— А если нет?

      С момента окончательного переезда из общежития в крохотную, зато уединенную и собственную съемку, прошло четыре дня. Каким бы логичным вариантом не было пойти к указанному Ральфом заведению на Гранд-Ривер-авеню, чья незавидная судьба уже была им известна из радостных сводок новостей, кричащих о том, что очередной восставший тостер был деактивирован, на следующий же день, осуществить его не представлялось возможным: хозяин кафетерия, жеманно кривя губы, рассказал душещипательную историю про то, как работник, стоящий на кассе эти дни, уволился по состоянию здоровья, а значит кому-то нужно будет его заменить. Не сказать, что Коннор прям сильно сопротивлялся: не в его природе было открыто перечить начальству. Но все же мистер Аллен заверил, что обязательно прибавит два дополнительных выходных к следующей неделе.       Без помарки: "с вычетом из зарплаты" верилось в это с трудом, как и в болезненное состояние распрощавшегося с ними кассира Майка. Как минимум потому, что вновь начавшая проявлять дружеские рвения в его сторону Мэри не раз намекнула, что скоро их всех турнут и заменят машинами, как это сделал владелец соседней забегаловки. Мигающая и, в понимании Коннора, несколько ксенофобная вывеска "без андроидов" на двери была снята прошлым утром, что тоже о многом говорило. Ну а как максимум, очередной раз притворяющийся простым мужчиной Хэнк во время последнего своего визита на рабочее место парня невзначай подержал в руке так удачно оставленный Алленом на подоконнике смартфон и, как позже выяснилось, получил доступ ко всей информации, что мог почерпнуть оттуда.       В том числе и к истории браузера, где Аллен буквально прошлым вечером листал каталог андроидов, выбирая, видимо, самого смазливого и подходящего для приготовления фраппучино завернувшим к кафе любителям всего слащаво сахарного и милого.       И это было очень интересным и важным откровением, но смущало гораздо больше совершенно другое:       — Ты способен получать доступ к электронным устройствам и рыться в личных вещах ни в чем не повинных граждан? — выглядел Коннор как насупившийся голубь, возмущенно таращащийся на ворону, только-только умыкнувшую у него из-под клюва хлебную корку.       Хэнк неуверенно развел руками, строя в ответ такое лицо, словно дай он прямой ответ на вопрос, который и так был очевиден, его бы отчитали. И его бы это задело. "Ну, как видишь".       — Я обладаю функцией, дающей мне возможность соединяться с техникой, являющейся носителем любой информации. Андроиды, смартфоны, билборды, система камер видеонаблюдения.       Мэри этот факт неимоверно обрадовал:       — Ну значит, когда нас выставят за дверь, взломаешь вывески и вместо цветов и приглашений зайти пустишь на них парад хуев. Пускай бесплатная рабочая сила любуется.       А Коннор просто задумался о том, что черта с два он теперь Хэнка подпустит к своему мобильному телефону. Вряд ли фотографии неба, сайты по поиску работы и редкие попытки проверить правописание запавшего в памяти слова могли бы быть компроматом (Коннор даже порно никогда не смотрел, о чем вы), да и они определенно слегка сблизились, а по меркам такого ассоциального человека, даже очень. Но теперь, когда Хэнк постепенно переставал восприниматься обычным вспомогательным устройством, инструментом, возникала свойственная Коннору неловкость и нежелание открывать внутренние аспекты своей жизни.       Андерсон это вроде как почувствовал и домогать по этой теме не стал.       Что же до самого переезда — некоторые трудности, в частности в лице Сумо, как было решено окрестить пса, определенно возникли. Условный час был потрачен лишь на то, чтобы убедить женщину, сдающую квартиру, что грязная, облезшая "шавка" (спешу заметить, слова не Коннора) — на деле невероятно культурный и порядочный пес, жующий корм по всем правилам этикета, линяющий лишь в специально отведенных под это дело местах и вообще: "Давай собакам дипломы, он бы точно закончил Гарвард с отличием".       Как итог: Сумо грустно тявкнул, потерся лбом о колено женщины, та умилилась, рассказала, что в детстве всегда мечтала о сенбернаре и разрешила жить с ним. Проблема решена.       Конечно, из-за возможных финансовых трудностей и необходимости кормить не только свой желудок, но и собачий, куда более вместительный, от машины Коннор отказался, а также неохотно отдал одну из двух связок ключей Хэнку, чтобы кто-то мог заботиться о псе в течение рабочего дня. Лохматая скотина быстро смекнула, кто чаще кормит и имеет в этом вопросе меньше меры, поэтому откровенно показывала, что андроида любит больше. Коннор закатывал глаза, говорил, что это бред, но в глубине души продолжал упорно чувствовать, что ревнует.       Кстати, о содействии Хэнка в уходе за животинкой. Раз в день Тодд посылал того в магазин, находящийся от его дома достаточно далеко и так удачно, что по дороге Андерсон мог аккуратно заворачивать к месту съема квартиры Коннора, кормить и выгуливать пса, а после уже продолжать выполнение поставленной задачи. Только вот Хэнк был Хэнком. То ли девиантом, то ли нет, выполняющим приказы из рук вон плохо и пренебрегающим качественным результатом максимально, как только мог. Поэтому он поступал совершенно иным образом: сначала доходил до магазина, приобретал указанные Тоддом и Бетти продукты, сверх этого покупал за их счет собачьи лакомства (возможность напичкать Сумо "гадостью" делала Хэнка очень счастливым, а потому Коннор никак этому не противился) и шел ухаживать за четвероногим подопечным. Кормил, гладил, а после устраивал пробежку прямо с пакетом в руках.       И вот эта незначительная деталь за пару дней дала родителям Коннора понять, что вокруг творится что-то неладное, а когда Хэнк, совершив очередной такой маневр с дюжиной яиц в руках, перебил большую часть к херам собачьим и, придя домой, бросил прямо так на кухонный стол, давая развоняться и протухнуть, и превращая первый этаж, чей воздух и так был затхлым и спертым, в газовую камеру, и вовсе удивительным образом нарыли номер телефона сына, с матами обещая разобрать на запчасти обоих, если такое еще раз повторится.       Коннор заверил, что это единоразовая акция, строго пульнул глазами в как раз стоящего рядом Хэнка, но тот всем своим видом дал понять.       Ему похуй.

***

      И в связи со всеми этими по большей части комичных и повседневных событий (а так же, конечно, спокойного сна в одиночестве), Коннор все чаще уделял время тому, чтобы задаваться экзестенциальными вопросами, пытаться переосмыслить свои чувства и внутренние изменения, произошедшие за последние несколько суток.       Тему своих внезапных откровений он сразу задвинул куда подальше, как что-то очень запретное и осудимое, стараясь мысленно к ней не возвращаться. Совсем вычеркнуть это из своей жизни он не мог, да и тешить тем, что "а какая Хэнку разница, он же не живой", тоже. Поэтому единственным здравым решением на его взгляд стало переключение своих душевных терзаний в другую сторону.       В сторону того, как он вообще выглядел в глазах общества.       Ведь раньше Коннор был неоспоримо уверен, что для других он — харизматичный и холодный красавец, высокомерный внешне, избирательный в людях, но ко всем доброжелательный. Лощенный и халеный, всегда приятно пахнущий и ослепительно сверкающий белоснежными зубами, завязывающий галстук с педантичной аккуратностью и, даже ослабляя его, продолжающий выглядеть так, как если бы только что сошел со страниц модного журнала. Описание его сущности Мэри посеяло зерно сомнений в его взглядах на самого себя.       Коннор, до этого сидевший на побитом табурете посреди компактной кухоньки, резво с него вскочил , забегая в ванную комнату и, дерганно упираясь ладонями в края раковины. Всмотрелся в себя, внимательно подмечая каждую деталь. Осмысленные карие глаза, неряшливо растрепанные локоны, тонкие сухие губы, слегка осунувшееся лицо. Все как всегда, изменения минимальные.       Он выпрямился, растягивая губы в еле заметной улыбке и складывая руки на поясе в естественном жесте. Из зеркала на него взирал привлекательный и обаятельный по всем параметрам мужчина, которого даже домашняя одежда откровенно не первой свежести лишь украшала, приближая его возвышенный лик к простым смертным. Ничто не выдавало в нем откровенно тревожного, социально и эмоционально не развитого вчерашнего студента из плохой семьи, живущего в плохом доме и питающегося последние два дня крупами, чтобы спать на полу в квартире, а не общежитии. Так что же показывало в нем... Его самого?       — Что же со мной не так? — очевидно, вопрос неправильный. — Почему она поняла? Что меня выдало? Если так на меня смотрит коллега, которую я знаю чуть больше недели, кем я был для одногруппников? Профессоров? Каким первым впечатлением обо мне смогли бы поделиться случайно встреченные люди?       Все это, конечно, было спрошено невербально, произнесено устами отражения и воспринялось не на слух, а сразу на более глубокий уровень.       Мог ли Коннор все эти годы заблуждаться в том, какой образ строил для интеграции в социум, насколько его попытка слиться с толпой и не быть в ней чужим оказалась эффективной?       Он отчаянно похлопал себя по щекам, покорчил рожицы, поправил затасканную кофту. Красавец. Но выдает его не смазливое личико. Мэри смотрела на счесанные ногти на руках, на покусанные губы и бегающий взгляд. Сам Коннор никогда не обращал на такие мелочи, как чьи-то лица, внимание и, хмурься человек, имей привычку щуриться или прикусывать щеки, ему было безразлично, а потому и за своими "привычками" не следил. А Мэри следила. Отмечала нервные покраснения на коже, мимические морщины между бровями — часто их сдвигает — и неловко трущие друг друга пальцы, когда нужные слова не приходят на ум.       И сколько их таких проницательных было встречено Коннором на жизненном пути без его ведома?       Он близок то ни с кем не был никогда. И он посмотрел на легкие следы синяков под глазами, напряженные из-за излишне сильно стиснутой челюсти губы, хмурый и слишком серьезный взгляд из-под нависших бровей, зажатые плечи. В этот момент он казался себе таким искуственным, жалким и немощным, как настороженняй кот, забившийся под скамейку подальше от чужих глаз. В глаза бросилась даже крохотная царапинка на скуле, оставленная во время бритья по случайности.       Коннор расслабил лицо максимально, насколько это было возможно, окатил его теплой водой и ссутулился, принимая более комфортное положение. Стало немного лучше.       Вдох.       Выдох.       Сейчас он спокоен, находится в своей зоне комфорта, может легко скинуть тревожные признаки, но окажись он вновь в центре внимания, это будет очень непросто.       Почему-то захотелось попросить Хэнка сорвать и принести из его детской комнаты старые плакаты.

***

      Заселялся в ту квартиру Коннор случайно. Он даже остался там не из-за того, что идея показалась хорошей — такой вариант развития событий изначально попахивал мертвечинкой и, будучи только переступившим порог совершеннолетия юнцом с минимальными познаниями в сфере наебалова людей, он все же чувствовал подвох. Отказаться ему помешала лишь вежливость и стеснение перед человеком, который пару месяцев его скитаний по улице активно стремился оказать помощь. Как моральную, так и финансовую.       Джерри или Даррен. А может вообще Джим. Коннор мало помнил его имя, а лицо и вовсе выцвело и покинуло его воспоминания, оставляя на своем месте черное пятно и малозначительные факты. "Д" был рыжим и носил свитер ручной вязки. Должно быть, у него могли быть веснушки. Высокий рост, худосочное телосложение. Тонкие кисти рук с узловатыми пальцами и обкусанными ногтями. Он носил разные ботинки и не платил в автобусе, курил настоящие сигареты (одну растягивал на несколько раз, чтобы сэкономить) и кивал в качестве приветствия.       Больше Коннор ничего не помнил. "Д" казался хорошим человеком, попавшим в такую же тяжелую ситуацию, что и он сам, поэтому не ставил его слова под особое сомнение. И спать на вокзале ему разрешать перестали.       Когда он говорил, что обитателей квартиры, включая его самого, было девять человек, он привирал. Он не мог дать точного ответа на этот вопрос. Иногда, когда в ночи он подолгу не мог заснуть, чувствуя, что руки и ноги лежащих рядом взрослых и подростков обвивают, как плющи, его собственное тело, бездыханным грузом приковывают его к матрасу, шепчут: "оставайся", ему начинало казаться, что этому ковру человеческой массы вздымающихся в унисон грудей и животов под размеренное тиканье часов нет конца, и если он встанет и побредет по этому бескрайнему полю, он может пройти и километр, и два, и три... Но так и не дойдет до чистой земли. Иногда наоборот: все люди превращались в свои безтелесные призраки, прозрачные копии, неосязаемые и легкие, и единственными осмысленными жителями квартиры становились они с "Д".       Но в момент заселения он этого не знал. В небольшой студии, обставленной максимально бедно, первыми Коннора встретили две неформального вида девушки, издающие удушающий запах заспанных тел и такого знакомого сигаретного дыма. Все наполнение квартиры состояло из нескольких сваленных в кучу матрасов, большой, застеленной простыней коробки, за которой обитатели собирались, как за столом во время приемов пищи (хотя, если быть совсем откровенным, это происходило редко, чаще ели прямо на полу или спальных местах, раскладывали тарелки прямо на крышке унитаза, пока ее кто-то не оторвал), скудной ванной комнаты, не обогащенной никакими удобствами. На вокзале было чище. Тогда Коннор переборол отвращение, ведь там хотя бы было тепло и можно было готовить на одноконфорочной электрической плитке что-то сложнее лапши быстрого приготовления.       — Ты какой-то слишком симпотный. Привет! — фраза принадлежала одной из двух девушек, синеволосой и в растянутой майке без намеков на белье под ней. Коннор кивнул, еще неумеющий "притворяться" и правильно реагировать на чужие знаки внимания, стыдливо смотря чуть в бок от ее головы, уводя взгляд от подтянутых к себе ног. С ближнего расстояния поза давала понять: ему не показалось. Девушка тем временем выудила откуда-то железную баночку. — Пиво будешь?       Все еще придурошно улыбаясь, Коннор отрицательно замотал головой.       — А чего так? Не любишь? Нельзя?       Коннор пожал плечами, все время молчать ему показалось странным, поэтому неуверенным голосом он все же поддержал этот и без того карикатурный диалог:       — В семье пили. Плохой опыт. — девушка посмотрела на него, как на больного.       — Нашел из-за чего париться, эка проблема. — через секунду банка уже была насильно впихнута ему в руки. — Пей. Все равно подобное плодит только подобное. Каков отец, таков и сын, как говорится. Генетикой уже все предрешено.       Она грубо хохотнула и покинула парня, увидев только вернувшегося и стоящего на пороге "Д". На душе у Коннора сделалось мерзко. Одной фразой эта девушка перечеркнула всю его личность, его убеждения и индивидуальность, уподобив человеку, которого он ненавидел всей душой. Сейчас бы Коннор вряд ли это стерпел, хотя и задело бы его значительно меньше. Может, вообще не задело бы. Сейчас бы он насмехнулся, ответил серьезно и чопорно, четко проведя границу между глупыми и оскорбительными обвинениями оппонента и своей разумной и взрослой позицией.       Но тогда он проглотил едкую фразу, обернулся к "Д" с непроницаемым видом и надеждой хоть в нем найти выход из сложившейся ситуации. Девушка остервенело пихала "Д" язык в глотку. В горле у Коннора встал тошнотворный комок, и он с силой подавил желание избавиться от завтрака.       Так прошло его знакомство с квартирой.

***

      Все дальнейшие дни походили на какой-то сумбурный сон при температуре 39.0.       Матрас. Коробка. Бег по собеседованиям. Две работы. Три, если возьмут в кол-центр. Не возьмут. "Д" дал свою футболку. Запах отвратительный.       Другой одежды нет.       Коннор быстро понял, что "Д" и синеволосая в отношениях не были. По крайней мере в привычных его разуму. Жители квартиры целовали кого хотели, не обращая внимания на лица и запахи из нечищенных ртов, приводили людей извне, но те надолго не задерживались. Коннора порывались трогать, но он, научившийся (хоть какая-то польза была от этого жизненного опыта) давать отпор, прерывал любые поползновения в сторону своего тела.       Один раз синеволосая, напившаяся вдребезги или находящаяся под чем-то более тяжелым, чем простой алкоголь, попыталась влезть к нему на колени. Коннор ее оттолкнул, девушка пьяно заржала и сблевала прямо на матрас, попадая частично и ему на ноги, а после вновь полезла, вытягивая губы, целоваться, за что получила пощечину.       В ту ночь Коннор до утра простоял в ванной, застирывая запачканные джинсы и размазывая по щекам слезы. Пусть даже и тогда парень не улавливал чужих чувств и не отличался эмпатичностью, мразью он никогда не был. Ни в те дни, ни сейчас. И первая в его жизни физическая мера воздействия на другого человека оставила даже больший след на его психике, чем практически домогательства со стороны малознакомой женщины.       Еще несколько недель после этого события он спал на полу чуть поодаль от остальных, и ему казалось, что там, на матрасе, раздаются сдержанные охи и стоны, и черт его знает, были ли это кошмарные сны или суровая правда жизни. Потом "Д" к нему подошел, успокоил, объяснил, что будет оберегать его в подобных ситуациях. Коннор поверил и вернулся на общие матрасы.       Тогда "Д" еще ощущался другом и, на самом деле, может и правда был в своих глазах таковым. Он четко делил группу на Коннора и остальных, при чем себя относил именно к "остальным", не стремясь поближе перебраться к первому и основать с ним дуэт. Он садил его рядом с собой с края так, чтобы ни у кого больше не было возможности оказаться около него, прикрывал спиной дверь, когда Коннор мылся. Многие в квартире в целях экономии принимали душ одновременно по несколько человек, а замков там не было. Он подчеркивал то, насколько Коннор выше них всех и, видимо, правда в это верил.       — Не суйте ему алкоголь, он не такой, как вы, уебаны. Нашли кого спивать, дайте человеку отдохнуть нормально, он с работы. Это вы, дармоеды, дай бог листовки раздаете и жрете за чужой счет, а вот Коннор...       — Не дыми в эту сторону, не один в помещении небось, — в этот момент курильщик начинал агрессивно спорить, доказывать "Д", что все они пыхтят, но тот многозначительно смотрел на Коннора, что вкус никотина ни в жизнь не пробовал, и ссора сама сходила на нет.       — Не затягивайте его в свои оргии, уроды. Блядуете, так хоть когда приличных людей в доме нет, уважайте чужие границы, не у всех тут нормы общественные отбиты напрочь.       — Всегда раньше занимались чем хотели, и тут ты притащил этого молокососа, нецелованного, девственного и невинного... — обязательно начинал возмущаться кто-то. — Носишься с ним, как с торбой писанной.       И все шутили, шутили о том, что "Д" голубоват, что имеет на Коннора некоторого рода взгляды, что "ла-а-адно, потерпим, пока мальчика окучиваешь". Но это было не так.       А через месяц оказалось, что "Д" задействован в торговле наркотическими веществами. И жизнь окончательно превратилась в ад.

***

      На то, чтобы сомнительная дружина превратилась в натуральную дозорню, потребовалось чуть меньше месяца. Сперва употреблять начал сам "Д", потом постепенно, приторговывая среди своих же, подсадил группку парней-маргиналов. Один из них, закинувшись, ушел в зиму в нижнем белье, так и не вернулся. После заторчали синеволосая с подругой. Остальных память Коннора вычленить не могла, воспринимая однородным месивом из лиц и голосов, одним живым существом со множеством конечностей, но они тоже вскоре втянулись, делая самого Коннора единственным здоровым и здравомыслящим человеком, запертым в малюсенькой комнатушке с толпой моральных и физических уродов, готовых глотки драть друг другу за дозу и угасающих прямо у него на глазах с каждым прожитым часом.       Если такое существование, конечно, можно было назвать жизнью.       Один раз он закурил под действием тогда еще имевшего какой-то авторитет "Д". Обна-две затяжки. Пустая голова и факт того, что ни действиям, ни мыслям, ни словам своим он не мог дать отчета, не мог точно их проконтролировать, настолько повергли Коннора в ужас в тот момент, что он зарекся добровольно принимать хоть что-то туманящее разум когда-либо в жизни.       Добровольно, потому что иногда было нечего есть. А когда есть было нечего, приходилось прибегать к правилам квартиры. "Все общее". Бери, что хочешь, будь то еда или вещи, как решались вопросы с выездом жильцов, было неизвестно. На время проживания Коннора там, выносили людей из квартиры навсегда разве что вперед ногами, а сам он, сбегая во второй раз, побросал все, кроме гитары и денежных накоплений. И это к тому, что он ел за общим столом, а за общим столом в пищу подмешивали все, что можно было и нельзя, что могло заставить ломающихся и пускающих пузыристые слюни подростков еще раз испытать эйфорию, забыв про все последствия моментного счастья.       После одного такого "семейного ужина", к тошнящему и пытающемуся держать рассудок ясным Коннору в туалетную комнату завернул "Д", рванул к себе за плечи, неаккуратно снося башни бумажных полотенец и прочего хлама, и уставился на него своим бешеным, горящим взглядом со зрачками такого диаметра, что, видимо, в черную дыру рожу "Д" память превращала именно из-за них. Два здоровенных, бездонных колодца, слепых, как у мертвой рыбы. Он заговорил:       — Ты путевый парень, Кон, мне тогда жаль тебя было, когда под крыло брал. И сейчас, что в такую туфту все превратилось. — по телу пробежали омерзительные мурашки. Кон. Как панибратски. Такое не должно звучать из уст слетающего с катушек наркомана. — Но сложно, знаешь, в таком деле сухим из воды выйти. Да не бойся, прости уж, что терпеть приходится. Ты сильный... Тебя так не завлечь, это я... Вот деньги накопятся, вот ты заживешь... Представь!       Каждая реплика отрывала от общей картины монолога по кусочку здравого смысла, и Коннор, отчаянно хмурясь и сторонясь прикосновений грязных рук, категорически не понимал, к чему парень клонит:       — Ты о чем вообще?       Лицо "Д" словно солнцем озарило.       — Как о чем? Ты же... Учиться хотел, поступать, работать... А ты парень путевый. У тебя все шансы. А денег нет. Вот как без денег? Без денег никак! А тут платят хорошо, тут накопить можно...       — Хочешь сказать, ты из-за меня это начал? — "Д" истерически закивал головой. Да-да-да, из-за кого же еще? Но тут же его интерес угас, он отошел:       — Ну ты это, занимайся, чем занимался. Бывай. Я помогу. Мать ставлю.       И ушел.       Из-за.       Навесил на Коннора такую ответственность, ответственность буквально за жизни людей, а после просто развернулся и ушел, словно те погубленные души и его собственная душа ничего не значили, словно вся вина за происходящее возлагалась на Коннора, который даже ни о чем таком не просил, не просил себе помогать, не просил себя выгораживать. Ведь это все делалось во имя его блага, а значит он должен был нести груз ответственности на своих шатких плечах, а не человек, который непосредственно занимался торговлей среди ближайших друзей. Потому что он взвешивает эту ношу на него, скидывает с себя любые моральные тяжбы, делает Коннора причастным, главным лицом, антагонистом этой трагикомедии. С ошалелым и невинным лицом тыкает в него пальцем: "Помнишь, тот не вернулся? Не будь ты другим, не имей ты амбиций и планов на будущее, его ноги сейчас стояли бы здесь, не были бы зарыты со всеми остальными частями тела на глубине двух метров, если бы ты опустился на наш, мой уровень, не брезговал моим обществом, Кон, все было бы совсем иначе".       С тех пор любое влияние на Коннора "Д" оказывать перестал, та ненависть, кою парень испытал по отношению к нему за эту ужасную попытку заставить разгребать чужое дерьмо, рыться в нем, рыдая за совершенные не им ошибки, перекрыла любое чувство долга, благодарности за неравнодушие в трудный жизненный период.       Потом была его последняя ночь в квартире.

***

      Вписка среди своих.       Белые дорожки на коробке и яркие огни. Коннор не досыпал. Громкая музыка орала так, что слышал весь этаж, а ему так нужно было провести в незабытии хотя бы час или два. На работу в 6. Эти ублюдки будут кутить до семи.       Он завалился на общий матрас, накрылся чьей-то просаленной рубашкой, заткнул уши. Придушит, если кто-то решит потрахаться у него под ухом.       Сна ни в одном глазу. Считает клеточки на рубашке. Сбивается. Даже через ткань хер знает откуда притащенный лазерный проектор пробивался, ослепляя и оставляя на сетчатке глаза черные точечки.       Выпивают.       Громкий мат.       Коннор знает, что все в этой комнате уже упоротые, хоть и не видит их. Чтоб все сдохли.       У отца было лучше.       Кто-то разлил спиртное прямо рядом с ним.       Цена свободы.       Нахуй она нужна тогда?       По двум сторонам от него взобрались две туши и с хлюпающими звуками соединились в страстном поцелуе. Язык в язык. Слюни в слюни. Коннор захотел отползти, перебраться еще дальше к стене от неудавшихся любовников, но стоило ему попытаться подняться, как его тут же уложила назад широкая мужская ладонь.       "Д".       Синеволосая.       Туши улеглись рядом, зажимая между собой не имеющего никаких сил на сопротивление Коннора. Девушка молча уперлась носом в его лопатки и сцепила руки на груди. " Д" приставил указательный палец к его губам.       Чш-ш-ш.       Коннор думает, что скорее предпочел бы умереть, чем дать этому трухлявому дрожащему пальцу еще раз оказаться возле своего лица.       "Д" засмеялся, обнял Коннора одной рукой, приподнимаясь на локте другой и нависая, шепча что-то на ухо.       Звуков Коннор уже не различал, только чувствовал на хряще чужое полыхающее дыхание.       Он больше не захочет чувствовать на себе дыхание. Никогда.       "Д" не утихал. Все нависал и шептал, наверняка, что-то про экслюзивность Коннора, про его роль в жизни "Д", про горы, которые парню предстоит свернуть. Про то, какой тот не такой, как он заслуживает лучшего, как способен изменить мир к лучшему.       Коннор, ты не такой, как я.       Блять, и слава богу.       Обзор Коннора был сильно ограничен, но он старался смотреть куда угодно, только не на ездящий вверх-вниз кадык мужчины напротив.       Вверх-вниз.       Через обесцветившуюся и истончившуюся кожу так и виднелись все кости.       Вверх-вниз.       И Коннор смотрел на пляшущие на стене тени, такие же прозрачные из-за неоднородности освещения, как и их владельцы. Тени двигались совсем не в такт музыке, сгибались и сливались воедино в странных позах своей неистовой пляски, создавая вокруг ощущение сюрреалистичного психотрипа.       Вверх-вниз.       Сжимались тени.       Вверх-вниз.       Катались по стене красные, зеленые, голубые отблески.       Шепот не прекращался, нарастал снежным наром бессмысленного гула, наполнял помещение до краев, выливаясь за его пределы, как пиво, пролитое тенью во внезапном рывке.       Коннор станет Ван Гогом.       Его грудь царапали накладные когти.       Он никогда не посмотрит на человека с длинными ногтями.       По его щекам катились слезы.       Большая часть случаев, когда он себе их позволял, приходилась на этот год.       "Д" навалился на него всем весом.       Насколько он был старше?       Он мечтал, чтобы все это прекратилось.       И его желание сбылось.       Свет погас, а после вновь был включен, но уже верхний, теплый, приятный глазу. Музыку приглушили и все поглотила тишина, нарушаемая лишь судорожными вздохами жильцов. Все смотрели в одну сторону, в его сторону. Кто-то начал истерически смеяться, кто-то рыдать.       В чем дело?       Он больше не чувствовал дыхание.       За его спиной и на груди лежало два трупа, еще теплых, обвивающих его своими конечностями, утыкающихся еще недавно такими подвижными ртами в его шею. Коннор, словно очнувшись ото сна, в каком-то неимоверном припадке попытался скинуть с себя тело "Д", но тот в последние секунды жизни, видимо, зацепился за что-то, из-за чего мертвяцкое тело лишь поелозило по нему, слегка меняя положение и утыкаясь своей иссохшей рожей прямо ему в лицо.       Глаза в глаза.       Смеявшемуся и до этого наркодурику эта сцена показалась пиздец забавной, из-за чего он выудил расколотый телефон из кармана, принимаясь снимать все происходящее на камеру. Остальные подхватили его хохот, сростаясь потолком над несчастным парнем и заваливая гвалтом своих гиеньих голосов. Никакой жалости к усопшим товарищам. Никакого страха повторить их судьбу.       Передоз.       Паническая атака.       Смех.       И две плачущие фигуры.       Коннор и подруга синеволосой.       Наверное, она и вправду ее ценила.

***

      Сейчас Коннор тоже спал на матрасе, но в руку ему по утрам тыкался влажный нос Сумо, которому нетерпелось побыстрее оказаться на утренней пробежке. А потом Коннор завтракал, заваривал чай в изящной кружке, любезно оставленной прошлыми квартирантами, и ждал Хэнка. А когда тот приходил, ставил вторую, пусть и чашку, что почему-то андроиду казалось очень гостеприимным жестом. Он гладил Сумо, чесал за ухом и с добродушным, почти человеческим, лицом поворачивался, чтобы выслушать очередной ворох невероятных идей.       Потому что сегодняшний день был выходным, а значит у них были просто грандиозные планы.