I
10 апреля 2026 г., 19:31
Остров медленно тает в туманной дымке, утрачивая последние чёткие очертания. Баржа бесшумно скользит по воде, пока окончательно не растворяется в серебристой черте горизонта.
Небо щедро расцвечено нежно-розовыми и шафрановыми облаками. Выше, в широком небесном просторе, разгорается яростный закатный пожар, где смешиваются всполохи раскалённого оранжевого, глубокая багряная сталь и медленно тающие лиловые полосы. Сумерки всегда были её любимым временем суток. Как ни мимолётно это великолепие, его пронзительная красота намертво приковывает взгляд, становясь кратким, но милосердным убежищем от пучины тревожных мыслей.
Баржу мягко покачивает на волнах. Она взбирается на гребень, затем плавно оседает в ложбину, отчего движение кажется ещё более неспешным и текучим. Солёный ветер нещадно хлещет по щекам, оставляя на коже лёгкое жжение, но уходить в тепло каюты нет ни малейшего желания. Морскую качку Гермиона усмиряет лишь одним испытанным средством: неотрывно глядя на горизонт и мысленно устремляясь к тому далёкому берегу, куда лежит их путь.
Тяжело опираясь на прохладные перила, она делает глубокий вдох. Солёный воздух обжигает ноздри, царапает горло, но именно это ощущение сейчас кажется живым и настоящим. Тревога накапливалась в ней неделями, сгущаясь в тяжёлый свинцовый ком с каждым часом, приближавшим расставание с аббатством. Она уже тосковала по его тихому уединению, хотя покинула обитель всего несколько часов назад. Где-то в глубине, под грудной клеткой, трепещет нервное волнение от возвращения в город, оставленный много лет назад.
И предвкушение. Предвкушение новой встречи с ним.
Шесть месяцев. Полгода изнурительной неопределённости, обращённой в пепел напрасным ожиданием письма, которое так и не пришло. Сама она написала лишь однажды, да и то, коротко и робко, испугавшись возможных последствий. Возможно, послание затерялось. Возможно, лежит погребённое среди бумаг новопоставленного архиепископа, небрежно отодвинутое в сторону как нечто малозначительное. Рациональных объяснений можно выстроить сколько угодно, и каждое способно медленно сводить с ума.
Спустя три месяца Гермиона решила окончательно похоронить надежду. Так будет проще, твердила она себе, словно ежедневную епитимью, наложенную на собственную мятежную душу в тщетной попытке обрести покой. Проще позволить воспоминаниям о том, что произошло между ними, медленно выцвести, утратить краски и раствориться в бесплотных силуэтах прошлого. Пусть случившееся останется единственным её чудовищным грехом, той непростительной ошибкой, повторения которой нельзя допустить вновь. Отныне они должны встретиться как едва знакомые люди, разделённые стеной холодной учтивости.
Лгунья, насмешливо шепчет внутренний голос.
Она на мгновение смыкает веки, пытаясь заглушить этот язвительный шёпот. Какая бы причина ни крылась за его молчанием, совершённое не должно повториться. Пусть душа её разорвана надвое, пусть вера и запретное желание терзают её с равной жестокостью, раздирая на части, она не имеет права поддаться искушению, что незримо, но настойчиво цепляется за плечи.
— Сестра Гермиона?
Голос Луны заставляет её невольно стиснуть зубы. Из всех обитательниц аббатства младшая монахиня остаётся ей ближе всех, почти как родная, и всё же эта безупречная, светлая чистота порой заставляет с остротой ощущать пропасть собственной порочности. Ослабив хватку на перилах, Гермиона медленно поворачивается и, сделав над собой усилие, растягивает губы в подобие улыбки.
— Чем могу служить, сестра? — спрашивает она и тут же улавливает в собственном голосе предательскую усталость, от которой становится неловко.
— Капитан велел передать, что скоро подадут вечернюю трапезу, — мягко отвечает сестра Луна, и на её лице вновь появляется та самая раздражающе загадочная улыбка.
— Сейчас приду, — произносит Гермиона, чувствуя, как свинцовая пустота в груди неумолимо тянет плечи вниз. Она всей душой ненавидит эту вязкую неопределённость, это неведение о том, по какому пути её ведёт судьба.
Луна молча кивает и бесшумно удаляется, оставляя её наедине с собственными мыслями. Взгляд, устремлённый к горизонту, ловит тот ускользающий миг, когда сгущающиеся сумерки уже пожирают последние живые краски дня, а облака наливаются свинцово-серыми тонами. С усталым, тяжёлым выдохом она покоряется чувству долга и позволяет ему увлечь себя внутрь баржи.
За длинным столом уже собрались отец Терренс, сестра Луна, матушка-настоятельница и несколько других спутников.
— Это же суп! — восклицает Луна с таким искренним, почти детским восторгом, будто перед ней поставили не обычную похлёбку, а чудо света.
Гермиона пытается отозваться улыбкой на её энтузиазм, но безуспешно, чувствуя, как к горлу подступает знакомая тошнота. По крайней мере, еда окажется лёгкой. Если морская болезнь всё-таки возьмёт верх, очистить желудок от супа будет значительно проще.
Усевшись между преподобной матерью и сестрой Луной, она привычным жестом складывает руки для молитвы. Отец Терренс негромко произносит благословение, и все в каюте хором отвечают «Аминь», прежде чем взяться за ложки.
Есть приходится вопреки полному отсутствию аппетита. Иначе пустой желудок только добавит мучений, когда качка усилится. Хлеб с хрустящей корочкой оказывается неожиданно свежим и ароматным, а картофельно-порейный суп, хоть и жидковат, вполне съедобен. В конце концов, это лучшее, что ей когда-либо удавалось приготовить собственными руками.
— Что привело вас на материк? — спрашивает один из офицеров, не отрываясь от тарелки.
— Провинциальный собор, — отвечает Терренс с заметной нервозностью в голосе, и Гермиона слишком хорошо понимает причины его давней ссылки в их отдалённое аббатство. — Католическая конференция нашей провинции.
— И что вы обычно обсуждаете на таких собраниях? — с неподдельным любопытством продолжает молодой офицер.
Ах, молодость.
— В основном — пастырскую опеку и дисциплинарные вопросы, — спокойно вмешивается Минерва. Отец Терренс бросает на неё взгляд, полный благодарности. — Довольно утомительные дискуссии, отнимающие немало времени, прежде чем епископы наконец приступают к голосованию. Порой мы позволяем себе более свободные разговоры о вере и теологии, хотя в последние годы такая интеллектуальная роскошь становится всё реже.
Гермиона едва сдерживает улыбку, уловив в интонации настоятельницы знакомое изысканно-язвительное недовольство. Она хорошо помнит, как Минерва любила ставить священников и епископов в тупик во время семинарий. Быть её оппонентом в богословском диспуте — испытание, которого не пожелаешь даже злейшему врагу. Молодой офицер выглядит совершенно сбитым с толку, и Гермионе невольно становится его чуть-чуть жаль.
— Звучит, эм… занятно, — бормочет тот.
— Всё зависит от того, с какой стороны взглянуть, мой мальчик, — отвечает преподобная мать с едва уловимой усмешкой.
Как ни странно, весь этот разговор доставляет ей тайное удовольствие. Скрывая улыбку за ломтиком хлеба, который рассеянно крошит между пальцами, Гермиона исподволь наблюдает за собеседниками, делая вид, будто происходящее едва ли заслуживает её внимания.
Когда трапеза подходит к концу, помощник с камбуза бесшумно собирает посуду и уносит остатки вниз. Ещё некоторое время Гермиона вслушивается в неторопливое, слегка запинающееся чтение отца Терренса, произносящего отрывок из Писания. Однако вскоре духота каюты становится почти невыносимой. Она поднимается на палубу, позволяя ледяному ветру остудить разгорячённую кожу и развеять тягостные мысли.
Материк возникает на горизонте почти сразу, едва заметный тёмный силуэт берегов медленно проступает из морской дали. Луч маяка вращается, вспыхивая резким и неумолимо ярким светом, и кажется ещё более заметным оттого, что вокруг почти нет других источников освещения. В этой скудной темноте над их головами отчётливо сияет ковш Большой Медведицы. Гермиона не хочет считать минуты до прибытия, поэтому позволяет себе на мгновение отдаться созерцанию звёзд и постараться не думать о том, что ждёт её впереди.
Когда баржа, медленно преодолев последние метры пути, касается причала и замирает у пирса, пассажиры один за другим поднимаются на главную палубу. В этот момент к ней подходит сестра Луна и без слов берёт под руку. Гермиона откликается на это прикосновение незаметным чувством благодарности, принимая его как редкое и необходимое тепло, живое и настоящее. Оно оказывается особенно ценным сейчас, когда холод пронизывает до самой глубины и становится почти нестерпимым. Зима в этом году упрямо затянулась, вторгшись в весну и не желая уступать ей своих прав. Даже в аббатском саду по утрам всё ещё лежит иней, словно не признающий смены времени года, и держится до тех пор, пока солнце не наберёт достаточно силы, чтобы медленно, неохотно растопить его.
— Эту ночь мы проведём в городе, — сообщает настоятельница в тот самый миг, когда тяжёлые канаты с глухим звуком ложатся пирсовые кнехты.
— Разве планы изменились? — не удерживается Гермиона. Их ждали в соборе только к утру, и день ещё даже не приблизился к вечеру. Мысль о том, чтобы подниматься до рассвета ради долгой, утомительной дороги, кажется ей более чем сомнительной.
— Отец Терренс не счёл нужным известить меня об этом заранее, ещё до нашего отъезда, — отвечает Минерва ровным, подчёркнуто спокойным голосом. Однако за этой привычной сдержанностью ясно ощущается едва скрытое недовольство. — Машина будет подана к шести утра.
Терренс, заметно смущённый, поспешно выводит их с баржи, неловко управляя багажом. Неподалёку от причала, у тихой марины, ожидают два такси, словно заранее знали, что сегодня понадобятся. Они занимают одно из них, и автомобиль мягко трогается с места, унося их прочь от воды.
Вскоре перед ними возникает небольшой постоялый двор: его окна светятся тёплым, приглушённым светом, а фасад, потемневший от времени, хранит на себе отпечаток прожитых лет.
Священник исчезает в приёмной и возвращается спустя несколько минут, держа в руке три массивных металлических ключа, которые сразу же протягивает Минерве.
— Дамы, не будете против, если разместитесь вдвоём? — обращается он к Гермионе и Луне, протягивая один из ключей.
— Нисколько, — мягко отвечает Луна, принимая ключ.
Гермиона ограничивается коротким кивком и, не возражая, позволяет Луне увлечь себя вверх по старой деревянной лестнице, ведущей к их временному пристанищу.
— Завтра собираемся здесь, без четверти шесть, — доносится вслед голос Терренса уже с лестничной площадки.
Оказавшись в комнате, Гермиона принимается за привычные приготовления ко сну. Стягивает с себя хабит, аккуратно складывает его и переодевается в простую пижаму. Пальцы машинально скользят по пуговицам, но мысли в это время упрямо возвращаются к завтрашнему дню, перебирая один за другим возможные исходы, каждый из которых кажется хуже предыдущего. В конце концов она опускается на колени у кровати, едва слышно произносит молитву, осеняет себя крестным знамением и, забравшись под тяжёлое одеяло, подтягивает его почти к самому подбородку.
— Доброй ночи, сестра, — мягко звучит из темноты соседней кровати, и короткий щелчок выключателя погружает часть комнаты в густую тень.
— Доброй ночи, — отзывается Гермиона.
Она ещё долго лежит, не смыкая глаз, следя за узкой полоской света, пробивающейся из-под двери. Лишь спустя некоторое время она тянется к лампе и гасит её, окончательно отдаваясь темноте.
Но сон не приходит. Она ворочается, теряя счёт минутам, и время словно растягивается, лишаясь всяких границ. Только когда усталость берёт своё, сознание начинает понемногу уступать. Тихое, ровное дыхание Луны наполняет комнату и, растворяясь в тишине, постепенно убаюкивает её.
Завтрашний день всё равно наступит, и тогда будет достаточно времени, чтобы терзаться мыслями о встрече с Северусом.
***
Дорога в город оказывается долгой и утомительной. Машина петляет по узким, неровным просёлкам, и каждое движение отдаётся тяжёлой тряской. Всё это время Гермиона невольно замечает сдержанное напряжение на лице Минервы, застывшее в молчаливом недовольстве, и не испытывает ни малейшего желания его осуждать. Если настоятельница провела ночь так же беспокойно, как и она сама, то эта усталость более чем объяснима. Прислонившись лбом к холодному стеклу, Гермиона пытается задремать, надеясь переждать путь во сне, но тщетно. С самого утра внутри нарастает неприятное беспокойство, а плечи и шея налиты тяжёлой, изматывающей скованностью. Когда впереди, наконец, вырастает силуэт собора и поездка подходит к концу, её охватывает противоречивое чувство. Облегчение оттого, что дорога завершена, смешивается с внезапным, почти паническим желанием всё отменить. Вернуться. Остаться в машине. Попросить водителя развернуться и увезти её обратно, в аббатство или куда угодно, лишь бы не делать этот шаг. Скрыться, исчезнуть, избежать встречи с тем, кто не покидал её мыслей все эти месяцы. Задержавшись на верхней ступени, она невольно замирает. Перед ней возвышаются массивные, богато украшенные двери древнего собора, и кажется, будто они сами безмолвно зовут её войти. В этом молчаливом призыве ощущается нечто неуловимое, почти осязаемое, словно невидимая сила мягко, но настойчиво тянет её вперёд, вглубь прохладного полумрака, где центральный неф уходит вглубь храма. Большинство скамей уже заняты прихожанами и представителями духовенства, собравшимися на воскресную мессу перед началом конференции. Минерва, не произнося ни слова, ведёт их к одной из передних скамей. Гермиона осторожно опускается на жёсткую деревянную лавку, стараясь удержать внешнее спокойствие, хотя внутри всё сжимается. Её взгляд беспокойно скользит по залу, выхватывая лица, силуэты, детали, в тщетной попытке найти знакомую фигуру отца, теперь архиепископа. Где-то глубоко внутри теплеет наивная, почти детская надежда, что одного взгляда на него окажется достаточно, чтобы удержаться, не дать себе окончательно рассыпаться. Это чувство кажется ей унизительным. Она ощущает себя растерянной ученицей, внезапно лишённой привычного самообладания, и это вызывает в ней почти физическое отторжение. Ненависть к собственной слабости поднимается резкой волной. — Ты выглядишь бледной, дорогая, — тихо произносит настоятельница, накрывая её сцеплённые руки своими. Пальцы Гермионы так напряжены, что побелевшие костяшки выдают её с головой. — Просто устала, — отмахивается Гермиона и тут же мысленно одёргивает себя. Прекрасно. Ещё немного, и она привлечёт к себе ненужное внимание. — Будем надеяться, что в этот раз нам позволят отдохнуть как следует, — устало замечает Минерва, бросая быстрый взгляд в сторону Терренса. Тот, словно предугадав возможное напряжение, предусмотрительно усадил сестру Луну между собой и настоятельницей. Гермиона едва заметно кивает, но слова так и не срываются с губ. Они застревают где-то внутри, тяжёлые и бесформенные. Когда тишина воцаряется под сводами собора, присутствующие поднимаются со своих мест, и тогда пространство начинает наполняться глубоким, всеобъемлющим голосом органа. Гермиона смотрит перед собой, будто цепляясь за неподвижную точку, и не замечает, как дыхание становится прерывистым и замирает, пока лёгкое головокружение не возвращает её к реальности. Она ждёт. С напряжённой, почти болезненной сосредоточенностью ждёт того мгновения, когда архиепископ возглавит процессию и направится к алтарю. Хор подхватывает гимн, вплетая голоса в мощный аккомпанемент органа. Гермиона беззвучно повторяет знакомые слова, едва шевеля губами, и с усилием удерживает себя от того, чтобы повернуть голову. Лишь когда процессия достигает алтаря, склоняется в почтительном поклоне и поднимается, она позволяет себе выдохнуть, будто только сейчас получила право снова дышать. Она повидала немало архиереев в торжественных облачениях, но к этому зрелищу оказывается не готова. Во рту мгновенно пересыхает. Привычный образ строгой чёрной сутаны рушится, уступая месту бело-золотому великолепию, которое не смягчает его, а, напротив, подчёркивает ту же холодную, безупречную властность, от которой невозможно отвести взгляд. Опустив взгляд, она вдруг замечает, как пальцы, ещё мгновение назад спокойно лежавшие на коленях, теперь судорожно мнут грубую ткань хабита. Жалкая, почти детская попытка отвлечься кажется ей унизительной, но всё же лучше, чем снова встретиться взглядом с тем, кто связан с ней недопустимой близостью их последней встречи. Даже сквозь мощный гул органа и переливы хора ей чудится, будто он уже отыскал её в толпе и теперь тяжело, неотрывно прожигает взглядом. Подняв глаза, Гермиона убеждается в этом. Тепло карего взгляда на мгновение сталкивается с холодной, непреклонной тьмой другого. В глубине зрачков вспыхивает узнавание, мгновенное, как отблеск, они расширяются лишь на долю секунды и тут же снова сужаются, скрывая всё за собой. Его взгляд скользит в сторону, словно ничего не произошло, и он обращается к собравшимся. — Благодать вам и мир от Бога Отца нашего и Господа Иисуса Христа, — звучит его голос, ровный и уверенный. Длинные пальцы чертят в воздухе широкое, безупречно выверенное крестное знамение. — И со духом твоим, — откликается зал единым, приглушённым звучанием. — Братья и сёстры, признаем грехи наши, дабы достойно приступить к совершению святых тайн, — продолжает он, вовлекая всех в общее покаяние. — Исповедуюсь Богу всемогущему и вам, братья и сёстры, что я много согрешил мыслью и словом, делом и упущением. По моей вине, по моей вине, по моей тяжкой вине. Посему прошу Пресвятую Деву Марию, всех ангелов и святых и вас, братья и сёстры, молиться за меня Господу Богу нашему. Голос его сжимает рёбра в тиски, выбивая дыхание из груди. Она не слышит ни органа, ни хора. Только его. И когда шепчет покаянные строки, и когда музыка взмывает под своды, для неё существует лишь этот звук. На грани сознания пульсирует горькая мысль: как пережить эту утончённую пытку, всю службу быть прикованной взглядом и слухом к тому, кто стал её наваждением? Оставшаяся часть мессы тянется для неё сквозь плотный, вязкий туман, медленно и мучительно неловко. С усилием, почти на пределе, ей удаётся не встречаться с его взглядом вплоть до самого причастия. Когда прихожане поднимаются и один за другим направляются к алтарю, она тоже делает шаг вперёд, ощущая, как сердце поднимается к самому горлу и бьётся там с болезненной силой. Когда она останавливается перед ним, его глаза вспыхивают, точно искра, высеченная из камня. На тонких губах на мгновение появляется знакомая до мучительной ясности усмешка. Острый, пряный запах его одеколона окутывает её, проникает глубоко в дыхание, и в груди поднимается почти первобытное, неконтролируемое желание склониться ближе, уткнуться в изгиб его шеи и вдохнуть этот аромат до головокружения. Гермиона отчаянно пытается уловить хотя бы тень его мыслей, но лицо его остаётся совершенно непроницаемым, даже когда он подаёт ей Тело Христово. Она размыкает губы и принимает святыню молча, и в тот самый миг, когда кончик его пальца едва заметно, но несомненно намеренно касается её нижней губы, из груди рвётся тихий, дрожащий вздох, который она едва успевает сдержать. Щёки мгновенно вспыхивают предательским жаром. Гермиона поспешно отступает, почти отшатывается, возвращается на своё место и, стиснув зубы, пытается унять это обжигающее пламя на лице, пока кто-нибудь не заметил. Оставшаяся часть мессы пролетает мгновенно. Едва архиепископ завершает службу краткой молитвой, подводя итог теме дня, как орган вновь наполняет пространство мощным и торжественным звучанием. — Мне нужно немного подышать, — бросает она Минерве и, не дожидаясь ответа, резко поднимается со скамьи и почти бегом устремляется к выходу, словно капелла вот-вот сомкнётся вокруг неё душными стенами. Стоит только шагнуть за тяжёлую дверь, как прохлада воздуха ложится на пылающие щёки спасительным бальзамом. Здесь теплее, чем на их суровом, отрезанном от мира острове, но после спёртого воздуха капеллы этот лёгкий ветер кажется настоящим благословением. Гермиона отходит подальше от входа, спускается по выщербленным ступеням и прячется в неглубокой нише в стене. Здесь, в тени грубой кладки, людской поток с мощёной улицы уже не достаёт её. Неровные камни ощутимо впиваются в спину сквозь тонкую ткань хабита, но Гермиона даже не пытается отстраниться. Теперь любая боль кажется ей заслуженной. Справедливой платой за предательство данных обетов. Откинув голову, Гермиона складывает руки на груди и смотрит ввысь, в небо, затянутое сплошной, тяжёлой серостью. Утром, когда они только прибыли, оно казалось чистым, прозрачным, бесконечно голубым, но здешняя погода давно славилась своей переменчивой натурой. За один день здесь успевали смениться все времена года, и местные давно смирились с этим небесным своеволием. Первая крупная капля дождя глухо разбивается о камни у её ног. Почти сразу за ней одна за другой обрушиваются следующие, постепенно сливаясь в мерный, нарастающий шорох ливня. В толпе почти одновременно раскрываются чёрные зонты, а внезапный порыв ветра меняет направление и с яростной игривостью швыряет холодные брызги прямо в неглубокую нишу, заставляя Гермиону покинуть своё ненадёжное укрытие. Торопливо поднявшись по выщербленным ступеням, она снова проскальзывает в собор и замирает в густой тени у входа, отчаянно надеясь, что в полумраке её никто не заметит. Надежда оказывается тщетной. Минерва направляется к ней быстрым, уверенным шагом, а следом, не отставая ни на шаг, идёт архиепископ Снейп. — Я искала вас, дорогая сестра, — говорит настоятельница с мягким укором. — Вы так внезапно исчезли. — Мне стало дурно, — тихо отвечает Гермиона, не поднимая взгляда от края тёмного одеяния преподобной матери. — Вам всё ещё плохо? — Минерва слегка хмурится, и на её лбу проступает тревожная складка. Гермиона торопливо качает головой. — Уже нет. Благодарю. — Рад снова видеть вас, сестра Гермиона, — ровно, без тени эмоций произносит Северус. Пальцы её непроизвольно сжимаются, и на мгновение в ней вспыхивает острое желание стереть с его лица эту едва заметную тень самодовольства. — Взаимно, ваше преосвященство, — отвечает она, мысленно хваля себя за то, что голос остаётся твёрдым и не выдаёт внутренней дрожи. Мужчина бросает короткий, оценивающий взгляд в сторону Минервы. — Мне предложили провести для сестры экскурсию по приходским архивам. Сегодня, до прибытия остальных участников конференции. — Разве у вашего преосвященства нет более важных дел, чем подобные… мелочи? — сбивчиво говорит Гермиона, ощущая, как слова даются с трудом. — Вздор, сестра, — мягко, но непреклонно вмешивается Минерва, опережая его ответ. — Его преосвященство ценит книги ничуть не меньше вашего. А теперь ступайте, книжные черви, я прослежу, чтобы отец Терренс ненароком никого не оскорбил своим рвением. Едва заметная, неожиданная улыбка всё же касается губ Гермионы, тогда как Северус ограничивается тихим, сдержанным фырканьем. Минерва коротко кивает и удаляется, ловко лавируя между прихожанами и духовенством в поисках неуклюжего священника. Гермиона медлит, пытаясь оттянуть неизбежное, однако банальная вежливость в конце концов берёт верх, и она поднимает глаза, встречая его тяжёлый, немигающий взгляд. — Пойдёмте? — произносит она, стараясь придать голосу уверенность, которой внутри катастрофически не хватает. — Сюда, — коротко отзывается он и резко разворачивается. Они покидают главный зал через низкую боковую дверь, и их шаги гулко отдаются от каменных стен узкого, погружённого в полумрак коридора, постепенно растворяясь в его глубине. Вскоре они переходят в другое старинное здание, где, как ей известно, размещаются административные покои архиепархии, кабинет архиепископа, репетиционный зал хора и, собственно, архивы. Гермиона следует за ним молча. Внизу живота стягивается тугой, тревожный узел, дыхание делается частым и поверхностным, и ей приходится прилагать усилие, чтобы поспевать за его размашистым шагом. Северус, по-видимому, замечает это и чуть замедляется, подстраиваясь под её ритм. Поднявшись по узкой винтовой лестнице, Гермиона внезапно осознаёт, что Северус ведёт её вовсе не к дверям архива, а к другой, слишком хорошо знакомой по прежним визитам. За спиной неожиданно раздаётся тихий щелчок, и Гермиона резко оборачивается, замирая от того, как мужчина медленно и неторопливо поворачивает ключ в замке. Пространство между ними сокращается до нескольких шагов, наполненных густым, почти осязаемым напряжением. Губы её дрожат, пока взгляд блуждает по чертам лица напротив. Смоляные пряди падают на лоб, смягчая привычную резкость линий и придавая лицу обманчивую уязвимость. Пальцы невольно сжимаются: так хочется протянуть руку, убрать эти волосы, чтобы ничто не заслоняло глаза. Столкновение, которого она страшилась и так исступленно избегала. Наивно было верить, что их общая ошибка останется там, на острове, погребённая под камнем и молчанием. — Сестра Гермиона, — голос ниже обычного, с едва уловимой хрипотцой. — Я должен объясниться… — В этом нет необходимости, — резкий ответ обрывает его на полуслове. — Я понимаю, насколько… щекотливо ваше положение. И что любая попытка переписки со мной станет для вас непозволительной опрометчивостью. — Вот как, — тянет он медленно, с почти ленивой, опасной интонацией. — Более того, — она опускает взгляд на неровную каменную кладку, — полагаю, будет разумнее, если мы просто… забудем всё, что произошло между нами в аббатстве. — Неужели? — в голосе звучит едва уловимое удивление, граничащее с ледяной насмешкой. — Да. До слуха доносится шорох тяжёлых одежд, когда мужчина преодолевает разделяющее их расстояние всего в два коротких шага. Холодные длинные пальцы властно смыкаются на её подбородоке, мягко, но неотвратимо направляя лицо вверх. Сопротивление оказывается лишним и запоздалым. Их лица оказываются на опасной, нарушающей всякую дистанцию близости. Тёмные глаза, глубокие, выжженные изнутри чем-то первобытным и хищным, удерживают её взгляд без малейшего усилия, не оставляя ни пространства для отступления, ни возможности укрыться. От этой близости исчезает воздух из лёгких, распадается внутренняя опора и остаётся лишь плотная, оглушающая тишина, в которой невозможно ни мыслить, ни отвести взгляд. С губ срывается тихий, удивлённый вздох, когда его большой палец медленно скользит вниз по вырезу хабита, задерживаясь у края вимпла, скрывающего шею. — А если я не согласен? — спрашивает он пугающе ласково. В этом голосе… чистый, тёмный грех. Гермиона знает, что должна оттолкнуть его, должна уйти, но эта битва была проиграна в тот самый миг, когда Минерва оставила их наедине. Тёплое, обжигающее дыхание касается её губ, и Северус замирает в считанных миллиметрах, давая ей последний шанс отвернуться. К чёрту всё. Гермиона впивается в свободный конец его столы, свисающей с шеи, и рывком притягивает к себе, почти до боли сталкиваясь с ним носом. Но это уже не важно, потому что их губы наконец находят друг друга. Из его горла вырывается стон, гулом прокатывающийся по её грудной клетке, и она отдаётся ему без остатка, распахиваясь навстречу его властному, требовательному языку, отвечая той же всепоглощающей, отчаянной страстью. Эйфория захлёстывает с головой. Чужие губы на своих на время стирают вину и эту бездонную рефлексию, оставляя лишь здесь и сейчас. Она целует его снова и снова, жадно, не в силах остановиться, пока у обоих не начинает кружиться голова от нехватки воздуха. Его большая ладонь уверенно ложится ей на талию, притягивая ближе, пальцы другой одним движением срывают вуаль и в тот же миг расправляются с чепцом, выпуская на свободу непокорные кудри. Он тотчас зарывается в них лицом, вдыхая жадно и глубоко, до самого дна лёгких. — Моя Leannán sídhe… — выдыхает он хрипло. — Какими невыносимо долгими были эти месяцы. По позвоночнику прокатывается обжигающая электрическая волна. Гермиона почти забыла, с какой опасной, отточенной лёгкостью этот мужчина обращает собственный голос в безжалостное орудие, бьющее без промаха по последним бастионам её самообладания. Тихий, жалобный всхлип срывается с её губ, когда его рот прижимается к чувствительной коже за ухом и сильно втягивает её, без сомнения оставляя отметину. Она благодарна многослойному хабиту, укрывающему её тело от чужих взглядов, и в тот же миг проклинает его до глубины души, ведь сейчас эти тяжёлые складки ткани кажутся ей мучительной, безжалостной преградой. Колени её дрожат, внизу живота разливается острая пульсирующая жажда, и единственное, чего она хочет всем своим существом, это ощутить его горячие ладони на обнажённой коже. Северус не заставляет себя ждать. С хищной неумолимостью влечёт её к массивному дубовому столу, венчающему кабинет тяжёлой короной, и припечатывает спиной к отполированной временем столешнице. Один резкий взмах руки, и ворох бумаг летит на пол, даже не коснувшись его взгляда. Он подхватывает Гермиону за талию, возносит на прохладное дерево и встаёт между разведённых бёдер, словно занимая тронное место. Туника и скапуляр смиренно ползут вверх, обнажая бледную плоть, дрожащую от близости и предвкушения. Ноздри Северуса трепещут, вбирая воздух, когда взору его предстаёт это зрелище, и в груди разливается хищное, почти голодное удовлетворение. — Я и забыл, насколько гладкая твоя кожа, — бормочет он низко, почти утробно, пока кончики его пальцев прокладывают медленную, томительную дорожку по внутренней стороне её бёдер. Гермиона судорожно вцепляется в край стола, дыхание её сбивается и тяжелеет. Она не в силах оторваться от вида его рук, зачарованная их неспешным, гипнотическим скольжением. Её не должно так сильно возбуждать собственное компрометирующее положение здесь, под сводами архиепископского кабинета, но именно это запретное чувство разжигает в ней пламя, не поддающееся контролю. Тонкая ткань трусиков, так медленно открывающаяся его потемневшему взгляду, давно промокла насквозь. Горячая краска стыда и возбуждения заливает лицо при осознании того, как быстро, как безнадёжно быстро она обратилась в жидкое пламя под его руками. Загнать этого зверя обратно в клетку ей, очевидно, так и не удалось. Да и была ли хоть одна честная попытка? Она давно потеряла счёт одиноким ночам, когда в кромешной темноте кельи собственные пальцы становились его руками, а память воскрешала обжигающие прикосновения с мучительной, почти непереносимой ясностью. Когда воспоминания перехлёстывали через край, она зарывалась лицом в подушку, закусывала грубую простыню до боли в зубах и доводила себя до дрожащего слепого забытья, снова и снова повторяя его имя в беззвучной молитве, обращённой не к Богу. — Такая мокрая для меня, сестра… — голос Северуса струится бархатной тьмой, пока его хищный взгляд поднимается от влажного потемневшего шёлка меж её бёдер к пылающему лицу. — Ваше Преосвященство… — жалобный выдох срывается с губ, и она готова провалиться сквозь землю от стыда. — Вам обязательно так меня мучить? Его смешок, низкий и непристойный, растекается по кабинету, звуча откровенным святотатством. — Разумеется, — отзывается он воркующим шёпотом, и два пальца проходятся по влажной ткани, замирая точно над средоточием её муки. Медленные, уверенные круги начинают выписывать на нём невидимые письмена соблазна. — Нет большего удовольствия, чем видеть, как ты извиваешься под моими руками. С губ Гермионы срывается низкий, дрожащий стон, и бёдра её сами подаются навстречу его ладони, ища большего с той безоглядной, почти животной алчностью, на какую способна лишь измученная ожиданием плоть. Но пальцы исчезают раньше, чем она успевает утолить первый глоток жажды, и он оставляет её в мучительной, звенящей пустоте, где каждый удар сердца отдаётся тоскливой пульсацией там, где только что горело его прикосновение. А затем взгляд её выхватывает из полумрака движение, и она видит, как Северус единым резким рывком сдирает с плеч верхние слои литургических одеяний, отшвыривая их прочь с небрежностью человека, для которого более не существует ни сана, ни уз священных обетов. Он не стал обнажаться до конца, лишь высвободил из плена брюк тяжёлую, тёмную от прилившей крови плоть и сомкнул на ней длинные бледные пальцы. Взгляд, которым он пожирает её сейчас, принадлежит хищнику, слишком долго томившемуся в засаде. — Сними бельё, — приказывает он. Гермиона повинуется без промедления, без единой мысли о сопротивлении. Извиваясь на гладкой столешнице, она стягивает влажный шёлк с бёдер, и он беззвучно оседает на пол, присоединяясь к уже сброшенной груде одежд. Вновь распахнув бёдра, она открывается ему без стыда и утайки, закусывая губу в трепетном предвкушении, от которого сладко ноет в груди. Северус надвигается на неё с мучительной, отмеренной до удара сердца медлительностью. Свободной рукой он находит её влажные, трепещущие складки, и большой палец его принимается выводить медленные, уверенные круги по набухшему клитору, пока два пальца другой руки погружаются глубоко в горячее, трепещущее лоно, словно пробуя его на вкус изнутри. Гермиона резко ахает от этого вторжения, ибо за долгие месяцы воздержания успела отвыкнуть от их толщины, от этой сладкой, почти болезненной наполненности. И всё же втайне благодарна ему за неспешную подготовку, хотя взгляд её, заворожённый и жадный, прикован вовсе не к его рукам, а к багровому, напряжённому до предела члену, который он продолжает медленно оглаживать длинными бледными пальцами. Нетерпеливо отведя его ладонь, Гермиона сама смыкает пальцы вокруг горячего естества и начинает вести рукой вверх и вниз, направляя его туда, где оба сходят с ума от желания. Лишь только бархат головки касается трепещущей вершины её лона, как с губ срывается шипящий выдох, в котором мука сплетается с острым предвкушением наслаждения. Северус извлекает пальцы из её влажного плена и, направляя себя одним лишь движением бёдер, входит в неё до самого предела тяжёлым, не терпящим возражений толчком. — Ааах! — рваный возглас срывается с её губ, а тело на миг деревенеет, застигнутое врасплох пронзительной новизной ощущений после столь долгого воздержания. Северус замирает на мгновение, позволяя ей принять себя полностью, и лишь пальцы его, всё ещё скользкие от её соков, сильнее вдавливаются в податливую плоть бедра. Гермиона прикусывает губу и, пересилив себя, начинает покачивать бёдрами, обхватывает его талию коленями, замыкая в кольцо требовательной близости, и всем своим существом молча умоляет продолжать. Поначалу его движения неловки, толчки сбивчивы, но каждое глубокое скольжение налитой плоти внутри неё уже рождает волны наслаждения, что расходятся по телу тяжёлым горячим прибоем. Спустя несколько толчков Северус ловит нужный ритм и принимается вбиваться в неё с такой неистовой мощью, что звонкие, сочные шлепки их тел гулким эхом разносятся под сводами кабинета. Гермиона закусывает щёку изнутри, отчаянно пытаясь удержать рвущиеся наружу стоны за частоколом стиснутых зубов. Её глаза прикованы к средоточию их соития, она смотрит зачарованно, не дыша, как член, покрытый скользким глянцем её желания, вновь и вновь пропадает в её алчущей глубине. Северус проскальзывает ладонью в тесное пространство меж их сплетённых тел и принимается тереть её клитор движениями твёрдыми, настойчивыми, безжалостно подталкивая её к самому краю бездны. На виске у него бешено бьётся синяя жилка, а высокий лоб усеивают капли солёной испарины. Долго ей не продержаться. Тугая спираль сладкой муки, что скручивалась внизу живота, вдруг разрывается ослепительной вспышкой. Внутренние стенки яростно сжимаются вокруг его плоти, трепеща в судорогах экстаза. Северус отвечает на это звериным рыком и лишь яростнее вонзается в неё, чуя приближение собственного пика. — Северус! Имя его срывается с её губ громким, почти страдальческим криком, а тело выгибается дугой, встречая обрушившийся оргазм во всей его неистовой мощи. Дыхание вырывают из груди, мир меркнет перед внутренним взором. Зажмурившись, она судорожно ловит ртом воздух, пока он с прежней неумолимостью продолжает вколачиваться в её содрогающееся нутро. Ритм его сходит на нет, бёдра сбиваются в лихорадочной, бессвязной пляске. Пальцы вонзаются в её плоть с такой неистовой силой, что завтра кожа непременно расцветёт лиловыми тенями синяков. Последним, почти сокрушительным движением он изливается в неё глубоко, до самой последней капли, и только тогда хватка его ослабевает, отпуская измученное тело. Уперевшись ладонями в стол по обе стороны от неё, Северус пытается устоять на подкашивающихся ногах. Лицо его припадает к ткани её туники, он жадно заглатывает воздух, зарываясь крючковатым носом в мякоть груди, точно ищет там спасения. Спустя несколько долгих, наполненных лишь шумным дыханием секунд Гермиона поднимает дрожащую ладонь и бережно, почти благоговейно отводит с его высокого лба слипшиеся от испарины тёмные пряди. Северус принимает эту ласку молча, не шевелясь, пока дыхание понемногу выравнивается, после чего с усилием воли выпрямляет спину. Опавшая плоть покидает её лоно с влажным чмокающим звуком, полным постыдной откровенности. Он неспешно шарит в глубоком кармане сутаны, достаёт белый квадрат платка и с тем невозмутимым спокойствием, что так бесит и завораживает одновременно, вытирается насухо, после чего убирает себя в брюки. Гермиона изгибает бровь немым вопросом, подмечая, что он даже не помышляет изобразить галантность и протянуть ей руку. В ответ Северус лишь вздёргивает собственную бровь с той неподражаемой насмешкой, что заменяет ему тысячу язвительных слов. Тогда она сама подхватывает тяжёлый подол туники, легко соскальзывает со столешницы и расправляет ткань, позволяя той упасть вниз непроницаемой завесой, вновь укутывая разгорячённое тело в монашескую строгость покрова. Они приводят себя в порядок посреди звенящей, наэлектризованной тишины. Гермиона едва успевает закрепить выбившуюся вуаль, когда боковым зрением ловит его движение. Северус неторопливо наклоняется и поднимает с каменного пола клочок кружев, бывший ещё недавно её бельём. Она не находит в себе даже тени удивления, когда вместо того, чтобы вернуть трофей владелице, он с невозмутимым видом победителя отправляет невесомую добычу в глубокий карман своей сутаны. Щёки полыхают жаром, в котором ещё не остывшее желание мешается с обжигающей волной стыда. Она выдыхает тяжело, точно сбрасывая с плеч невидимый груз, подходит к двери, распахивает её и выходит первой, спиной ощущая, как за ней бесшумным шлейфом струится его тень. Они медленно бредут обратно к собору, и обещанная экскурсия по архиву растворяется в воздухе досадным недоразумением. Гермиона с остротой чувствует каждую тёплую каплю влаги, что продолжает сочиться из недр её тела, оставляя на внутренней стороне бёдер липкие, предательски скользкие дорожки его семени. Она сглатывает вязкую слюну и мечет в него короткий, полный яростного укора взгляд, обвиняя в том, что вынуждена идти вот так, нагая под грубой тканью туники. Ей остаётся лишь молиться, чтобы никто не заметил пунцового румянца, пожирающего её лицо. Отчаянно, до подрагивающих коленей, она жаждет одного: добраться до комнат и смыть с себя следы этого безумия. — Как прошла экскурсия? — спрашивает сестра Луна, когда Гермиона вновь вливается в группу, а архиепископ уже поглощён негромкой беседой с другим священником. Гермиона едва не задыхается. — Весьма… впечатляюще, — выдавливает она хрипло, и собственный голос кажется ей чужим. Взгляд мечется, утыкается в каменные плиты пола, лишь бы не встретиться ни с чьими глазами. Это ад, проносится в голове обречённой молитвой. Она стискивает зубы до ломоты в скулах и силится не поморщиться, когда сестра Луна легко, почти невесомо берёт её под руку, увлекая навстречу монахиням из соседнего монастыря.
Примечания:
Leannán sídhe — это персонаж ирландской мифологии, фея из народа сидов, которая становится музой для человека, чаще всего творческого, дарит ему вдохновение и талант, но взамен постепенно забирает его жизненные силы, из-за чего он нередко рано погибает, оставляя после себя выдающиеся произведения.
