. Чтобы никого не травмировать находкой. Чтобы не создавать неудобств.       Дорога заняла сорок минут. Он смотрел в окно автобуса, но не видел города. Он видел проекции: Ёнджун на скейте обгоняет их на этой улице. Ёнджун смеется, прижавшись лбом к стеклу булочной вот там. Призраки были ярче реальности. Гараж встретил его запахом пыли, масла и сырости. Луч слабого апрельского солнца пробивался через запыленное окно под потолком, освещая миллионы пылинок, кружащих в безвоздушном пространстве. Здесь было тихо. Окончательно тихо. Он не чувствовал страха. Страх — это чувство, а он давно отключил их подачу. Была лишь усталость, тяжелая, как свинцовый плащ, и абсолютная, кристальная ясность. Это было самое честное решение в его жизни. Он достал то, что приготовил. Все было продумано до мелочей, чтобы было безболезненно и наверняка. Не было театральности. Не было сомнений. Была только тихая, непреложная логика: если жизнь — это постоянное присутствие в отсутствии, то единственный способ прекратить страдание от этой пустоты — это прекратить присутствовать.       Бомгю сел на холодный бетонный пол, прислонившись к стене. Он ждал — может, сейчас, в последний миг, хлынет паника, боль, воспоминания, желание жить. Но внутри оставалась та же мертвая тишь. Только образ. Не конкретное воспоминание, а его квинтэссенция: Ёнджун, лежащий на траве, повернувшийся к нему. Солнечные зайчики в его глазах. И тот самый невысказанный вопрос, зависший между ними. «Вот и всё, — подумал Бомгю со странным чувством завершенности. — Я больше не буду тебя ждать. Или, наконец, дождусь».       Он совершил действие. Методично, спокойно, как последний акт долгой пьесы. Сознание стало растворяться не болью, а как будто его наконец-то выпустили из душной комнаты на прохладный, безвоздушный простор. Края мира поплыли, расплываясь, как акварель на мокрой бумаге. Звуки — далекий гудок поезда, шум ветра в щели — отдалились, стали плоскими, а потом исчезли.       Последней мыслью был не образ и не слово. Это был чистый, лишенный формы сигнал, похожий на тишину после того, как затихает самый пронзительный звук. И в этой тишине уже не было разделения на «я» и «не-я», на боль и покой, на тогда и сейчас.       Свет из окна медленно полз по полу, пока не коснулся его неподвижной руки. Пылинки продолжали свой бесконечный, бессмысленный танец в луче.       Смерть Чхве Бомгю зафиксирована спустя пять лет, один месяц и две недели после того дня.