Создатель в руках своих творений

***

Фёдор стоял на балконе, вдыхая колкий ночной воздух, который мало-помалу остужал его разгорячённый мозг. Город внизу казался россыпью бисера на тёмном бархате, безразличным и бесконечно далёким. В голове всё ещё эхом отдавались собственные крики, резкие обвинения и тот надрывный, почти следственный тон, которым он пригвоздил Куромаку к стене его собственного прошлого. "Что я наделал?" - эта мысль жгла изнутри сильнее, чем холодный ветер. Он ведь не просто допрашивал клона, он препарировал его душу, вскрывая старые шрамы, о которых тот имел полное право молчать. Фёдор чувствовал себя не создателем и даже не другом, а жестоким вивисектором, который потребовал отчёта там, где нужно было просто сострадание. Гнев ушёл, оставив после себя лишь липкую, серую горечь. Он понял, что должен вернуться в ту комнату, найти Куромаку и просто сказать, что был неправ. Что его страх за них не оправдывает его грубости. Фёдор решительно затушил окурок о перила и уже начал разворачиваться, чтобы войти в комнату, как вдруг замер. В проёме балконной двери, почти сливаясь с тенями коридора, стоял Куромаку. Он не выглядел ни оскорблённым, ни раздавленным. Он казался необычайно спокойным, но в этом спокойствии не было его привычной математической холодности. Свет из комнаты падал на его лицо под углом, отчего стёкла очков поблескивали, скрывая глаза. — Куро.. Солнышко... - начал Фёдор, и его голос дрогнул. - Я как раз хотел пойти к тебе. Послушай, я вёл себя как последний идиот. Я не имел права так давить на тебя, не имел права лезть в те записи... Это было низко. Я просто... я испугался за тебя, но это меня не оправдывает. Прости меня за этот допрос. Он ожидал чего угодно: лекции о недопустимости эмоциональных всплесков на 86 процентов, холодного кивка или даже требования оставить его в покое. Но Куромаку сделал шаг вперёд, выходя на балкон, и остановился рядом, глядя не на Фёдора, а куда-то вдаль, на огни автострады. - Я проанализировал ситуацию, Фёдор, - произнёс он тихо, и в его голосе послышалась странная, почти человеческая усталость. - И пришёл к выводу, что моя реакция была не менее ошибочной. Я пришёл извиниться. Фёдор удивлённо приподнял брови: - Милый, тебе-то за что извиняться? Это же я ворвался к тебе с криками. - За скрытность, - Куромаку наконец повернул голову и посмотрел прямо на Фёдора. - Логика подсказывала мне, что эти записи - мой личный архив деструктивных мыслей, который не должен влиять на общую стабильность системы. Но я не учёл, что мы - не просто система. Оставлять тебя в неведении относительно моих прошлых... намерений... было стратегической ошибкой. Это породило недоверие. Я приношу свои извинения за то, что заставил тебя сомневаться в моей честности и в ценности того мира, который ты создал. Он помолчал немного, поправляя очки привычным жестом, но рука его едва заметно дрожала. - Ты имел право злиться. Увидеть такое в записях того, на кого ты рассчитываешь как на опору... это статистически значимый стресс. Я не должен был допускать, чтобы ты нашёл их в таком виде. Фёдор почувствовал, как тяжёлый узел в груди начал распускаться. Они стояли в тишине, двое существ, связанных странными узами творца и творения, которые в этот миг стали просто двумя душами, пытающимися нащупать дорогу друг к другу в темноте. - Значит, мир на 100 процентов? - спросил Фёдор с робкой улыбкой. Куромаку чуть заметно уголками губ ответил на улыбку. - На 100 процентов мир невозможен в силу энтропии. Но на 99,9 - вполне. Это допустимая погрешность. Он протянул руку и на мгновение сжал плечо Фёдора. Это было короткое, почти формальное прикосновение, но в нём было больше тепла, чем в любых долгих речах. Ночной ветер продолжал дуть, но теперь он уже не казался таким враждебным. Прошлое, с его чёрными записями и старыми ранами, осталось там, за дверью балкона. Здесь же, под бездонным небом, была лишь тишина, принятая ими обоими, и понимание того, что жить нужно сейчас - честно, без секретов и без страха перед тем, что ветер снова может подуть не туда. Ночной воздух окончательно выветрил из комнаты остатки тяжелого разговора, оставив после себя лишь чистое, почти осязаемое облегчение. Фёдор смотрел на Куромаку, и в его глазах больше не было ни тени того следственного азарта, с которым он ворвался сюда час назад. Теперь там была только бесконечная, щемящая нежность - та самая, которая всегда заставала Куромаку врасплох в первые месяцы их совместной жизни, но к которой он со временем приучил себя относиться как к неизбежному, а затем и необходимому природному явлению. Фёдор сделал шаг вперед и просто притянул Куромаку к себе. В отличие от их первых подобных моментов, когда Куромаку застывал каменным изваянием, пытаясь вычислить траекторию объятий, сейчас он отреагировал мгновенно и слаженно. Его тело не напряглось. Напротив, он мягко подался навстречу, позволяя Фёдору спрятать лицо у себя на плече. Куромаку привычно поднял руки и обнял создателя в ответ, поглаживая его по лопаткам ровными, успокаивающими движениями. Он давно выучил, что после эмоциональных бурь Фёдору жизненно необходим этот "заземляющий" тактильный контакт. Когда Фёдор отстранился и, осторожно приподняв лицо Куромаку за подбородок, поцеловал его, серый клон не вздрогнул и не отвел взгляда. Он принял этот поцелуй так же спокойно и естественно, как принимал утренний свет или необходимость дышать. Его губы были прохладными, но они сразу же ответили на движение губ Фёдора - уверенно и мягко. За долгое время жизни бок о бок Куромаку усвоил эту странную, не поддающуюся сухой логике механику нежности. Он знал, что в такие моменты Фёдору не нужны графики или отчеты; ему нужно чувствовать, что его творение - здесь, что оно живое и что оно принимает его целиком, со всеми его вспышками гнева и внезапным раскаянием. Фёдор целовал его снова и снова - в лоб, в висок, в уголок прищуренных глаз, - словно пытался окончательно стереть из памяти те страшные строчки о "самоуходе". И на каждый этот порыв Куромаку отвечал спокойным согласием. Он подставлял лицо под поцелуи, прикрывая глаза, и в его позе не было ни капли той неловкости, что сковывала его раньше. Это была тихая, осознанная близость двух существ, которые давно изучили трещинки на душах друг друга. - Ты ведь знаешь, солнце, я не дам тебе уйти, - прошептал Фёдор в самые губы Куромаку. - Никогда. Даже если ты найдешь миллион логических причин. - Я знаю, Федь, - ответил Куромаку тихим, ровным голосом, в котором, однако, отчетливо слышалась теплота. - Вероятность того, что ты отпустишь меня без боя, всегда равнялась нулю. Я давно внес это в свои расчеты. Он сам подался вперед, инициируя новый поцелуй - на этот раз более долгий и глубокий. Куромаку целовал спокойно, размеренно, словно подтверждая каждым движением: "Я здесь. Я стабилен. Я никуда не денусь". Его пальцы, переплетаясь с пальцами Фёдора, сжимали их крепко и надежно. Он привык к этим приливам федоринской нежности, научился ценить их и даже, если быть до конца честным с самим собой, втайне нуждался в них не меньше, чем сам создатель. Эта нежность была их общим языком, их способом чинить то, что ломалось внутри под грузом ответственности и страха. Куромаку аккуратно поправил свои очки свободной рукой, не разрывая объятий, и прижался щекой к щеке Фёдора. - Твои эмоциональные показатели приходят в норму, - негромко заметил он, и в его голосе проскользнула легкая, едва заметная ирония, которая всегда была признаком его хорошего расположения духа. - Рекомендую закрепить результат еще десятью минутами тишины. Фёдор тихо рассмеялся, чувствуя, как последнее напряжение покидает его тело. - Только десятью? Это как-то маловато, Курош. - Ну, если учитывать погрешность на твой темперамент... - Куромаку снова поцеловал его, на этот раз быстро, почти невесомо, - ...то мы можем продлить этот процесс до бесконечности. Это будет логически обоснованно. Они стояли на балконе, обнявшись, и городские огни отражались в стеклах очков Куромаку, который теперь смотрел на мир спокойно и ясно. Прошлое осталось в старой тетради, а будущее... будущее больше не пугало, потому что оно создавалось ими обоими прямо сейчас, в этом молчаливом согласии, в этих привычных, до боли родных объятиях. Ветер дул куда-то в сторону, но им было всё равно. Они встретились - и это было единственной правдой, не требующей доказательств.