Синдром Грейнджер

      Тишина в палате была густой, звонкой, натянутой как тетива. Он чувствовал её взгляд на себе — профессиональный, сканирующий, как луч диагностического заклинания. Этот взгляд буквально обжигал. Фарфоровая маска на его лице треснула по первой, самой тонкой линии. И трещину эту заполнила дикая, животная ярость от несправедливости всего происходящего.       — Что ты, блять, тут делаешь? — вырвалось у него прежде, чем он успел включить мозговой фильтр.       Слова повисли в воздухе, грубые, как пятно крови на белой простыне. Слишком много белого в его жизни. Он не планировал это говорить. План был — кивать, цинично отшучиваться, подписывать бумаги. Но планы, как он уже понял за последние десять минут, были хрупкой иллюзией. Гермиона даже не вздрогнула, лишь её брови чуть приподнялись, буквально на миллиметр. Знать бы, от шока или от профессионального интереса, будто она только что обнаружила новый, не написанный в её учебниках симптом.       — Я работаю старшим целителем в отделении сложных патологий души, — ответила она с той же ровной, бесстрастной интонацией. Ей что, уже тоже эмоциональную лоботомию сделали? — Что именно вас смущает, мистер Малфой? Моя должность или моя личность?       «Всё», — прошипело у него в голове, — «Всё от начала и до конца».       — Ты должна была быть во Франции. — выдавил он, и голос прозвучал хрипло от ран, оставленных недавно вырвавшимся бутоном, — Ещё три месяца. По крайней мере, так писали в «Ежедневном пророке».       — Я сдала экзамены экстерном, — пожала она плечами, как будто речь шла о домашнем задании в школе, а не о сокращении срока обучения на четверть. Её перо зависло над листом протокола. — Проблема в том, что я здесь, или в том, что я — это я?       Вот оно. Главный вопрос, поставленный с убийственной точностью. Проблема была во втором. Безусловно, во втором. Присутствие любого другого целителя было бы просто формальностью. Её присутствие было пыткой. Точнее, пыткой была надежда, которую оно давало. Лепестки внутри благоговейно затихали, бутоны, начинавшие прорывать себе путь наружу через рёбра, прятались обратно. Даже першение в горле беспокоило его в три раза меньше обычного. Благословение, не иначе.       — Проблема, Грейнджер, — он намеренно убрал формальное обращение и общался с ней на «ты», — в том, что этот «уникальный случай», как вы его все тут называете, внезапно приобрёл крайне… неловкий личный контекст.       — С медицинской точки зрения, контекст не имеет значения, — отрезала она, но в её глазах что-то промелькнуло. Её аналитическое любопытство, хищная лисица, учуявшая слабую добычу, — Моя задача — убедиться, что вы полностью осознаёте последствия процедуры «полной эмоциональной сепарации». Она затрагивает не только одну конкретную эмоцию. Это тотальная операция. Вы будете испытывать то, что мы называем «эффектом уплощения». Радость, горе, злость, страсть, привязанность — всё это будет доступно, но на уровне фонового шума. Как будто смотреть на мир сквозь толстое, грязное стекло.       О-о, Драко знал это. Он читал об этом. Он подписывал соответствующие бумаги, где это было прописано жирными буквами. Но для неё это, видимо, было другим. Из её уст это звучало как описание личного ада. Который, кстати, она сама лично, кирпичик за кирпичиком, для него и построила.       — Я осознаю, — сквозь зубы произнёс он, — Это и есть моя цель.       Грейнджер наклонила голову, будто изучая его. Взгляд скользнул по идеально завязанному галстуку, по безупречному крою пиджака, задержался на точке у его шеи, где под кожей пульсировала жилка.       — В таком случае, первый вопрос по протоколу, — она снова посмотрела в свои бумаги. — Почему вы отказываетесь от всех альтернатив? Психотерапия, седативные зелья длительного действия — всё это было вами отклонено с пометкой «неэффективно». На основании чего вы сделали такой вывод?       Он коротко рассмеялся. Действительно, Гермиона, на основании чего?       — На основании того, Грейнджер, что я не один год изучал данный вопрос на практике. Альтернативы не работают. Они — пластырь на открытую рану. А я устал клеить новые.       Она бегло что-то записала в блокнот. Драко подошёл ближе, чтобы заглянуть. «Пациент демонстрирует высокий уровень фрустрации и резистентность к неинвазивным методам». Малфой закатил глаза и снова отошёл.       — Второй вопрос, — как ни в чём не бывало продолжила Грейнджер, поднимая на него глаза. Они были такого же цвета, тёмный мёд. — Объект неразделённого чувства. Он осведомлён о вашем состоянии?       Сюрреалистичная ситуация, по-другому не скажешь. Ну вот, видимо, сейчас уже осведомлён. Абсурдность этого дня начинала зашкаливать, а всё это бесило Малфоя ещё больше.       — Нет.       — Почему?       Он замер, в горле снова запершило. Драко сглотнул, чувствуя, как по стенкам гортани ползёт что-то мягкое, но невероятно цепкое. Нет, только не здесь. Не сейчас. Не перед ней.       — Это не имеет значения.       — С точки зрения патогенеза ханахаки — имеет первостепенное значение, — парировала она. — Болезнь прогрессирует на фоне убеждённости в безответности. Если есть хотя бы минимальная вероятность, а она есть всегда…       — Нет, — он не стал это слушать, голос предательски сорвался. Чёртова лилия в его глотке. — Никакой вероятности нет. Ноль. Это аксиома. И обсуждению не подлежит.       Грейнджер замолчала, поджимая губы. Малфой буквально видел, как в её большой красивой голове крутятся шестерёнки. Она глубоко вздохнула, потирая пальцами переносицу.       — Вы говорите об этом с такой уверенностью, — медленно произнесла она, не прекращая своего действия, — будто уже получили отказ. Но вы даже не спрашивали. Это противоречит любой логике.       — Не всё в этом мире подчиняется логике, Грейнджер! — выпалил он, маска окончательно рухнула. В голосе прозвучала та самая горечь, которую он не хотел ей показывать. А цветы внутри зашевелились пуще прежнего, будто негодуя, что он ничего не делает, когда она рядом. — Есть вещи, которые просто… есть. Как гравитация. Или как эта дракклова болезнь. И, Мерлин, ты не можешь их обсудить, проанализировать и решить правильным ответом в конце учебника.       Он откашлялся, резко отвернувшись, и судорожно достал платок из внутреннего кармана. Сзади раздался приглушённый звук. О, да, Грейнджер, смотри. Спектакль одного актера для одного зрителя. Он знал, что она видит окровавленный шёлк в его руке. В наступившей тишине палаты её голос прозвучал тише, но твёрже прежнего.       — Процедура полной сепарации — это точка невозврата, Малфой. Ты не сможешь потом передумать и вернуть всё назад. Ты не просто удалишь боль, ты удалишь саму возможность когда-либо чувствовать. Ты уверен, что готов заплатить такую цену?       Он повернулся к ней, его лицо было бледным, но глаза горели. Он устал. Он просто чертовски устал.       — Цену? — его голос сорвался на хриплый полушёпот из-за повреждённой гортани. Драко сделал шаг к ней, потом ещё один, пока не оказался в паре футов от её белого халата. От неё, кстати, пахло не больницей. Пахло чернилами, старыми книгами и чем-то неуловимо свежим, вроде дождя за окном. Этот запах сводил его с ума. Грёбаная амортенция. — Ты хочешь поговорить о цене, Грейнджер? Отлично, давай! Я отправил семь лет своей жизни в копилку ненависти, которую мне вбили в голову как единственно возможную валюту. Потом я платил виной — той, что гложет изнутри куда эффективнее любого флоббер-червя или этих мозгошмыгов. А теперь я плачу лепестками и собственной кровью. Моя личная валюта вконец обесценилась, а способ остановить инфляцию только один. Так что да, Грейнджер, я готов. Гораздо более готов, чем ты можешь себе представить.       Пальцы Гермионы слегка сжали край папки с его историей болезни. Непробиваемая стена треснула? Ну что это, если не микроскопическая победа?       — Это не ответ на мой вопрос, — сказала она с вызовом, знакомым со школьной скамьи. Решила поиграть так? Грязно. — Ты перечислил причины бежать. А я тебя спрашиваю о цене этого самого побега. О том, что останется после. Ты станешь функциональным, вежливым призраком. Ты будешь, к примеру, смотреть на закат и ничего не почувствуешь. Тебе будет всё равно, живы ли твои близкие люди или нет. Тебе будет всё равно, умрёт твоя мать или решит выйти замуж. Это и есть твой идеальный исход?       Где-то на подкорке завыло противное «Нет». Драко старательно глушил это.       — А в чём разница, Грейнджер? — он широко улыбнулся, но улыбка получилась какой-то кривой. — В чём разница между чувствовать всё и просто имитировать? Я уже десятилетие мастерски ношу маски, имитируя того человека, которого люди вокруг хотят видеть. Думаешь, кто-то заметит разницу?       Грейнджер нахмурилась. Её брови сдвинулись, создавая ту самую вертикальную складку на переносице, которую он когда-то любил высмеивать, а потом просто любил.       — Я замечаю, — тихо сказала Гермиона. — Именно поэтому я здесь. Именно поэтому я сдала дурацкие экзамены экстерном, когда увидела, чьё имя попало в список отдела, где я работаю. Потому что я прочла историю болезни «Пациента М.» и увидела очень знакомый почерк саморазрушения. Может, хватит? Недостаточно было?       Воздух вырвался из его лёгких как от удара наотмашь. Он не ожидал этого. Он, блять, ожидал чего угодно — презрения, жалости, профессионального безразличия. Но не этого. Миссия провалена. Малфой избрал новую тактику — игнорирование. Он поджал губы и перевёл взгляд в окно.       — Так, — произнесла она после долгого молчания. Видимо, поняла, что ничего от него не добьётся сейчас, — Значит так.       Грейнджер захлопнула свой блокнот и аккуратно закрыла папку с его историей болезни.       — Первичный осмотр завершён, — заявила она, а в её тоне снова сквозила та самая профессиональная нотка, — Процедура откладывается на неопределённый срок.       — На каком основании? Я дал своё согласие и все подписал. — фыркнул Драко, пытаясь поймать остатки ускользающей бравады.       — На основании того, что ваш эмоциональный статус в момент подписания документов не был адекватно оценён, — отрезала она, глядя прямо на него, — И на основании того, что в процессе консультации выявился ключевой, неучтённый ранее фактор, делающий операцию в её текущем виде неприемлемой.       — Какой это фактор? — выдавил Малфой. Эта ведьма доведёт его до ручки, похоронит рядом с Мерлином, не иначе.       Грейнджер взяла папку, прижав её к себе и сделала пару шагов в сторону выхода.       — Фактор взаимности, мистер Малфой. Он требует изучения. А вы, как пациент с нестабильным состоянием, отныне находитесь под моим постоянным наблюдением. Вам назначена обязательная, ежедневная терапия. Начиная с завтрашнего дня. В десять утра. Не опаздывайте.       — Грейнджер, это что, месть?       — Нет, Малфой. Это не месть. Это начало очень сложного лечения. — сказала она и вышла, оставив его одного в центре комнаты с головой, гудящей от хаоса мыслей. А ещё с сердцем, которое, предав все его старания, начало биться с бешеной скоростью и проскальзывающей надеждой.       Тут не должно быть надежды. Он никогда не скажет Грейнджер правду, а ей придётся смириться и провести операцию. Драко глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться, и направился в сторону выхода. Пара дней и она отступит. Надо перетерпеть, надо дожать.