Ты явно не бесчувственный император

Две империи воюют уже долгое время, несколько веков точно. Императоры сменяются, политика и законы постоянно двигаются вместе с ними. Ввод новых правил либо запретов, рабство, наложницы, проститутки. Ранее, при правлении императора Кунисады было введение о том, что бы кастрировали парней, для становления евнухов, а старые женщины покидали внутренний двор. Эта эра жестокого правления во дворе Ваги-дэн. Женщины старались быть тише воды, а молодых девочек выбирали для наложниц. Император педофил. Его ненавидели все девушки. Вражеская империя это прознала и начала строить планы по захвату. Во двор заезжали торговцы, после чего женщин увозили в империю Юкими-госё, под влияние добродушного императора Амацухико. Когда обнаружили пропажу людей, началась жестокая война. Она длилась до конца правления Кунисады. Его заменил сын, борьба утихла, рабство и жестокость отменили. Евнухи остались только после правления прежнего императора, новые парни, попавшие в этот дворец, осавались со своим достоинством. Наложницы потеряли всех детей из-за неизвестной причины, единственный наследник остался жив, благодаря врачам и осторожности. Его хранили, как зеницу ока. Новый император захотел покончить с этой вечной войной и встретился с императором вражеской империи, они подписали контракт о свадьбе между их детьми... Во вражеской империи не было рождено ни одной девушки. Хотя была, но она умерла по той же неизвестной причине. Остался единственный парень, сильный и здоровый. По контракту не было точного договора о браке, поэтому вышли к общему решению, выдать замуж двух парней. Прошло несколько лет, всё стало тихо и мирно, две империи перестали воевать в ожидании свадьбы, между двумя парнями. Многие негодовали по этому поводу, как они родят наследника? Зачем и почему? Главы молчали, понимая, что решение было нерациональным в этом плане, но контракт полностью прописан и вошёл в действие и изменить нельзя. Итоши Саэ – будущий наследник империи Ваги-дэн. его обучение было строгим и точным. Он жил в постоянном напряжении со стороны учителей. Его мышление было точным и обширным, ещё до совершеннолетия, он стал хорошим стратегом с прекрасными знаниями о политике. Интереса в сторону женщин, да и к парням тоже, он не проявлял. Девушки были от него безума: сильный, красивый и умный, его хладнокровие в их сторону, только зажигал огонь в сердцах женщин. Шидо Рюсей – его, можно сказать, избаловали. Родители не запрещали ему делать то, что он хотел, если это в пределах разумного. За ним всегда ходили няньки и евнухи, от чего ласка девушек для него стало обыденным,в какой-то мере скучным. Он умел впечатлить кого-то угодно, мог ласково и лестно общаться с любым полом. Но политика, культура, базовые знания у него тоже были, что бы был грамматным и умным. С таким успехом, Шидо стал весёлым и внимательным парнем, замечал даже мелкие детали, которые другие попросту не видели. Восемнадцатилетние Шидо. Внутренний двор празднует его день рождения, ведь скоро этого парня отправят в другую империю замуж за Итоши. Мать очень нервничала, а отец начал суетиться, хотя по внешнему виду такого не скажешь. Много алкоголя, еды, жевушки танцуют в красивых нарядах, даже самые дорогие проститутки присутствовали на праздновании. На это мероприятие прибыл и император другой империи, что бы поздравить Рюсея и поговорить с его отцом по поводу свадьбы. После дня рождения Рюсея прошёл месяц. Внутренний двор Юкими-госё устроил прощание с принцем, который ехал в повозке с охраной в другую империю на свадьбу. Поездка длилась около трёх дней, Ваги-дэн уже готовилась встретить мужа их наследника. Евнухи построили церемониальную площадь, девушки-служанки подготовили костюмы, украшения и всё в этом духе. Когда парень ступил на землю этого двора, его встретили множество девушек, которых принц удостоил своими комплиментами. Рюсея отвели в здание, где начали наряжать и готовить к свадьбе, но тут он не выдержал и спросил. – как хотя бы выглядит этот, Итоши Саэ? – такого вопроса служанки не ожидали и посмотрели друг на друга – господин, вы его увидите на церемонии, не переживайте – самая старшая служанка ответила и закрепила причёску Рюсея. Принц нахмурился, но решил не возникать. Всё таки неизвестно, насколько этот парень старше него или вообще он страшный. Ему говорили только имя, фамилию и то, что он старше, ничего больше. И вот, наконец слышен гул людей, музыка оркестра. Рюсея вывели на дорожку и он прошёл к алтарю, в своём парадном кимоно. Он стоял около каннуси (священник) и ждал своего суженного. Боковым зрением он заметил фигуру, двигающиеся по дорожке к нему, посмотрев на неё он увидел красивого парня. Волосы, цветом красного коралла, которые сцеплены в кандзаси (шпилька), а чёлка спадала по щекам и закрывала лоб. Глаза опущены вниз, наблюдали за своим размеренным шагом. В груди что-то сжалось, никогда такого он не испытывал, слишком плевать было на всех, с детства был обоятельным мальчиком и всегда получал внимание, от чего никогда не влюблялся. Саэ наконец посмотрел на своего мужа, но взгляд не изменился. Всё такой же расчетливый, бесстрастный и холодный. Рюсей даже вздрогнул, на него впервые посмотрели с... презрением. Итоши встал напротив Шидо, смотрел прямо в душу. Каннуси начал зачитывать текст, но парни не слушали его, они смотрели друг на друга. Один изучал, другой восхищался. Наступил черёд давать брачную клятву... Саэ смотрел с пренебрежением и взял чашу со священным сакэ, Рюсей спохватился и тоже взял, руки не много дрожали. Он нервничает? Не может быть, но алкоголь шатался, значит так и есть. Каннуси начал обряд очищения, после чего зачитал синтоистскую молитву. Наконец пришло время к обмену глотков из сосудов с сакэ. Рюсей первый протянул чашу, а после, конечно же неохотно, Саэ. Сделав по три глотка, супруги отставили чаши. Заиграли японские арфы, к ним вынесли кольца и Рюсей осторожно надел на палец Итоши одно из них. Старший почти механически повторил это действие. Народ ликовал. Рюсей знал, сейчас будет самое трудное. Поцелуй. Он наклонился к лицу Саэ, ожидая отстранение, но тот сам поддался вперед и поцеловал его. Младший закрыл глаза. Прошло пару секунд и старший отстранился. Вынесли стол, накрыли его множеством алкоголя и вкусной еды. Гости встали около него и начали праздник. Саэ ради приличия, выпил один бокал, постоял не много, но быстро удалился. Рюсей выпил достаточно много, но всё равно заметил, как Итоши уходит. Он съел пару фруктов и захватил с собой, что бы покормить своего мужа. Дойдя до комнаты парня, Рюсей заглянул с интересом. Саэ что-то бубнил, а когда стало видно его лицо, блондин заметил его недовольство. Что-то внутри сжалось. Было обидно, хотя он понимал, что принудительный брак будет не самым приятным. Когда Рюсей хотел войти, остановился. Саэ начал раздеваться. Такое зрелище Шидо наблюдал с задержанным дыханием. То как свадебное кимоно соскользало с плеч парня, как оно упало, оголив его тело, младший был польщён. Он будто смотрел на божество с благоговением. Всё закончилось, когда Саэ оделся. Рюсей подождал не много и постучался. Услышав недовольное согласие, он вошёл в тёмную комнату. Итоши смотрел на него с безразличием, но удостоил Шидо вопросом. – зачем пришёл? – холодный тон заставил пройти мурашек по коже. Сглотнув ком в горле, парень не много замялся, лицо покраснело от воспоминания голого тела, поэтому он молча протянул корзинку фруктов. Саэ посмотрел на принесённые гостинцы, а потом на Рюсея. – идиот или да? – ты даже не поел! мог бы хотя бы спасибо сказать! – заистерил Шидо и надул щёки – зачем? я даже не просил тебя об этом. уходи. Такое заявление его окончательно добило. Рюсей укусил яблоко и с высокоподнятой головой ушёл из покоев Саэ. – какой эмоциональный тип, будет трудно. Идя по коридору, не много шатаясь, Рюсей невнятно бормотал, проклиная Саэ за то, что тот был каким то похуистом. Его нашли служанки и отвели в комнату, он пытался утешить своё «горе», флиртом с девушками, но те игнорировали его из-за понимания кто он, хотя и смущались от этого. Рюсей стоял один в своих покоях. Не заморачиваясь ни с чем, он разделся и сразу лёг спать. Саэ прочитал пару документов, разобрался с ними и с тяжёлым вздохом ложится в свою постель. Его тревожил Рюсей, характер которого нервировал, а вызов в его глазах — раздражал. Парень ворочился с такими мыслями и в итоге сон всё-таки проступили. через пару мгновений, Саэ умиротворенно спал. Утро в покоях Итоши Саэ начиналось не с первых лучей солнца, а с пронзительного чувства, что его покой уже нарушен. Еще до того, как он открыл глаза, до него донесся звук — навязчивый, ритмичный и абсолютно неуместный. Кто-то насвистывал за его дверью. Саэ медленно поднялся с постели, его лицо было маской холодного спокойствия, но в глубине темно-рубиновых глаз тлела искра раздражения. Он надел повседневное кимоно и распахнул дверь. На пороге, облокотившись о косяк, стоял Рюсей. В его светлых волосах запутались утренние лучи, а на лице сияла беззаботная улыбка, которую Саэ уже мысленно окрестил «идиотской». – Доброе утро, муженек! — радостно воскликнул Рюсей, не дожидаясь приглашения. — Не поверишь, я уже успел познакомиться с твоим садом. Прекрасные камелии. И садовница там милейшая девушка, Марико, кажется. Мы с ней чудесно поболтали. Саэ проигнорировал его, проходя мимо, как будто Рюсей был пустым местом. Он направился в свой кабинет, где на столе уже ждали кипы документов — донесения с границ, отчеты о сборе налогов, прошения от знати. Воздух в комнате был густым и серьезным. Но тишина длилась недолго. Через полчаса в кабинет влетел Рюсей, неся на подносе два пиала с дымящимся чаем. – Работать натощак вредно! — объявил он, ставя один пиал перед остолбеневшим от такой наглости Саэ. — Это особый чай, мне его служанки посоветовали. Говорят, прочищает ум – Он ухмыльнулся и подмигнул. Саэ медленно поднял взгляд от документа о поставках риса в приграничные провинции. Его взгляд был острым, как лезвие катаны. – Выйди. — произнес он тихо, но так, что по спине пробежал ледяной холод. Рюсей лишь рассмеялся. – Какой ты неблагодарный! Ладно, не буду мешать. Удачи с твоими бумажками! – И он скрылся за дверью, оставив за собой шлейф ароматного пара и ощущение полного абсурда. Так продолжалось изо дня в день. Рюсей стал тенью Саэ, его персональным стихийным бедствием. Он флиртовал с придворными дамами прямо на глазах у мужа, заставляя тех краснеть и смущенно хихикать. Он вносил сумбур в размеренную жизнь дворца своими громкими разговорами и смехом. Он постоянно оказывался там, где его меньше всего ждали, — в библиотеке, когда Саэ пытался уединиться, в тренировочном зале, когда тот отрабатывал катану, даже в саду для уединенных размышлений. Однажды, во время важного совета с военачальниками, обсуждавшими новую тактику защиты восточных рубежей, дверь в зал распахнулась. На пороге стоял Рюсей с подносом сладостей. –Господа, вы очень устали! — провозгласил он на ломаном языке Ваги-дэн, смешанном с его родным наречием. — Попробуйте моти от лучшего кондитера Юкими-госё! Для работы мозгами полезна! Военачальники замерли в недоумении. Саэ сидел неподвижно, его пальцы, сжимавшие кисть для написания стратегии, побелели. Он не посмотрел на Рюсея. Он смотрел на карту, но видел лишь раздражение, которое клокотало у него внутри. – Убрать его. — сквозь зубы произнес он одному из стражников у двери. Рюсея мягко, но настойчиво вывели. Он даже не сопротивлялся, лишь бросил через плечо Саэ игривый взгляд. – Не перетруждайся, дорогой! В тот вечер, оставшись наконец один в своих покоях, Саэ позволил себе редкую слабость. Он с силой сжал кулаки, и низкий, яростный крик вырвался из его груди. Эта обезьяна, этот позорный принц сводил его с ума! Он мешал всему — работе, покою, ясности мысли. Его навязчивое внимание, его глупые улыбки, его попытки флирта... Все это было иглой, вонзающейся в сознание Саэ. А в своих покоях Рюсей, развалившись на циновке, с беззаботным видом ел виноград. Его веселое выражение лица сменилось на задумчивое. Он видел, как напряженно работает Саэ, как он несет на своих плечах груз целой империи. Он видел холодность и отстраненность, но также и тень усталости в тех редких моментах, когда Итоши думал, что на него никто не смотрит. –Хех, — тихо усмехнулся Рюсей, подбрасывая виноградину и ловя ее ртом. — Интересно, сколько еще понадобится времени, чтобы этот айсберг наконец-то треснул? Он не просто надоедал. Он вел свою собственную, тщательно продуманную кампанию. И он был куда более терпеливым тактиком, чем можно было предположить. Война нервов была в самом разгаре, и Шидо Рюсей не собирался сдаваться. Раздражение Саэ достигло нового пика. Рюсей не просто мешал — он начал влезать в его работу, и делал это с разрушительной эффективностью. Однажды утром, разбирая очередную кипу прошений, Саэ наткнулся на документ, который заставил его замереть. Это было ходатайство от старейшин приграничной деревни о снижении налогового бремени после неурожая. Документ был составлен идеально: проблема изложена четко, приведены цифры, предложены взвешенные варианты решений. И самое шокирующее — внизу стояла аккуратная резолюция, рекомендующая удовлетворить прошение с условием проверки и выделением зерна из казны. Резолюция была написана не его рукой. Подпись, выведенная с изящным росчерком, гласила: «Ш. Р.» Саэ медленно поднял голову. Рюсей сидел в углу его же кабинета, развалившись на подушках и с видимым удовольствием поглощая персик. Он поймал взгляд Саэ и улыбнулся во весь рот. – Что, нашел мой отчет? — невозмутимо спросил он. — Я там вчера вечером порылся, пока ты на совете был. Скучища смертная, кстати, эти твои советы. Но бумажки были интересные. – Ты… что ты сделал?» — голос Саэ был тихим и опасным. – Помог! — Рюсей откусил еще кусок персика. — Эти старики трижды приезжали, их все гоняли по инстанциям. А проблема-то простая: урожай сгнил из-за дождей, налоги платить нечем. Я поговорил с их старостой, пока ты был занят. Очень колоритный дед, между прочим. Саэ сжал документ в кулаке. Он был составлен безупречно. Лучше, чем это сделали бы половина его чиновников. Это было невыносимо. – Ты не имеешь права… – Иметь право — скучно, — перебил Рюсей. — А помогать дорогому мужу — священный долг мужа, разве нет? – Он подмигнул, а потом тихо засмеялся. С того дня Рюсей стал появляться в кабинете чаще. Он больше не таскал угощения в самые неподходящие моменты. Вместо этого он садился в своем углу с какой-нибудь пачкой документов и начинал их изучать, напевая под нос или задавая дурацкие, но порой поразительно точные вопросы. – Слушай, Саэ-чан, — он спросил, развалившись на циновке. — А почему мы покупаем шелк у этой провинции, если у соседей дешевле на треть, а качество то же? У них что, монополия? Или кто-то из твоих советников с ними в доле? Саэ замирал. Он сам подозревал неладное в этих поставках, но еще не успел добраться до сути. А этот… этот ветреный принц учуял нестыковку, просто пробежав глазами цифры. – Не лезь не в свое дело. — рычал он в ответ. – Но это же и мое дело теперь, — парировал Рюсей, снова погружаясь в бумаги. — Мой дом, моя империя, мой холодный, кропотливый муж, который сгорает на работе. Хочешь, принесу тебе чай? И он приносил. И продолжал мешать. Но теперь его вмешательство было другого рода. Он мог в разгар работы вдруг начать рассказывать забавный случай из жизни двора Юкими-госё, который, однако, прекрасно иллюстрировал проблему коррупции среди мелких чиновников. Он мог, флиртуя со служанками, выведать у них слухи о недовольстве в городе, о которых Саэ еще не доложили. Он был как назойливое насекомое, которое, однако, порой садилось именно на ту щель в стене, которую не замечал архитектор. Однажды Саэ, измученный бессонной ночью над картами военных учений, задремал прямо за столом. Он проснулся от того, что по его плечу сползал шелковый халат. Рюсей, нахмурившись и без тени обычной улыбки, набрасывал его на него. – Простудишься, принц-стратег, — тихо сказал он. — Кому тогда придется разбирать все это? Мне? ищвините, но я не хочу. Их взгляды встретились. Саэ увидел в этих розовых глазах не насмешку, а странную, неподдельную озабоченность. И что-то еще… может уважение? Итоши резко отстранился. – Не трогай меня. – фыркнул он, отводя взгляд Рюсей вздохнул, и его маска беззаботности вернулась на место. – Как скажешь! Я тут, пока ты спал, кое-что подсчитал. Смотри… — он ткнул пальцем в карту. — Если переместить этот отряд сюда, а не туда, куда предлагает твой генерал, то мы экономим два дня пути и получаем тактическое преимущество на возвышенности. Тот генерал, кстати, на меня странно смотрит. Как будто я его жену увез. Может, он в тебя влюблен? Саэ смотрел на карту. Предложение было гениальным в своей простоте. Оно решало проблему, над которой он бился несколько часов. А этот идиот увидел ее за пять минут. Ярость и некое смутное, неприятное чувство признательности боролись в нем. Рюсей продолжал помогать и продолжать мешать. Он вносил хаос в упорядоченный мир Саэ, но этот хаос начинал обретать странные, полезные очертания. И Саэ все больше злился, понимая, что привыкает к этому навязчивому присутствию. И это злило его больше всего. Прошло несколько месяцев. С наступлением сезона дождей в империи Ваги-дэн обострилась старая проблема — размытые дороги и участившиеся нападения разбойников на торговые караваны. Доставка товаров из соседних провинций и союзных земель встала под угрозу. Цены на рынках начали ползти вверх, а в воздухе повисло недовольное брожение. Саэ, чья власть и авторитет только укрепились за последнее время, не мог позволить кризису разрастись. Приняв решение лично инспектировать главный торговый путь, он в сопровождении отряда личной стражи выехал из столицы. К его глубочайшему, хоть и уже привычному, раздражению, рядом на резвом вороном коне скакал Рюсей. Дорога была грязной и ухабистой. Дождь моросил, превращая пыль в липкую жижу. Стража двигалась в мрачном, сосредоточенном молчании. И только один человек в их компании казался абсолютно невосприимчивым к унылой атмосфере. — Смотри, смотри, Саэ-чан! — Рюсей указал на огромную лужу, в которой с трудом выволакивал повозку завязший мул. — Прямо как тот твой советник на прошлом собрании, когда ты его про налоги спросил! Такой же беспомощный и громко протестующий! Саэ не удостоил его взглядом, глядя прямо перед собой на дорогу. — А запах! — продолжил Рюсей, с наслаждением вдыхая влажный воздух, пахнущий гнилой листвой и лошадиным потом. — Напоминает мне погреба во дворце Юкими-госё, где мы в детстве с друзьями прятали прокисшее вино, чтобы подставить скупого виночерпия. Только тут пахнет… перспективой бюрократического коллапса. Романтично! Один из стражников подавил смешок. Саэ бросил в его сторону ледяной взгляд, и стражник немедленно выпрямился в седле, уставившись в спину впереди едущего товарища. — Интересно, — Рюсей не унимался, подъехав к Саэ еще ближе, так, что их колени почти соприкоснулись. — Если разбойники такие умные, что грабят караваны в такую погоду, почему они просто не открыли свой собственный логистический бизнес? У них же явно есть понимание слабых мест маршрута. Недальновидные какие-то. — Рюсей, — наконец проговорил Саэ, не поворачивая головы. Его голос был тихим и ровным, но в нем слышалось напряжение туго натянутой струны. — Если твоя следующая фраза не будет содержать конкретного плана по поимке этих «недальновидных» разбойников или расчета по укреплению дорожного полотна, я прикажу привязать тебя к седлу и дать твоей лошади шпоры по направлению к границе. Рюсей на секунду приумолк, делая вид, что глубоко задумался. —Ладно, с планом поимки сложно. Но насчет дороги! — он оживился. — Мы в Юкими-госё для быстрой переброски войск использовали хворост и гравий. Дешево и сердито. Местные тут орешники растут, их можно пустить на фашинную кладку. Я вчера карту смотрел, тут в паре часов езды есть карьер. Могли бы мимоходом заехать, оценить… Саэ резко дернул поводья, заставляя свою лошадь остановиться. Он медленно повернулся и наконец посмотрел на Рюсея. Дождь оседал мелкими каплями на его темно-красных волосах и длинных ресницах, но не мог смягчить ледяную ярость в его глазах. — Ты снова лазил в мои карты? Рюсей улыбнулся во весь рот, нимало не смущенный. —Конечно. Мне же надо было понять, куда мы едем и почему это так важно. А то вдруг, ты просто решил со мной в романтическое путешествие отправиться, а я не подготовился. Взгляд Саэ мог бы испепелить. Он развернул лошадь и вновь тронулся в путь, на этот раз пришпорив коня, чтобы оторваться от невыносимого спутника. Но через несколько минут стук копыт снова послышался рядом. — Не сердись, — сказал Рюсей, уже без прежней дурашливости. — Просто… когда я смотрю на все это, — он широким жестом обвел размытую дорогу, застрявшие повозки, хмурых возчиков, — я понимаю, почему ты всегда такой напряженный. Это твой мир. И он разваливается на части, если за ним не следить. Мой отец… он бы просто увеличил налоги, чтобы компенсировать потери. А ты поехал сюда, в грязь. Саэ ничего не ответил. Он просто смотрел вперед, на извивающуюся ленту дороги. Но его спина, обычно идеально прямая, на мгновение чуть ссутулилась, будто под тяжестью не только имперских забот, но и этого нелепого, неожиданного понимания, прозвучавшего из уст самого несерьезного человека на свете. Они продолжили путь. И Рюсей снова заговорил — на этот раз о породах лошадей и о том, как отличить качественный гравий от посредственного. И, к собственному удивлению, Саэ его уже не останавливал. Их отряд долго ехал по полю, приблежаясь к лесу. Деревья поначалу были редкие, а потом начали густеть. Лес по обе стороны дороги внезапно ожил. С ветвей и из-за валунов, словно тени, высыпали десятки людей в поношенной, но практичной одежде, с обнаженными клинками в руках. Воздух взорвался криками, звоном стали и хриплыми командами разбойников. Стража Саэ, закаленная в бесчисленных стычках, не растерялась. Мечи были извлечены в одно мгновение, образовав вокруг наследника плотное стальное кольцо. Завязалась схватка. Саэ, выхватил из ножен собственный клинок мелькая в слабом свете, пробивающемся сквозь тучи, рубился с холодной, безжалостной эффективностью. Он видел, как падают его воины, видел, как падают нападавшие. Его ум уже анализировал расстановку сил, ища слабое место в атаке бандитов. Именно поэтому он не сразу заметил высокого коренастого мужчину с шрамом через глаз — командира разбойников. Тот, словно змея, улучил момент, когда двое стражников отступили под натиском, и ринулся в образовавшийся прорыв. Его длинный меч был нацелен прямо в спину Саэ, все внимание которого было приковано к другому флангу. – СЗАДИ! Крик Рюсея прозвучал не как испуг, а как резкая, предупреждающая команда. Прежде чем Саэ успел среагировать, вороной конь Рюсея рванулся вперед, подставив себя под удар. Меч командира, предназначавшийся Саэ, с глухим шлепком рассек воздух и вонзился в бок Рюсея, прошедшись по ребрам и животу. Время для Саэ замедлилось. Он увидел, как глаза Рюсея, всегда такие живые и насмешливые, расширились от шока, как его рот приоткрылся в беззвучном стоне. Он увидел, как алая кровь мгновенно проступила сквозь разорванную ткань его дорогого кимоно. В следующее мгновение ледяной рассудок Саэ отсек все эмоции. Его тело действовало на чистом рефлексе. Разворот был стремительным и смертоносным. Его клинок, короткий и безжалостный, парировал следующий удар командира, отбросив его меч в сторону. Лезвие Саэ блеснуло еще раз, и рукоять его меча со всей силы обрушилась на висок нападавшего. Тот рухнул без сознания. Не теряя ни секунды, Саэ, не сводя глаз с падающего Рюсея, наступил на спину разбойнику, сорвал с пояса крепкий шнур и молниеносно связал ему руки за спиной. – Взять его живьем. — его голос, звенящий сталью, прорезал шум битвы, и несколько стражников тут же бросились к нему. Но Саэ уже не смотрел на пленного. Он рванулся к Рюсею. Тот, бледный как полотно, судорожно сжимал свою окровавленную рану. Его взгляд был мутным, лишенным привычного блеска. Он попытался что-то сказать, но из его губ вырвался лишь хриплый, кровавый пузырь. Пальцы разжались, и он, как подкошенный, медленно, почти изящно съехал с седла на мокрую, грязную землю. Но Саэ оказался рядом раньше, чем тело Рюсея окончательно упало. Он подхватил его, не обращая внимания на кровь, заливающую его собственные руки и одежду. – Рюсей!.. — в его голосе впервые зазвучала не ярость, не холод, а нечто острое и паническое. Но в ответ было лишь тихое, прерывистое дыхание. Розовые глаза были закрыты. На его губах застыла не улыбка, а гримаса боли. Вокруг кипел бой, но для Саэ мир внезапно сузился до тяжелого, истекающего кровью тела в его объятиях и до всепоглощающей, оглушающей тишины, которую оставил после себя этот невыносимый, жизнерадостный, самоотверженный идиот. Обратный путь во дворец был стремительным. Саэ, прижимая к себе бесчувственное тело Рюсея, неистово гнал лошадь, не оглядываясь на стражу, которая едва поспевала за ним. Ветер свистел в ушах, но не мог заглушить один лишь звук — прерывистое, хриплое дыхание Рюсея. Каждый выдох, сдавленный и влажный, отзывался в Саэ ледяной иглой в груди. Они ворвались во внутренний двор, подняв переполох. Слуги в ужасе расступались. Саэ, не выпуская Рюсея из рук, соскочил с коня и почти вбежал в покои, срывающимся голосом приказав: —Лекарей! Немедленно всех! Мгновение спустя придворные врачи, бледные и испуганные, забрали Рюсея в его покои, захлопнув двери. Саэ остался стоять в коридоре. Его одежда была залита кровью — не его собственной, а кровью того, кого он всегда считал не более чем досадной помехой. Руки дрожали. Он сжал кулаки, пытаясь вернуть себе контроль, но внутри все было пусто и холодно. Эта тишина была оглушительной. Не стало слышно ни дурацкого свиста, ни болтовни, ни смеха. Он попытался уйти в свой кабинет. Работа всегда была его спасением, его щитом от всего мира. Но пергаменты с отчетами о поимке разбойников и укреплении дорог лежали перед ним безмолвно. Цифры и строки расплывались. Вместо них он видел бледное лицо Рюсея, его широко раскрытые от шока глаза, алую полосу на его теле. Прошел день. Два. Вестей не было. Лекари выходили из покоев с мрачными лицами, отвечали уклончиво: «Состояние тяжелое», «Рана глубокая», «Лихорадка». Саэ сидел за столом, но не работал. Он слушал. Прислушивался к каждому шороху из коридора, надеясь услышать знакомые легкие шаги или чей-нибудь голос, который скажет: «Он пришел в себя». Но приходила лишь тишина. На третий день он впервые за все время сам подошел к двери покоев Рюсея. Застыл на пороге, не в силах войти. Рука сама потянулась к дверной створке, но он резко опустил ее. Что он там увидит? Бледное, безжизненное тело? Упрек в глазах врачей? Он развернулся и ушел, чувствуя странную слабость в коленях. Неделя. Целая неделя прошла в этом гнетущем ожидании. Саэ перестал есть нормально, сон стал редким и прерывистым. В его идеально упорядоченном мире появилась трещина — зияющая, пустая. Он ловил себя на том, что перед тем, как принять решение, мысленно обращается к несуществующему собеседнику: «А что скажет на это этот идиот?» И тишина в ответ была мучительнее любого возражения. Ощущение, черное и липкое, нарастало внутри, подбираясь к горлу. Ощущение, что Рюсей погиб. Что его больше нет. Эта мысль была чужеродной и невыносимой. Раздражение, злость, досада — все это он понимал. Но эта… тоска? Это чувство было ему незнакомо. Оно парализовало. Однажды ночью, не в силах больше терпеть неизвестность, он снова оказался у той самой двери. Из-за нее не доносилось ни звука. Ни хрипов, ни стонов, ни бормотания лекарей. Только мертвая тишина. Сердце Саэ сжалось в ледяной ком. Он медленно, почти беззвучно, отодвинул дверную створку и заглянул внутрь. Щель между дверными створками была узкой, но Саэ хватило одного взгляда, чтобы ледяная рука сжала его сердце. Кровать была скрыта плотными шелковыми занавесями балдахина, сквозь которые не проникал ни единый луч света, ни звук. Воздух в комнате был тяжелым, пахшим травами, лекарствами и чем-то неподвижным, словно сама жизнь здесь замерла. К нему бесшумно подошел старший лекарь, Ханабусу, его лицо было серым от усталости, а в глазах читалась безмолвная скорбь. Он мягко, но настойчиво преградил Саэ путь дальше в покои. — Ваше Высочество, — его голос был безжизненным шепотом, — прошу вас... не стоит. Лучше запомните его... другим. Саэ замер. Он не осознавал, как его пальцы впились в косяк двери так, что суставы побелели. Внутри него все оборвалось. Гулкая пустота, которая росла все эти дни, вдруг заполнилась леденящей душу уверенностью. — Как... — его собственный голос прозвучал хрипло и чуждо. Он заставил себя выговорить, выдавливая из себя каждое слово. — Как там Рюсей? Лекарь Ханабусу опустил голову. Он не ответил. Это молчание было громче любого крика, красноречивее любых слов. Оно висело между ними, тяжелое и окончательное, как погребальный саван. Отведенный взгляд, сжатые в бессилии губы — все говорило о том, что произошло непоправимое. Саэ отступил на шаг. Его взгляд, все еще прикованный к скрытому балдахину, был пустым. Он не видел больше ни комнаты, ни лекаря. Он видел насмешливую улыбку, слышал дурацкий смех, ощущал навязчивое, но такое живое присутствие, которое вдруг... исчезло. Он медленно, как мертвец, развернулся и вышел из покоев. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, окончательно отделив его от того, что осталось там, за шелком. В коридоре было пусто и тихо. Слишком тихо. Без Рюсея, который вечно нарушал эту тишину, дворец казался гробницей. Саэ прошел в свой кабинет, сел за стол и уставился в пустоту перед собой. Он ждал, что сейчас ворвется этот болтливый идиот с какой-нибудь нелепой историей или глупым вопросом. Но ничего не происходило. И тогда Итоши Саэ, наследник империи, человек, не знавший страха и слабости, впервые за всю свою жизнь почувствовал, как по его лицу медленно и холодно скатывается единственная, совершенная чужая ему слеза. Она упала на чистый лист бумаги, расплываясь кляксой на месте, где когда-то могла бы появиться резолюция, написанная рукой с изящным росчерком «Ш. Р.»... Так прошел месяц. Всё это время была тишина. Не та напряженная тишина ожидания, что стояла в первые дни, а густая, тяжелая, как свинец. Она въелась в стены дворца, в ковры, в воздух, которым дышал Саэ. Рутина вернулась, отточенная и бездушная, как часы. Ровно в пятый утренний час — подъем. В шестом — завтрак в одиночестве, за тем же длинным столом, где когда-то какой-то идиот пытался накормить его фруктами. С восьмого по двенадцатый — доклады советников. Саэ сидел на своем месте, неподвижный, как изваяние, и слушал. Его вопросы были точны, решения — безошибочны. Но в его бирюзовых глазах не было прежнего расчетливого огня. Был лишь пустой лед. Советники, генералы, чиновники — все заметили перемену. Император стал еще строже, еще недоступнее. Его взгляд, всегда пронзительный, теперь словно смотрел сквозь людей, в какую-то пустоту за их спинами. Шепотки по коридорам давно утихли. Имя Рюсея больше не произносилось вслух. Он стал призраком, неупоминаемым пятном в истории дворца. Днем — работа с документами. Доклады о демографическом росте, проекты новых законов, сводки с рудников, планы по развитию экономики. Саэ погружался в них с фанатичным упорством, как будто пытаясь заполнить работой ту зияющую пустоту, что образовалась в его мире. Он оставался в кабинете до глубокой ночи, пока свечи не начинали коптить абажуры, а глаза не слипались от усталости. Но даже во сне ему не было покоя. Он просыпался посреди ночи от того, что ему чудился за дверью смех. Он оборачивался во время совета, ожидая увидеть в своем углу развалявшегося на подушках парня с персиком в руке. Он ловил себя на том, что ищет в кипах бумаг тот самый изящный росчерк «Ш. Р.», который когда-то вызывал в нем такую ярость. Однажды, разбирая почту, он наткнулся на ярко раскрашенный свиток — приглашение на праздник цветения сливы от двора Юкими-госё. Раньше такие вещи он откладывал в сторону без раздумий. Теперь же его взгляд задержался на изящных иероглифах. Он представил, как Рюсей, наверное, обожал такие празднества. Как он бы флиртовал с девушками, пил сакэ и, наверняка, попытался бы затащить на него и Саэ, назвав его «засохшим старикашкой». Он резко отшвырнул свиток в сторону, как будто он обжег ему пальцы. Все было так, как прежде. Империя работала, как часы. Законы принимались, экономика росла, границы были надежно защищены. Все было идеально. И от этой идеальности, от этой гробовой тишины, у Саэ перехватывало дыхание. Он добился всего, чего хотел. Он избавился от раздражителя. Он вернулся к своей упорядоченной, рациональной жизни. Почему же тогда его покои по ночам казались такими пустыми? Почему вкус вечернего чая был таким пресным? Почему каждая победа, каждое удачное решение отдавались в душе не удовлетворением, а горьким привкусом пепла? Он так и не заглянул за те балдахины. Не произнес его имя вслух. Не позволил себе ни единой слабости. Но призрак Шидо, его навязчивого, жизнерадостного, самоотверженного мужа, стоял за его плечом каждую секунду, каждое мгновение этого долгого, безмолвного месяца. И Саэ понимал, что эта тишина будет длиться вечно. Прошел еще один месяц. Тот же распорядок. Та же тишина. Саэ почти привык к внутренней пустоте, превратив ее в часть своего существования, как привык к холодному ветру с северных гор. Он работал, ел, спал, принимал решения. Механизм империи продолжал работать, и он был его главным винтиком. Однажды утром, разбирая очередную кипу документов, которые ему принесли из канцелярии, его рука замерла. Он смотрел на нижний лист в стопке прошений от мелких провинциальных чиновников. На нем, в графе для резолюции, стояла аккуратная, хорошо знакомая ему подпись с изящным росчерком. Сердце Саэ пропустило удар, а затем заколотилось с такой силой, что кровь прилила к вискам. Он схватил документ. Это было ходатайство о ремонте старого моста. Резолюция была краткой: «Удовлетворить. Выделить средства из местной казны, проконтролировать смету. Ш. Р.» Он отшвырнул эту бумагу и принялся лихорадочно перебирать остальные. Второй документ — отчет о сборе урожая. На полях красовалась та же подпись и пометка: «Сверить данные с прошлогодними, возможна ошибка в расчетах. Ш. Р.» Третий, четвертый… Целая стопка, около десятка документов, были помечены его рукой. Рукой, которая, как он думал, уже никогда ничего не подпишет. Это не было миражом. Чернила были свежими, почерк — уверенным, таким же, каким он был до… до того дня. Саэ вскочил с места, опрокинув тяжелое кресло. Голова кружилась. Гнев, безумная, ослепляющая надежда и жгучее неверие боролись в нем. Кто посмел? Кто смеет подделывать его подпись, издеваться над его памятью? Но нет, это был не подлог. Он узнавал каждый завиток, каждый нажим пера. Не отдавая себе отчета в действиях, он выбежал из кабинета и почти бегом направился в покои Рюсея. Стражники у дверей, увидев его бледное, искаженное бурей эмоций лицо, поспешно расступились. Он распахнул дверь. Комната была залита утренним солнцем. Воздух пах лекарственными травами, но уже без прежней могильной тяжести. И у окна, в глубоком кресле, заваленный подушками, сидел он. Шидо Рюсей. Бледный, страшно исхудавший, с темными кругами под глазами, но живой. На его коленях лежала низкая подставка для письма, а рядом стояла чернильница и лежала стопка чистых бумаг. На его лице не было привычной беззаботной улыбки, но в розовых глазах, поднятых на вошедшего Саэ, светилась усталая, но ясная мысль. Они смотрели друг на друга через всю длину комнаты. Месяца тишины. Месяца пустоты. Месяца отчаяния. Рюсей слабо улыбнулся, и его голос прозвучал тихо, хрипло, но узнаваемо: —Что такое, Саэ-чан? Нашел мои каракули? Лекари говорят, что двигаться мне еще нельзя, а мозги, вроде бы, на месте. Решил, что пока могу, помогу с этой скучной бумажной волокитой. Надеюсь, не накосячил? Саэ не смог вымолвить ни слова. Он стоял на пороге. Секунда, что разделяла их, показалась Итоши вечностью. Он медленно, почти неловко, переступил порог комнаты, и его шаги по мягким циновкам были беззвучны. Он подошел к креслу, остановившись прямо перед Рюсеем. Глаза парня, розовые от усталости и, возможно, сдержанных слез, смотрели на него с тихим вопросом, без привычной дерзости. Саэ молча поднял руку. Пальцы, обычно такие уверенные и твердые в работе с мечом или пером, дрогнули. Он медленно, почти с благоговением, протянул их и убрал выбившуюся прядь светлых волос с бледного лба Рюсея. Прикосновение было легким, как дуновение ветерка, но от него по телу Рюсея пробежала мелкая дрожь. Саэ смотрел в эти глаза, ища в них боль, упрек, что угодно. Но находил лишь усталое понимание и ту самую, неистребимую жизненную силу, которую он уже похоронил в своей душе. И тогда что-то в нем надломилось... Он не сказал ни слова. Он просто наклонился и обнял его. Нежно, но в то же время с отчаянной силой, прижимая голову Рюсея к своей груди, туда, где бешено стучало сердце, месяц прожившее в тишине. Он вдохнул его запах — смесь лекарств, чистого белья и чего-то неуловимого, что пахло только от Рюсея. — Придурок… — прошептал Саэ, и его голос, всегда такой ровный и властный, сорвался на хриплый шепот, в котором смешались ярость, облегчение и непрощаемая боль. — Безнадежный придурок. Он чувствовал, как напряглось было худое тело в его объятиях, а затем медленно, с выдохом, расслабилось. Саэ не отпускал его, одной рукой все так же прижимая к себе, а другой начал медленно, почти машинально, гладить его по волосам, как будто пытаясь на ощупь убедиться, что это не мираж. Рюсей уткнулся лицом в его шелковое кимоно. Спустя мгновение Саэ почувствовал, как его плечи начали мелко дрожать. — Эй… — тихо, приглушенно тканью, прозвучал голос Рюсея. — Ты… ты меня сейчас раздавишь, герой-спаситель. Я еле выжил, а ты добьешь… объятиями. Голос его был слабым, но в нем уже проскальзывали знакомые нотки. Саэ не ослаблял хватку, только его пальцы в волосах Рюсея сжались чуть сильнее. — Молчи, — приказал Саэ глухо, но без прежней холодности. — Просто… молчи. Но Рюсей, конечно же, не послушался. Он глубоко вздохнул, и его следующий голос прозвучал чуть увереннее, хотя и оставался уставшим. —Ладно… Только, если я засну тут у тебя на груди, не вздумай говорить лекарям, что я опять без сознания. А то… они мне уже всю кровь сменили, наверное, думают, я им должен… за персональный источник дохода. Саэ не ответил. Он просто продолжал держать его, гладить по голове и слушать этот тихий, хриплый, самый прекрасный звук на свете — его живой голос. Рюсей что-то ещё шутил, но его голос становился все тише и бессвязнее, пока окончательно не смолкли, сменившись ровным, глубоким дыханием. Он уснул, все еще прижимаясь щекой к груди Саэ, его пальцы бессильно разжались, выпустив складки шелкового кимоно. Саэ замер, боясь пошевелиться. Он слушал это дыхание — хрипловатое, но устойчивое, настоящее. Оно было музыкой, разрывавшей гнетущую тишину последних месяцев. Осторожно, чтобы не потревожить сон, он поднял Рюсея на руки. Тот был удивительно легким, почти невесомым, и это больно кольнуло Саэ в сердце. Он отнес его к постели, уложил на мягкие подушки и укрыл одеялом, поправляя его с непривычной нежностью. Затем, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву заботы, Саэ прилег рядом на край постели, не раздеваясь. Он оперся на локоть и просто смотрел. Смотрел, как поднимается и опускается грудь Рюсея, как трепещут ресницы на бледных щеках, как губы чуть тронула почти неуловимая улыбка. В этом лице не было ни насмешки, ни дерзости — только безмятежный, заслуженный покой. Он не знал, сколько прошло времени — минут или час, когда дверь в покои бесшумно приоткрылась. В проеме показалась фигура старшего лекаря Ханабусу. Увидев Саэ на кровати рядом с пациентом, его глаза широко раскрылись от изумления, но он тут же взял себя в руки и с почтительным, но неумолимым поклоном прошептал: — Ваше Высочество… Прошу прощения за вторжение, но нам необходимо сменить повязки и дать принцу лекарство. Ему нужен покой, а ваше присутствие… — он тактично запнулся, — может непреднамеренно взволновать его, даже во сне. Саэ медленно повернул голову. В его глазах не было гнева, лишь глубокая, бездонная усталость и нежелание уходить. Он снова посмотрел на спящего Рюсея, на мгновение его рука снова потянулась, чтобы поправить одеяло, но он остановил себя. Он молча поднялся с постели. Его осанка вновь стала безупречно прямой. Но прежде чем выйти, он на последний миг задержал взгляд на лице Рюсея. — Смотрите за ним, — сказал он тихо, но с той самой стальной интонацией, что не терпела возражений, произнес он, обращаясь к лекарю. — Если его состояние ухудшится на йоту… — Мы немедленно известим вас, Ваше Высочество, — поспешно поклонился Ханабусу. Саэ вышел в коридор. Дверь закрылась за ним, снова отделив его от Рюсея. Но на этот раз тишина в коридоре не была такой удушающей. Она была наполнена звуком ровного дыхания за этой дверью. И этого пока было достаточно. Следующая неделя окрасила дворец в новые, почти неслыханные оттенки. Распорядок Саэ изменился почти неуловимо для внешнего наблюдателя, но радикально — для него самого. Теперь после утренних докладов он не задерживался в кабинете до ночи. Вместо этого он брал стопку самых важных или сложных документов и направлялся в покои Рюсея. В комнате стало светлее. Занавеси теперь почти всегда были раздвинуты, впуская солнце. Рюсей, все еще был прикован к креслу или постели, но уже с вернувшимся румянцем на щеках и блеском в глазах, который ждал его. Саэ садился на привычное теперь место у низкого столика рядом с кроватью и раскладывал бумаги. Наступала тишина, но это была уже другая тишина — сосредоточенная, наполненная мягким скрипом пера и дыханием двух людей. — О, смотри, это снова тот генерал с лысиной, — мог негромко сказать Рюсей, вглядываясь в подпись на одном из военных рапортов. — Он, кажется, каждый раз в отчетах использует одни и те же три витиеватых иероглифа, чтобы скрыть, что ничего не сделал. Надо бы его отправить проверять те самые дороги, что он «укрепил». С мулом и лопатой. Саэ не отвечал, но уголок его губ непроизвольно дергался. Он делал пометку на полях. Несколько дней спустя, тот самый генерал действительно получил приказ о длительной инспекционной поездке. Рюсей не просто шутил. Он вникал. Слабеющей еще рукой он брал какие-то бумаги, изучал цифры, задавал вопросы — уже не дурацкие, а точные и каверзные. —Здесь цифра по сбору риса в восточной провинции на десять процентов ниже прошлогодней, но нет упоминания о засухе или наводнении, — говорил он, хмурясь. — Либо чиновник врет, либо рис куда-то уплывает мимо казны. Стоит проверить. Саэ молча кивал, уже составляя в голове приказ о внезапной ревизии. Работа шла быстрее. Решения становились более взвешенными. И странным образом, та тяжесть, что давила на плечи Саэ все эти месяцы, начала понемногу отступать. Однажды, ближе к вечеру, Саэ столкнулся с особенно запутанным дипломатическим донесением, полным двусмысленностей и скрытых угроз. Он сидел, уставившись в текст, брови сведены в жесткую складку, а в глазах — знакомое Рюсею напряжение, граничащее с холодной яростью. Рюсей наблюдал за ним несколько минут. Потом, не говоря ни слова, он осторожно подвинулся на кровати и, преодолевая слабость, обнял Саэ за плечи, притянув его к себе. Он не говорил ничего утешительного, не давал советов. Он просто держал его, положив голову ему на плечо, своим теплом и тихим, ровным дыханием разбивая скорлупу сосредоточенного гнева. Саэ сначала замер, все мышцы напряглись. Затем, с глубоким, сдавленным выдохом, он позволил себе облокотиться на него, почувствовав, как жесткость уходит из его спины. Он закрыл глаза. В комнате было тихо, пахло лекарствами, солнцем и Рюсеем. В этом молчаливом объятии, в этом простом утешении, которое ему предлагали без просьб и условий, было больше мира, чем во всех победах его империи. — Придурок, — пробормотал Саэ в его волосы, но в его голосе не было ни капли прежней ярости. Только усталость и… что-то еще, теплое и непривычное. — Твой придурок, — тихо отозвался Рюсей, и его объятие стало чуть крепче. Солнце медленно клонилось к горизонту, окрашивая комнату в золото. А Саэ, так и сидел, обнятый своим выздоравливающим, назойливым, невыносимо дорогим мужем, понимая, что какая-то часть его старой, упорядоченной жизни безвозвратно закончилась. И, возможно, это было к лучшему. ────────────────────────── Прошли месяцы. Зима сменилась весной, и внутренний двор Ваги-дэн расцвел, казалось, отражая перемены, произошедшие внутри его стен. Рюсей больше не был тем бледным призраком, прикованным к постели. Энергия, всегда бурлившая в нем, теперь нашла новый выход. Едва врачи разрешили легкие нагрузки, он с одержимостью новообращенного начал тренироваться. Сначала это были неуверенные прогулки по саду, потом — упражнения с легкими гантелями в своей комнате, а вскоре он уже оттачивал удары на макиваре в тренировочном зале и практиковался с деревянным мечом, под строгим взглядом инструктора. Тело его, истощенное болезнью, начало меняться: плечи стали шире, проступили очертания мышц на руках и спине. Но вместе с силой вернулась и его бесшабашность, а с ней — постоянная головная боль для Саэ. — Ты только что выкарабкался! Ты думаешь, твое тело — несокрушимо? — раздраженный голос Саэ разносился по тренировочному залу, прерывая очередной затянувшийся комплекс упражнений. Он стоял в дверях, скрестив руки на груди. Рюсей, обливаясь потом и тяжело дыша, лишь обернулся и ухмыльнулся. —А ты как думаешь? Я должен лежать и сохнуть, как цветок в вазе? Мне нужно быть сильным, Саэ. Сильным, чтобы больше не быть обузой. — Ты никогда не был обузой, — сквозь зубы процедил Саэ, подходя ближе и заслоняя собой деревянный манекен. — Ты был… невыносим. И сейчас ты невыносим по-новому, перегружая себя до изнеможения. Закончи. Сейчас же. И Рюсей, к удивлению инструктора, обычно послушно, хоть и с театральным вздохом, прекращал занятие. Потому что знал — если не остановится сам, Саэ физически уведет его из зала. Так было со всем. Контроль Саэ стал всеобъемлющим и тираническим в своей заботе. Он лично проверял меню Рюсея, добавляя в него больше белковой пищи и убирая сладости, которые тот так любил. Он назначал время отхода ко сну и мог появиться в его покоях ночью, чтобы убедиться, что тот спит, а не тайком читает какие-нибудь трактаты по стратегии. Даже работу — те самые документы, что они раньше разбирали вместе, — Саэ теперь строго дозировал, не позволяя Рюсею засиживаться. Старая рутина Саэ рухнула окончательно. Он больше не был прикован к кабинету с утра до ночи. Теперь его день вращался вокруг Рюсея. Он присутствовал на его тренировках, чтобы вовремя их остановить, завтракал и ужинал с ним, чтобы проконтролировать питание, читал документы, сидя рядом с ним в саду или в личных покоях, чтобы ограничить его вовлеченность и следить за его состоянием. Это было удушающе. Это было навязчиво. И это было невероятно трогательно. Однажды вечером, после того как Саэ в очередной раз забрал у него отчет о торговых путях со словами «Достаточно на сегодня», Рюсей, уже окрепший и способный на большее, чем просто объятие, ловко поймал его за руку. — Саэ-чан, — сказал он тихо, без обычной насмешки. — Ты дышишь за меня. Ешь за меня. Спишь за меня. Ты пытаешься прожить мою жизнь вместо меня, потому что боишься ее потерять. Саэ замер, не пытаясь вырвать руку. Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнула тень той самой, животной паники, что он испытал тогда, на дороге. — И что с того? — его голос звучал низко и глухо. — Ты доказал, что без присмотра ты способен на идиотизм, граничащий с самоубийством. Рюсей улыбнулся, но на этот раз улыбка была мягкой, понимающей. Он притянул Саэ к себе, обняв его за талию и прижавшись лбом к его груди. —Я не исчезну. Обещаю. Но позволь мне быть сильным. Не для тебя. Для нас. Чтобы в следующий раз прикрыть тебя мечом, и мне не пришлось подставлять под удар ребра. Саэ долго молчал, его пальцы впились в ткань на плечах Рюсея. Потом он глухо выдохнул. —Ладно. Но тренировки — не больше двух часов в день. И с инструктором. И если я увижу хоть тень боли на твоем лице… —…ты лично закутаешь меня в десять одеял и запрешь в покоях, — закончил за него Рюсей, смеясь. — Знаю, знаю. Жестокий тиран. И в этом смехе, в этой теплой тяжести в объятиях, Саэ чувствовал, как его собственная, гипертрофированная тревога понемногу начинает отступать, уступая место чему-то более прочному — доверию к силе того, кто однажды уже доказал, что готов за него умереть. Рюсей, к удивлению многих, и в первую очередь самого Саэ, не бунтовал против установленных правил. Он тренировался ровно два часа в день под присмотром старого инструктора, который относился к нему с уважительной строгостью. Он ел то, что предписывали лекари и одобрял Саэ, лишь иногда клянча у служанок лишнюю сладость украдкой — и тут же попадая под прицельный, молчаливый взгляд мужа, заставлявший с показным вздохом возвращать лакомство. Но главные перемены происходили в кабинете, а точнее — в личных покоях Саэ, куда теперь чаще всего переносилась их работа. Стопки документов теперь лежали не только на столе, но и на низком столике рядом с широкой софой, застеленной мягкими тканями. Саэ сидел, склонившись над бумагами, его перо двигалось быстро и уверенно. Рюсей, с разрешения, разбирал свою, менее сложную часть, или просто читал что-то, сидя рядом. И часто, ближе к вечеру, когда дневной свет становился золотистым и косым, происходило одно и то же. Рюсей, устав от чтения или просто от сознательного безделья, откладывал свиток в сторону, осторожно придвигался ближе и, без лишних слов, укладывал голову на колени Саэ или пристраивался рядом, обвивая его рукой за талию и прижимаясь щекой к плечу. Саэ при этом не вздрагивал и не отстранялся. Он лишь на мгновение задерживал перо, делал небольшую паузу, давая Рюсею устроиться поудобнее, и затем продолжал писать. Его левая рука, свободная, иногда сама находила голову Рюсея и начинала медленно, почти бессознательно гладить его по волосам, запуская пальцы в светлые пряди. Это было движение настолько естественное, настолько лишенное прежней напряженности, что даже сам Саэ, казалось, не замечал его. Рюсей засыпал быстро, подчиняясь ритму этого поглаживания и мерному звуку скользящего по бумаге пера. Его дыхание становилось глубоким и ровным. И Саэ работал дальше, с этим теплым, доверчивым грузом на коленях или у плеча, и чувствовал странное, глубокое спокойствие, которого не знал даже в самые упорядоченные дни своего одиночества. Постепенно это спокойствие распространилось на все. Саэ снова стал тем внимательным, проницательным правителем, каким был всегда, но теперь в его внимании не было прежней, парализующей гиперконтролирующей мании. Он доверял. Доверял генералам выполнять приказы, доверял советникам готовить доклады, доверял Рюсею… быть рядом. А Рюсей будто чувствовал эту новую, хрупкую свободу. Он чаще обнимал Саэ просто так — проходя мимо в коридоре, застав его за размышлениями у окна, перед сном. И Саэ не отшатывался. Он позволял этому случиться, иногда даже слегка наклонялся в ответ, его рука на мгновение ложилась на руку Рюсея на своем плече. Однажды ночью, когда Рюсей уже спал, прижавшись спиной к Саэ, тот лежал без сна и смотрел в темноту. Он думал о том, как всего несколько месяцев назад эта самая комната была для него ледяной пустыней. Как он боялся тишины. Как пытался все контролировать, чтобы заглушить страх потери. Теперь же тишина была наполнена дыханием спящего человека. Контроль уступил место уверенности. А внимание, которое он когда-то тратил на то, чтобы следить за каждым шагом Рюсея, теперь было направлено на то, чтобы чувствовать его присутствие — не как угрозу своему покою, а как его неотъемлемую часть. Он повернулся, обнял Рюсея покрепче, почувствовав, как тот во сне невольно прижался к нему в ответ. И впервые за долгое, долгое время Итоши Саэ уснул быстро, без дум о документах, империи или угрозах. Просто уснул, потому что был дома с мужем. Весна окончательно вступила в свои права, а с ней окончательно расцвел и Рюсей. Ровно через полгода после того рокового дня на дороге он с гордостью продемонстрировал Саэ, что не только вернул всю прежнюю мышечную массу, но и прибавил в силе и выносливости. Шрам на его животе, хоть и остался бледной полосой, больше не болел и не стягивал кожу. Он был живым свидетельством их общей битвы и его победы. И с возвращением физической силы к Рюсею вернулась в полном объеме и его неукротимая, щедрая натура. Только теперь вся ее мощь была направлена в одну точку — на Итоши Саэ. Если раньше Рюсей был тенью, то теперь он стал его личным, очень навязчивым солнцем. Он ходил за Саэ буквально по пятам: из кабинета в тронный зал, из зала в сад, из сада в библиотеку. Его присутствие стало таким же постоянным и неизменным, как биение сердца. — Саэ-чан, твой советник по финансам сегодня пахнет страхом и просроченными долгами, — шептал он на ухо во время аудиенции, заставляя того слегка вздрагивать от теплого дыхания. — Интересно, в чем провинился? — Рюсей, отойди, — бормотал Саэ в ответ, но уже без прежней язвительности, а скорее с оттенком привычного раздражения. Но Рюсей не отходил. Он обнимал его за талию, проходя мимо, целовал в висок, застав врасплох за чтением доклада, накидывал ему на плечи свой халат, если в комнате казалось прохладно. Флирт, который когда-то был игрой и легкой дерзостью, теперь стал насыщенным, плотным, наполненным безошибочным смыслом. Его шутки стали смелее, прикосновения — увереннее. Сначала это выводило Саэ из равновесия. Он замирал, когда губы Рюсея касались его кожи, чувствуя непривычный трепет. Он отводил взгляд, когда тот смотрел на него слишком открыто, слишком влюбленно. Но постепенно напряжение сменилось на странную, теплую покорность. Он привык. Привык к тому, что его пространство больше не было только его. Что в его упорядоченный мир ворвался этот ураган нежности, и у него не осталось ни желания, ни сил с ним бороться. Он лишь вздыхал, позволял себя обнять и иногда, совсем редко, в ответ касался губами виска Рюсея, чувствуя, как тот замирает от счастья. Но была одна фронтовая линия, где Саэ не сдавал позиций. Сладости. Окрепнув и заскучав по привычным радостям, Рюсей набросился на выпечку и десерты с энергией, достойной лучшего применения. Пирожные, моти, растекающиеся от жары сладкие бобы — всё исчезало в его компании с пугающей скоростью. Саэ вёл свою тихую войну. Он приказывал поварам уменьшить порции, прятал особо соблазнительные лакомства, а сам, проходя по коридорам или заглядывая в покои Рюсея, то и дело заставал того с тарелкой в руках и виновато-восторженным выражением на лице. — Опять? — Саэ останавливался на пороге, скрестив руки. —Это… это не я! Это пирожное само прыгнуло мне в рот! — оправдывался Рюсей, быстро проглатывая очередной кусок. — Оно скучало! —Ты съешь столько, что тебе будет плохо, — говорил Саэ, подходя и забирая тарелку, несмотря на немые протестующие взгляды. —А ты тогда поцелуй меня, чтобы сладость разделилась пополам, — тут же парировал Рюсей, ловя его за руку и притягивая к себе. И часто Саэ, качая головой, но не в силах устоять перед этим смесью наглости и мольбы, выполнял это «лекарственное предписание», чувствуя на своих губах привкус меда и беззаботного счастья. Он все еще ворчал. Все еще пытался контролировать его порывы. Но в глубине души Саэ понимал: эта навязчивая забота, эти вечные объятия и даже эта бесконечная борьба с сахаром — были просто другой формой любви. Беспокойной, живой, иногда утомительной, но настоящей. И в его некогда холодном и тихом мире для нее наконец-то нашлось место. ───────────────────────── Наступило лето. Воздух в покоях стал густым и теплым, наполненным ароматом цветущего лотоса из садовых прудов и сладковатым запахом спелых персиков, которые Рюсей теперь ел дозированно, но с наслаждением. Он и правда сократил сладкое сам, обнаружив, что избыток портит сон и притупляет вкус к действительно важным вещам — например, к вечернему чаю с Саэ. Теперь его энергия находила выход в других занятиях: он углубился в изучение истории Ваги-дэн, начал брать уроки каллиграфии, к ужасу учителей, смешивая традиционные стили со своими собственными завитушками и даже помогал реорганизовать архив дворцовой библиотеки, наведя там невиданный доселе порядок. Вечера, однако, оставались неприкосновенными. Их время. Стопки документов, тихий скрип перьев, а затем — неизбежный момент, когда Рюсей откладывал свои бумаги и пристраивался рядом, обвивая Саэ рукой. И Итоши позволял. Более того — он начал ждать этого. Он понял это как-то раз, заметив, что смотрит не на отчет о сборе налогов, а на золотистый свет заходящего солнца в волосах Рюсея, склонившегося над своим свитком. И в груди что-то сжалось тепло и остро. Не раздражение. Не беспокойство. А что-то более глубокое и безвозвратное. Он влюбился. В этого навязчивого, жизнерадостного, невероятно храброго и умного человека, который ворвался в его жизнь и перестроил ее под себя. Это осознание не было ошеломляющим. Оно пришло тихо, как само собой разумеющееся, как смена сезонов. И с ним пришла другая потребность — отвечать. Не просто терпеть или позволять, а отвечать. Первыми стали ночные поцелуи. Раньше он лишь принимал ласки Рюсея, иногда отвечая сдержанно. Теперь, когда в темноте губы Рюсея находили его, Саэ целовал его в ответ — томно, медленно, с новой, исследующей нежностью, от которой у Рюсея перехватывало дыхание. А потом он стал флиртовать в ответ. Рюсей, конечно, не унимался. Он мог, проходя мимо, украдкой провести пальцем по обнаженной шее Саэ из-под высокой прически. — Здесь, кажется, не хватает украшения, — говорил он с притворной задумчивостью. — Моих губ, например. И Саэ, не отрываясь от письма, спокойно отвечал: — Твои губы слишком заняты болтовней, чтобы быть украшением. И видел, как у Рюсея розовеют щеки, а в глазах вспыхивает удивление и восторг. Но кульминация наступила в один душный летний вечер. Они сидели в беседке у пруда, документы были отложены, пили охлажденный чай. Рюсей, разгоряченный, расстегнул верх своего легкого кимоно, обмахиваясь веером. — Жара сегодня просто убийственная, — вздохнул он, томно обводя взглядом Саэ. — Прямо как твой взгляд, когда ты злишься. Такой же жгучий. Саэ медленно поставил свою чашу. Поднял на него глаза. И сделал то, чего Рюсей от него никак не ожидал. Он пристально, с ног до головы, оглядел его полуобнаженную грудь, задержав взгляд на линии ключиц и каплях пота на коже. Потом медленно, томно облизнул губу. — Жара, — произнес Саэ своим низким, бархатным голосом, в котором вдруг зазвучала опасная, манящая нота, — действительно невыносима. Особенно когда источник тепла сидит так близко и… настолько открыт для обозрения. Он сделал небольшую паузу, наблюдая, как глаза Рюсея становятся все шире, а по его шее и лицу разливается густой, алый румянец. — Может, — продолжил Саэ, наклоняясь чуть ближе, так что их колени почти соприкоснулись, — стоит найти способ… охладиться? Или, наоборот, позволить жаре достичь своей кульминации? Рюсей замер. Его веер выпал из ослабевших пальцев. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но выдал лишь бессвязный звук. Он покраснел так, что, казалось, вот-вот задымится. Он был полностью обезоружен, сражен наповал собственным же оружием, которое Саэ взял и использовал с убийственной, невозмутимой точностью. Саэ откинулся назад, на его губах играла едва уловимая, но безошибочно довольная улыбка. Он поднял свою чашу и сделал глоток, не сводя глаз с обалдевшего, пунцового Рюсея. — Чай, кстати, начинает греться, — невозмутимо добавил он. — Может, все-таки допьешь? Рюсей лишь беззвучно кивнул, все еще не в состоянии вымолвить ни слова, но в его розовых глазах горел такой восторг и обожание, что даже Саэ почувствовал, как уши у него сами начинают предательски теплеть. Игра была опасной. И безумно приятной. И он только начал учиться ее правилам. ───────────────────────── День выдался таким знойным, что даже тени казались жидкими и бесполезными. Воздух во дворце стоял неподвижный и тяжелый. Саэ, обычно не склонный к спонтанным решениям, внезапно отложил все дела. — Поедем к озеру, — сказал он просто, и в его голосе звучала не просьба, а обещание прохлады. Озеро в глубине императорского леса было легендарным своим холодом даже в самый разгар лета. Под сенью древних кедров вода в нем оставалась кристально чистой и ледяной. Они поехали вдвоем, но в сопровождении отряда стражников, которые по приказу Саэ остались на почтительном расстоянии, образовав невидимое кольцо безопасности среди деревьев. Оставшись одни у кромки воды, которая искрилась под редкими лучами солнца, пробивавшимися сквозь листву, они сбросили с себя дорожные одежды, оставаясь лишь в легких, тонких штанах для плавания. Рюсей, чья кожа уже покрылась легким блеском пота, тут же воспрял духом. Он окинул взглядом Саэ, стоявшего по колено в воде и проверявшего температуру пальцами ног. — Знаешь, — начал он, его голос прозвучал игриво в лесной тишине, — я всегда подозревал, что под всеми этими слоями шелка и власти скрывается нечто… впечатляющее. Но реальность превосходит все ожидания. Твои плечи… будто выточены тем самым холодным мрамором, из которого сделаны твои законы. Только куда приятнее на вид. Саэ не ответил, продолжая смотреть на воду, но кончики его ушей, обычно скрытые темно-красными прядями, стали заметно розоветь. Рюсей, ободренный, сделал еще шаг в воду, приближаясь. — А линия спины… просто шедевр. Прямо просится, чтобы по ней… Он не договорил. Потому что в этот момент Саэ наконец повернулся к нему. И Рюсей увидел, что его взгляд прикован не к его лицу, а к бледному, длинному шраму, пересекавшему бок и живот Рюсея. Вспышка румянца на щеках Саэ угасла, словно ее смыло той самой ледяной водой. Его лицо стало сосредоточенным, а в бирюзовых глазах, обычно таких расчетливых, мелькнуло что-то темное и болезненное — немое эхо того дня, страха, крови и тишины, длившейся месяц. Флирт застрял у Рюсея в горле. Он видел, как сжимаются челюсти Саэ, как его пальцы непроизвольно сжимаются в кулаки. Не раздумывая, Рюсей быстро закрыл оставшееся между ними расстояние. Холодная вода обжигающе хлынула ему на грудь, но он не обратил на это внимания. Он подошел вплотную и положил руку на холодную, напряженную кожу плеча Саэ. — Эй, — сказал он тихо, уже без тени насмешки. — Все в порядке. Смотри. Он взял руку Саэ и прижал ее ладонью к своему шраму. Кожа там была гладкой и прохладной, шрам — всего лишь рельефным воспоминанием. — Видишь? Просто шрам. Он зажил. Я живой. Я здесь. Благодаря тебе. Саэ вздрогнул от прикосновения. Его пальцы сначала оставались неподвижными, а затем, очень медленно, начали скользить по линии шрама, как бы заново убеждаясь в его целостности, в том, что под ним бьется сердце. Он поднял глаза на Рюсея. И на его губах, сначала неуверенно, а потом все яснее, проступила улыбка. Не та редкая, сдержанная ухмылка, а настоящая, теплая, смывающая последние тени с его лица. — Придурок, — прошептал он, но в этом слове теперь звучала только нежность. Рюсей ответил ему сияющей улыбкой. И тогда, не говоря больше ни слова, он наклонился и поцеловал его. Это был не стремительный, игривый поцелуй, а медленный, глубокий, полный тихого понимания и обещания. Поцелуй, в котором было прощение за прошлый страх и клятва будущего. Холод воды, тепло их тел, шепот листьев над головой — все смешалось в этом мгновении у лесного озера, где наконец растаял последний осколок льда в сердце Итоши Саэ. Их губы разомкнулись, оставив между ними лишь теплый, влажный воздух и стук двух сердец, слившийся в один трепещущий ритм. Рюсей не отстранился далеко. Он прижался лбом ко лбу Саэ, его пальцы запутались в темно-красных, мокрых от испарины прядях. — Вот так-то лучше, — прошептал он, и на его губах играла та самая, знакомая до боли ухмылка. — Ты что, собрался весь день стоять тут и… Он не договорил. Вместо этого, ловко подставив ногу, он с неожиданной силой толкнул Саэ назад, прямо в глубь озера. Итоши Саэ, стратег и наследник империи, исчез под водой с легким всплеском, больше похожим на удивленное «бульк», чем на достойный правителя звук. Он вынырнул мгновение спустя, отряхиваясь, как разгневанная кошка, с лица его стекали струйки, а в глазах вспыхнули искры настоящего, живого возмущения. — Рюсей! — его голос прогремел, нарушая лесную идиллию. Но Шидо уже заливался беззаботным, громким смехом, который эхом отозвался между деревьев. Смех был настолько искренним и заразительным, что даже у Саэ на мгновение дрогнули углы губ. Но лишь на мгновение. В следующую секунду он зачерпнул пригоршню ледяной воды и с силой обрушил ее на смеющегося Рюсея. Тот ахнул, смех сменился игривым возгласом, и вмиг началась настоящая водная битва. Они плескались, обливали друг друга, пытались утянуть на глубину, и Рюсей все это время не умолкал: — Вот это другое дело! Мне это нравится больше! — Ты невыносим! — ворчал Саэ, пытаясь увернуться от очередного водяного залпа, но в его ворчании уже не было прежней злости. — Я передумал, лучше бы ты оставался бледным и привязанным к постели! — О, жестоко! — Рюсей сделал вид, что ранен в самое сердце, и поплыл к берегу, бросая через плечо: — Но ты все равно меня любишь, я знаю! Я это вижу по тому, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу! Наконец, уставшие, мокрые и безусловно счастливые, они вышли на берег. Вода стекала с них, рисуя темные узоры на теплых камнях. Солнце, пробивавшееся сквозь листву, ласкало их кожу. Рюсей отжимал свои светлые волосы, все еще ухмыляясь. И тут Саэ, молча подойдя вплотную, нарушил все неписаные правила их флирта. Он наклонился так, что его губы почти коснулись мокрого уха Рюсея, и его голос, тихий, низкий и намеренно томный, прозвучал так, что по спине у Шидо пробежали мурашки: — Может, стоит проверить, насколько хорошо я могу видеть тебя... когда ты не видишь? Или, может, даже когда видишь... но уже не в состоянии что-либо сообразить? Он отстранился, чтобы посмотреть на эффект. И эффект был ошеломляющим. Весь румянец, что сбежал с лица Рюсея в ледяной воде, вернулся обратно мгновенным, густым приливом. Он покраснел от кончиков ушей до линии ключиц. Его розовые глаза округлились, губы приоткрылись в немом «О». Он замер на месте, полностью обездвиженный, с мокрой тканью штанов в бессильно опущенных руках. Саэ стоял перед ним, вода капала с его ресниц, но на его лице сияла та самая, редкая и абсолютно победоносная улыбка. Он снова взял верх. Он снова поймал этого урагана в свою ловушку одним лишь предложением, одним лишь взглядом. И это осознание было слаще любого триумфа на поле боя или в совете. — Замолчи, — наконец выдавил из себя Рюсей хриплым шепотом, все еще не в силах прийти в себя. — Просто... замолчи и подойди сюда. И Саэ, все еще улыбаясь, подошел. Потому что иногда проигрыш в этой игре был самой большой победой. Рюсей не стал отвечать словами. Он просто сделал шаг вперед, и его тень накрыла Саэ, подчеркивая разницу в их сложении — Рюсей, окрепший за месяцы тренировок, был теперь шире в плечах и выше на полголовы. Он неловко, почти по-детски, наклонился и уткнулся лицом в мокрую, прохладную кожу груди Саэ. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало холодные капли воды. Сильные руки обвили талию Саэ, прижимая его к себе с такой силой, будто Рюсей боялся, что его унесет ветром. Саэ замер на мгновение, затем его собственные руки медленно поднялись и легли на напряженную спину Рюсея, чувствуя, как под его ладонями бегут мускулы и стучит бешено взволнованное сердце. — Ты слишком горячий, — пробормотал Саэ в его светлые волосы, и его голос прозвучал приглушенно. — И мокрый. Отпусти, мне жарко. Но вместо того чтобы ослабить хватку, Рюсей засмеялся — низко, глухо, прямо у него на груди. Вибрация этого смеха отозвалась в самом сердце Саэ. — Горячий? — прошептал Рюсей, и его губы скользнули по прохладной коже, оставляя за собой горячий след. — О, Саэ-чан, это только начало. Ты еще не представляешь, насколько я могу быть… горячим. Особенно когда ты смотришь на меня так, будто я твой единственный клочок земли в океане скучных документов. И говоришь такие вещи, что у меня в голове плавится весь сахар, который я сегодня не съел. Он оторвался настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и его собственный взгляд горел золотым огнем, в котором смешались вызов, нежность и откровенное желание. — Я же не просто так температуру повышаю, — продолжил он, его голос стал томным и нарочито невинным, но каждое слово било точно в цель. — Это намек. Сильный, очевидный намек. На то, что ледяная вода — это хорошо, но есть способы… согреться куда приятнее. И я готов продемонстрировать. Если, конечно, мой стратег-супруг сможет наконец-то отвлечься от своих планов укрепления границ и обратить внимание на куда более насущную… дипломатическую миссию прямо здесь. Саэ слушал, и по мере того как Рюсей говорил, медленная, предательская волна тепла начала подниматься от шеи к щекам. Он пытался сохранить маску невозмутимости, но чувствовал, как горит лицо, как учащается пульс под пристальным, пламенным взглядом Рюсея. Его собственные уши, он знал, уже наверняка стали цвета заката. — Ты… несусветный наглец, — выдавил он, но в его голосе не было ни капли гнева. Было лишь смущение и та самая, непереносимая слабость, которую мог вызывать только Рюсей. — Твой наглец, — мгновенно парировал Рюсей, и его улыбка стала мягче, но не менее вызывающей. — И я не отступлю, пока ты не признаешь, что тоже немного… перегрелся. И он снова притянул его к себе, уже не пряча лица, а глядя прямо в покрасневшие, смущенные, но больше не отводящие взгляд бирюзовые глаза Саэ. Воздух между ними снова накалился, на этот раз не от летнего зноя, а от чего-то гораздо более интенсивного и личного. И Саэ, проигрывая битву за самообладание, уже не хотел его сохранять. Прижатые друг к другу тела, мокрые и горячие, уже не оставляли места для игр. Рюсей скользнул ладонью вниз по спине Саэ, чувствуя под пальцами каждый позвонок, каждую напряженную мышцу. Его движение было властным, однозначным. Он наклонился к самому уху Саэ, и его шепот, хриплый от желания, прорезал шелест листьев и плеск воды: — Я хочу тебя. Сейчас. Здесь. На этом проклятом камне, на траве, неважно. Хочу задрать тебе эту мокрую тряпку и трахнуть так, чтобы ты забыл, как тебя зовут. Забыл про все свои империи и границы. Он не просто говорил. Он прижался к Саэ всем телом, жестко, недвусмысленно, чтобы тот на своей шкуре почувствовал всю силу и готовность его желания. Напряженная, горячая выпуклость в мокрых штанах Рюсея вдавилась в бедро Саэ, посылая волну огня прямо в живот. Саэ вздрогнул. Это было не просто возбуждение. Это была лавина, сметающая все преграды — разум, осторожность, условности. Его собственное тело отозвалось мгновенно и яростно. Волна жара накатила снизу, вытеснив смущение, оставив только острый, животный голод. Осознание того, чего хочет Рюсей, и того, что он сам этого хочет не меньше, ударило по нему с силой физического удара. Он больше не думал. Он схватил Рюсея за затылок и вцепился в его губы в поцелуе, который не имел ничего общего с их предыдущими нежностями. Это было грубо, жадно, с причмокиванием и скрежетом зубов. В нем была вся накопившаяся за месяцы тоска, страх, ярость и облегчение. Он отдавал ответ на вызов, и этот ответ был немедленным и тотальным. Руки Рюсея моментально ответили, срывая с Саэ остатки мокрой ткани на поясе, его пальцы впились в ягодицы, прижимая его еще ближе к своему взбудораженному телу. Поцелуй стал битвой за воздух, за доминирование, за право быть ближе. Никто из них не хотел уступать. Камень под ногами был холодным, но их кожи пылали. — Давай же, — вырвалось у Саэ сквозь поцелуй, его голос был хриплым и чужим даже для него самого. — Только попробуй остановиться сейчас. Это было все, что нужно было услышать Рюсею. Его розовые глаза вспыхнули триумфом и темной, всепоглощающей страстью. Империя могла подождать. Дипломатия была не нужна. В этот момент существовали только они, жаркое лето и древний лес, хранивший их первый, яростный и совершенно неподобающий для наследников престола союз. Они почти рухнули на заранее разложенное ими на берегу плотное покрывало. Ткань впитала влагу с их тел, но им было не до этого. Рюсей не терял ни секунды. Его губы оторвались от рта Саэ и обрушились на его шею, ключицы, скользнули вниз по мокрой груди. Каждый поцелуй был жадным, влажным, оставляющим след. Он покусывал и ласкал кожу, пока его большие, сильные руки скользили по бокам Саэ, поглаживая его бедра, раздвигая их, открывая доступ к тому, что было скрыто. Саэ откинул голову назад, его темно-красные волосы рассыпались по темной ткани. Его глаза были закрыты, длинные ресницы отбрасывали тени на щеки. Губы слегка приоткрылись, и из них вырвался тихий, прерывистый вздох, когда зубы Рюсея коснулись чувствительного соска. Он не мог сдержать легкую дрожь, пробегавшую по его телу. — Рюсей… — его голос прозвучал хрипло, больше как стон, чем как имя. Рюсей поднял на него взгляд, его глаза пылали. Он медленно, но уверенно приподнял бедра Саэ, подложив под них свои бёдра, чтобы придать ему нужный угол. Потом, не сводя с него глаз, он снова лег между его ног, их тела прижимались друг к другу по всей длине, кожа к коже, жар к жару. Он наклонился и снова поцеловал его. На этот раз поцелуй был глубже, медленнее, но не менее страстным. И в этот самый момент, когда язык Рюсея властно исследовал его рот, а его собственное возбуждение тесно и неумолимо прижалось к возбуждению Рюсея, Саэ не выдержал. Из глубины его груди вырвался низкий, сдавленный стон. Негромкий, но такой искренний и неприкрытый, что даже сам Саэ слегка вздрогнул от собственного голоса. Он никогда не издавал таких звуков. Никогда не позволял себе. Рюсей замер на мгновение, оторвавшись от его губ. В его глазах вспыхнуло дикое, торжествующее обожание. Он видел это — эту первую трещину в совершенном самообладании Итоши Саэ. И это было для него ценнее любых слов. — Вот так, — прошептал он губами, еще влажными от поцелуя, касаясь ими уголка рта Саэ. — Вот так, мой император. Только для меня. И он продолжил, уже зная, что заставит того застонать снова и снова, пока от былого хладнокровия не останется и следа. Дыхание Саэ сбилось, превратившись в серию коротких, горячих выдохов. Когда пальцы Рюсея обхватили его напряженный член, скользнув вниз по всей длине, а затем вверх, к чувствительной головке, его бедра непроизвольно дернулись вперед. Спина выгнулась дугой, отрывая лопатки от покрывала. Еще один стон, более глубокий и вибрирующий, сорвался с его губ. — Да… — вырвалось у него почти беззвучно, прежде чем он смог остановить себя. Рюсей, однако, нахмурился, замедляя движения. Его большой палец легонько провел по проступившей капле влаги на кончике. — Не сдерживайся, — прошептал он, его голос был грубым от желания. — Я хочу слышать тебя. Весь лес должен знать, как я тебя довожу до предела. Саэ открыл глаза. Они были темными, мутными от наслаждения, но в них вспыхнула знакомая искра — смущение, смешанное со строгостью. Он сжал зубы и покачал головой, пытаясь собрать рассыпающиеся осколки контроля. — Нет… дурак… стража… могут услышать… — он выдавил слова между прерывистыми вдохами, его пальцы впились в ткань покрывала. Рюсей лишь усмехнулся, безжалостный и восхищенный этой попыткой. Он не стал спорить. Вместо этого его рука сжала член Саэ чуть сильнее, не больно, но достаточно резко и властно, чтобы перехватить дыхание. Эффект был мгновенным и оглушительным. Резкий, высокий всхлип вырвался из горла Саэ, прежде чем он смог его подавить, а за ним — громкий, чистый стон, полный неожиданного и непереносимого удовольствия. Звук, откровенный и постыдный, разнесся под сводами деревьев. Саэ замер, ужаснувшись самому себе. Его рука мгновенно взлетела ко рту, чтобы заглушить любые другие звуки. Его лицо, и так раскрасневшееся, залилось таким густым румянцем, что казалось, будто он вот-вот загорится. Он смотрел на Рюсея широко раскрытыми, полными шока и немого укора глазами. Рюсей же смотрел на него, затаив дыхание. Его собственное желание пылало, но в этот миг его переполняло нечто иное — дикое, первобытное торжество. Он видел это. Он заставил невозмутимого, бесстрастного Итоши Саэ потерять контроль и издать звук, полный чистой, животной страсти. — Вот, — прошептал он, наклоняясь так близко, что их губы почти соприкоснулись, а его рука снова начала медленно двигаться, выжимая новые, сдавленные звуки из-за ладони Саэ. — Вот он. Мой настоящий муж. Не наследник, не стратег. Просто мужчина. Мой. И пусть вся стража слышит. Пусть вся империя знает. Даже сквозь туман наслаждения Саэ почувствовал, как изменилось прикосновение. Жаркая, влажная ладонь на его члене ненадолго отпустила его, чтобы скользнуть ниже, к напряженным мышцам между его ягодиц. Его собственное тело было достаточно влажным от воды и возбуждения, но Рюсей все равно осторожно плюнул на пальцы, прежде чем легким, настойчивым давлением коснуться самого запретного входа. Саэ вздрогнул всем телом, его спина снова выгнулась, но на этот раз от внезапного, непривычного вторжения. Резкий, обрывающийся всхлип вырвался у него, когда кончик пальца Рюсея преодолел первое сопротивление. Боль была острой, колющей, неприятно чуждой. Его пальцы вцепились в покрывало, ногти побелели. — Стой… — выдавил он сквозь сжатые зубы, его лицо исказила гримаса. Рюсей замер. Не убирая палец полностью, но и не двигаясь глубже. Он пригнулся к его лицу, целуя сжатые веки, шепча прямо в губы: — Дыши, Саэ. Просто дыши. Расслабься. Я не причиню тебе вреда. Никогда. Его голос, обычно такой легкомысленный, был низким и на удивление твердым, полным обещания. Его другая рука вернулась к возбужденному члену Саэ, но теперь ее движения были нежными, почти успокаивающими, скорее поощряя поток удовольствия, чем нагнетая его. Саэ заставил себя сделать глубокий, дрожащий вдох. Он сосредоточился на дыхании, на тепле руки Рюсея на его члене, на его поцелуях. Постепенно острая боль начала отступать, сменяясь странным чувством распирания. Мышцы вокруг пальца Рюсея неохотно, но поддались, расслабившись. Рюсей почувствовал это изменение. Он медленно, с бесконечным терпением, начал двигать пальцем — неглубоко, почти неуловимо, исследуя, прислушиваясь к каждому вздоху, к каждой микроскопической перемене в теле под ним. Его рука на бедре Саэ крепко поддерживала его, большие пальцы нежно гладили внутреннюю поверхность бедер, успокаивая и одновременно еще больше раскрывая. — Вот так… — прошептал Рюсей, и в его голосе прозвучало одобрение. Он добавил немного слюны, а затем осторожно, но настойчиво ввел второй палец рядом с первым. На этот раз сопротивления было меньше. Боль сменилась более глубоким, почти неприличным чувством наполненности. И тогда, двигая пальцами, Рюсей изменил угол. Он искал, нащупывая что-то внутри, и в тот момент, когда подушечки его пальцев нашли маленькую, скрытую выпуклость и мягко надавили на нее — Все тело Саэ напряглось, как тетива лука. Из его горла вырвался не крик и не стон, а что-то среднее — заглушенный, хриплый звук чистейшего, неожиданного удовольствия, которое ударило по нему, как молния. Его глаза широко раскрылись, уставившись в небо сквозь листву, полное немого изумления. Казалось, будто ток пробежал от самой глубины его тела прямо к кончикам пальцев. Рюсей ухмыльнулся, торжествующий и восхищенный. Он нашел то, что искал. — Вот она, — пробормотал он, снова нажимая на ту же точку, уже целенаправленно, наблюдая, как тело Саэ снова судорожно дергается, а его член пульсирует у него в ладони. — Сокровище. Спрятано так глубоко… и все это мое. Тело Саэ больше не сопротивлялось. Оно раскрывалось, подчиняясь настойчивым, влажным толчкам пальцев Рюсея. Острых вспышек боли почти не осталось, их вытеснило глубокое, почти головокружительное чувство наполненности и растущее внутреннее давление. Когда Рюсей осторожно ввел третий палец, растягивая и готовя его, Саэ издал долгий, дрожащий выдох. Его дыхание стало прерывистым, горячим шепотом в такт движениям. Его руки, до этого вцепившиеся в покрывало, поднялись и впились в мускулистые плечи Рюсея, а затем скользнули по его спине. Ногти, обычно такие ухоженные, впились в кожу, оставляя красные полосы — немые свидетельства переполнявшего его ощущения. — Рю…сей… — его голос был хриплым, почти неразборчивым. Он притянул мужа ближе, губы коснулись его вспотевшей шеи, а затем нашли ухо. — Еще… растяни меня… как следует… Шепот, жаркий и влажный, ударил по сознанию Рюсея сильнее любого крика. Его собственное тело ответило яростной пульсацией. Он прибавил темп, движения пальцев стали увереннее, шире, глубже, растягивая тугую мышечную ткань, готовя ее к чему-то гораздо большему. Он искал ту точку снова и снова, нажимая на нее всякий раз, когда пальцы уходили на достаточную глубину. Каждое такое попадание заставляло Саэ вздрагивать и издавать короткий, сдавленный стон. Но теперь в этих стонах не было попытки сдержаться. Они были наполнены хриплым удовольствием и какой-то темной, новой нотой — требованием. — Ты так туго входишь… — прошептал Саэ прямо в его ухо, и его язык облизнул мочку. — Наполняешь до предела… Готовишь меня для себя… как будто я твоя собственность… – из груди вышел томный смех, вибрируя у уха Рюсей застонал сам, его лоб упал на плечо Саэ. Эти слова, эта покорность, смешанная с вызовом, сводили его с ума. Его пальцы двигались быстрее, растягивая, готовя, а свободная рука сжимала бедро Саэ так, что, наверное, останутся синяки. — И ты делаешь это так хорошо… — продолжил Саэ, его губы скользнули по скуле Рюсея. — Раскрываешь меня… заставляешь хотеть чтобы ты вошел… полностью… Последние слова были произнесены настолько низко и похабно, что Рюсей выдохнул резко, как от удара. Он оторвался, чтобы посмотреть в его лицо. Саэ смотрел на него снизу вверх — его глаза были темными, расплавленными, губы опухшими от поцелуев и собственных слов. На его лице не было и тени смущения, только непереносимое желание и абсолютное доверие. — Придурок… — прохрипел Рюсей, и его голос сломался. — Заткнись или я… я не выдержу… Но Саэ лишь слабо улыбнулся, выгибаясь под ним, и прошептал последнее, самое сокрушительное: — Тогда не сдерживайся… Возьми свою собственность… Мой дорогой муж… Этого было достаточно. Рюсей вынул пальцы, и тело Саэ сжалось на мгновение от пустоты, прежде чем его бедра были приподняты еще выше, и он почувствовал прижатый к своему растянутому, готовому входу горячую, твердую, невероятно большую головку того, что должно было заполнить его теперь полностью. Напряжение между ними достигло пика, витающее в воздухе густым, почти осязаемым предвкушением. Рюсей, дрожа от сдерживаемой силы, прижал раскаленный, влажный кончик своего члена к растянутому, влажному входу Саэ. Он встретил сопротивление — последний барьер, уже не мышечный, а чисто психологический, предел доверия и отдачи. — Дыши, — снова прошептал Рюсей, его голос был хриплым от напряжения. — Я с тобой. Саэ закрыл глаза, глубоко вдохнул и на выдохе расслабил те самые мышцы, что сжимались в ожидании. И Рюсей вошел. Медленно, неумолимо, миллиметр за миллиметром, проталкивая туго сжимающуюся плоть. Головка прошла — это было резкое, жгучее чувство растяжения, от которого у Саэ перехватило дыхание. Он впился ногтями в спину Рюсея, издав короткий, хриплый звук. Но он не оттолкнул его. Наоборот, его ноги обвились вокруг бедер парня, притягивая его глубже. И Рюсей поддался. Он двинулся дальше, заполняя его полностью, пока их тела не сошлись вплотную, без единой щели. В этот момент, когда он был поглощен им до самого основания, а Саэ ощутил невыносимую, всепоглощающую полноту внутри, они оба замерли. Рюсей лежал, прижавшись лбом к плечу Саэ, его дыхание было тяжелым и прерывистым. Его тело дрожало от усилия не двигаться, дать Саэ привыкнуть к этому новому, огненному вторжению. Он чувствовал каждое трепетание мышц вокруг себя, каждый вздох, каждое биение сердца под своей грудью. Саэ лежал под ним, его сознание было затуманено шквалом ощущений. Боль, острая и жгучая, постепенно отступала, превращаясь в глубокое, плотное чувство наполненности, которое, казалось, достигало самой его сути. Он открыл глаза и увидел над собой лицо Рюсея — сконцентрированное, любящее, полное такого обожания и заботы, что у него сжалось сердце. — Двигайся… — прошептал Саэ, его голос был чужим, низким и хриплым. И Рюсей повиновался. Он отодвинулся — медленно, почти мучительно медленно, заставляя кожу тереться о кожу, а внутренности Саэ с неохотой отпускать его. А затем так же медленно вошел обратно, глубже, сильнее, точнее. Трение было нестерпимым. Болезненным и блаженным одновременно. Каждый толчок задевал ту самую точку, посылая по телу Саэ волны жгучего удовольствия, от которых его член, зажатый между их животами, пульсировал и подрагивал. Он не мог сдержать тихие, прерывистые стоны, вырывавшиеся с каждым движением Рюсея. Он обнял его крепче, прижимая к себе, как будто боялся, что всё это исчезнет. Его лицо утонуло в шее Рюсея, он вдыхал его запах — пот, лес, себя. Рюсей же, двигаясь в своем медленном, неспешном ритме, наслаждался каждым мгновением. Каждым стоном, каждой гримасой удовольствия на лице Саэ, каждым сжатием его внутренностей вокруг себя. Он пил его, как дорогое вино, растягивая этот миг, зная, что впервые в жизни он не торопится, потому что его мир теперь здесь, в его объятиях, под ним, отдающийся ему со стоном и полным доверием. Нетерпение, как живое существо, нарастало между ними, подгоняемое жаром кожи, хриплым дыханием и бешеным стуком сердец. Медленный, размеренный ритм Рюсея уже не мог удовлетворить разгоревшийся внутри них обоих огонь. Рюсей первым не выдержал. Его терпение, и без того висящее на волоске, лопнуло. Его бедра напряглись, и следующий толчок стал глубже, резче. А за ним — еще, и еще. Медленные, исследующие движения превратились в яростные, властные толчки, вгоняющие его в Саэ с силой, от которой тот отрывался от покрывала. — Да… вот так… — вырвалось у Рюсея сквозь стиснутые зубы, его голос был хриплым от наслаждения и усилия. Для Саэ мир сузился до точки — до этого всепоглощающего трения внутри, до жгучего удовольствия, которое выжигало из него все мысли, оставляя только чистую, животную чувственность. Контроль, его верный спутник на протяжении всей жизни, испарился без следа. Он больше не сдерживал стоны. Они вырывались из его горла громкими, хриплыми криками, смешиваясь с шумом воды и шелестом листьев. Каждый толчок Рюсея выбивал из него новый звук — то низкий стон, то резкий всхлип, то его собственное имя, выкрикнутое в беспамятстве. Его руки, уже оставившие красные полосы на спине Рюсея, впились в него с новой силой. Ногти царапали кожу, оставляя длинные, алые отметины — примитивные знаки одержимости, боли и абсолютной отдачи. Он обхватил Рюсея ногами, притягивая его к себе с каждой яростной подачей, отчаянно пытаясь принять его еще глубже, стать с ним одним целым. — Рюсей… Рюсей! — его голос сорвался на крик, когда особенно сильный толчок ударил точно по его простате, заставив все его тело затрепетать в преддверии неотвратимого финала. Слезы выступили на его глазах от переизбытка ощущений, смешавшись с потом на висках. Он был открыт, уязвим, полностью подвластен человеку над ним. И в этом не было страха. Было только освобождение. Яростное, всепоглощающее, долгожданное. Рюсей видел это — видел, как рушится последняя стена, как его холодный, расчетливый муж превращается в вопящее, царапающееся, неистовое существо чистой страсти. И это зрелище, этот дар полного доверия, подтолкнуло его к краю. Его движения стали еще более беспорядочными, животными, погоня за собственным наслаждением слилась с желанием довести Саэ до предела. Они уже не принадлежали себе. Они были одной пульсирующей массой желания, одним слитным стоном, одним последним, отчаянным рывком к вершине, которая уже нависала над ними, ослепительная и неумолимая. Бешеный ритм стал невыносимым, животным, лишенным всякой утонченности. Рюсей вгонял себя в Саэ с грубой, первобытной силой, каждый толчок загонял того глубже в ткань покрывала, выбивая из его груди все более громкие, разбитые стоны. Спина Саэ выгнулась в немом крике, его ногти оставили на плечах Рюсея новые, кровавые полосы. Внутри Саэ все сжалось, напряглось до предела, а затем взорвалось. Волна оргазма накрыла его с такой неистовой силой, что мир померк. Громкий, сдавленный крик вырвался из его горла, тело затряслось в конвульсиях, а из его члена, прижатого к животу Рюсея, хлынули горячие, липкие струи спермы, забрызгав их обоих. Вид и ощущение того, как Саэ теряет контроль полностью, стало последней каплей для Рюсея. Его собственное тело вздрогнуло в предоргазменной судороге. В последний момент, почти инстинктивно, он резко вытянулся из влажной, сжимающейся горячей плоти Саэ и, с хриплым, торжествующим рыком, обрушил на его живот и грудь поток своей спермы. Горячие, густые капли падали полосами на вздымающуюся грудную клетку Саэ, смешиваясь с его собственным семенем и потом. Он рухнул на него сверху, тяжелый и дрожащий, едва успев опереться на локти, чтобы не раздавить. Воздух наполнился их тяжелым, хриплым дыханием, запахом секса, леса и влажной земли. Саэ лежал под ним, глаза закрыты, ресницы мокрые от непрошеных слез, грудь быстро вздымалась. Его тело было покрыто липкой влагой. Он чувствовал пульсацию в самых потаенных уголках своего тела и странную, оглушающую пустоту, оставшуюся после ухода Рюсея. Шидо медленно, с трудом пришел в себя. Он опустил голову, прижавшись губами к ключице Саэ, и прошептал хрипло, с безграничной нежностью, пробивающейся сквозь усталость. — Вот теперь ты целиком мой… и я твой… до конца. Саэ не ответил. Он лишь слабо обнял его за шею, пальцы запутались в его мокрых от пота волосах, и это было красноречивее любых слов. В его мире, где всегда царили порядок и расчет, воцарился благословенный, липкий, совершенный хаос. И это был самый правильный хаос на свете. ─────────────────────── Спустя несколько долгих минут, когда дыхание немного успокоилось, а тело перестало дрожать, Рюсей осторожно откатился в сторону. Липкость между ними стала нестерпимой. Без слов, он встал, протянув руку Саэ. Тот, все еще лежа на спине с закрытыми глазами, после короткой паузы принял ее и позволил поднять себя на ноги. Они шатались, как пьяные, но не от вина, а от пережитого. Медленно, почти церемонно, они вошли в озеро. Ледяная вода обожгла горячую кожу, заставив обоих вздрогнуть. Они погрузились по грудь, смывая с себя следы страсти, пота и лесной пыли. Тишину нарушало лишь плескание воды. И тут, как по команде, к Саэ вернулось самообладание. Он стоял, вода стекала с его темных волос, а лицо приобрело знакомую строгую маску, хоть и с остатками румянца на скулах. — Больше никогда, — заявил он голосом, который старался звучать властно, но слегка срывался на хрипоту. — Это было… неподобающе. Безрассудно. В следующий раз все будет иначе. Мы все обсудим. Установим правила. Рюсей, который только что выжимал воду из своих светлых прядей, замер, а затем рассмеялся — чистым, беззаботным смехом, который разнесся над озером. — Правила? — переспросил он, подплывая ближе. — Какие правила, Саэ-чан? Правило номер один: не заставлять наследника империи кричать так, что с деревьев опадают листья? Или правило номер два: всегда иметь при себе масло для… э-э-э, дипломатических переговоров? — Рюсей! — Саэ попытался звучать грозно, но выдал лишь смущенно-раздраженный выдох. Он отплыл на шаг назад, когда Рюсей попытался его обнять. Рюсей не сдавался. Он плыл за ним, как навязчивая, но прекрасная рыба. — Ой, смотри-ка, — продолжал он, его глаза блестели озорно. — Кто-то обиделся. На то, что его хорошенько… ну, ты понял. Или, может, на то, что сам не сдержался и повелся, как последний распоследний? А ведь я всего лишь хотел охладиться в озере, а тут такой соблазнительный стратег подвернулся… Саэ резко развернулся к нему, брызги полетели во все стороны. — Замолчи! — он почти прошипел, но в его глазах, несмотря на всю строгость, прыгали искорки. — Это ты… ты меня спровоцировал! Своими… своими дурацкими флиртами и… и всем остальным! — Моя вина, моя вина! — с пафосом воскликнул Рюсей, подплывая вплотную, уже не давая отступить. — Я ужасный муж. Совратил невинного правителя на берегу лесного озера. Придется мне теперь заботиться о тебе до конца дней, чтобы загладить вину. Это мой долг. И на этот раз, когда его руки обвили талию Саэ под водой, тот не оттолкнул его. Он лишь тяжело вздохнул, как человек, смирившийся с неизбежным, и позволил себя притянуть. Он повернулся лицом к Рюсею, и на его губах, вопреки всем ворчаниям, дрогнула тень улыбки. — Придурок, — прошептал он, беззлобно. — Всё ещё твой придурок, — так же тихо ответил Рюсей. И тогда Саэ наклонился и поцеловал его. Это был уже не тот яростный, голодный поцелуй, а медленный, нежный, полный усталого счастья, обещания и молчаливого согласия на все будущие «нарушения правил». Вода поддерживала их, солнце грело спины, а впереди был долгий путь назад во дворец, который они теперь делили не только как политические союзники, но и как любовники, нашедшие друг друга в самом неожиданном месте. Поцелуй был сладким и глубоким, но мысль, острая и холодная, как лезвие, пронзила внезапно сознание Саэ. Он буквально физически ощутил, как по его спине пробежали мурашки, не от желания, а от трезвого, отрезвляющего ужаса. Он резко, почти грубо, оторвался от губ Рюсея. В его темных глазах, еще секунду назад мягких, снова вспыхнул знакомый Рюсею ледяной, расчетливый огонь — огонь правителя, а не любовника. — Стража, — выдохнул он одним словом, и этого было достаточно. Он развернулся и быстро, решительными шагами пошел к берегу, вода хлюпала вокруг его бедер. Его поза была прямой, собранной, вся недавняя расслабленность и уязвимость сметены, как будто их и не было. — Они на расстоянии, но звук в лесу распространяется далеко, — продолжил он, уже выходя на берег и хватая свое кимоно. Его голос стал низким, деловым, лишенным эмоций. — Мы немедленно возвращаемся. Я должен лично просмотреть все донесения с границ, которые отложил. И провести совещание по логистике до конца недели. Возможно, стоит ускорить инспекцию северных рубежей. Он говорил быстро, отдавая самому себе приказы, строя планы, возводя привычные стены из долга и обязанностей. Это был его способ справиться со смущением, со стыдом, с осознанием того, что он, Итоши Саэ, возможно, только что кричал в голос, занимаясь сексом на берегу озера, пока его личная гвардия стояла в двухстах метрах. Рюсей наблюдал за ним, стоя по грудь в воде. Он видел, как напряглись плечи Саэ, как заострились черты лица. Но вместо того чтобы поддразнить его или попытаться вернуть обратно в воду, Рюсей лишь тихо усмехнулся про себя. Он понимал. Понимал эту мгновенную смену ролей, эту паническую попытку вернуть контроль над ситуацией, которая от него ускользнула. Без лишних слов, без привычных флирта и шуток, Рюсей вышел на берег следом. Он не стал пытаться обнять его или что-то сказать. Он просто начал собираться — стряхнул с себя воду, натянул штаны, принялся выжимать свои светлые волосы. Его движения были спокойными, почти синхронными с движениями Саэ, но без той нервной резкости. Они одевались в тишине, нарушаемой лишь шелестом листвы и пением птиц. Воздух между ними изменился — он все еще был теплым от недавней близости, но теперь в нем висела неловкость и срочность отбытия. Когда последний пояс был завязан, Саэ уже сидел на своем коне, лицо было обращено к тропе, ведущей назад, во дворец. Он был снова тем самым наследником — неприступным, сосредоточенным. Рюсей вскочил на своего вороного коня и легонько тронул его боком, подъезжая вплотную к Саэ. Он не сказал ничего. Просто протянул руку и на долю секунды коснулся его пальцев, сжимавших поводья. Легкое, почти невесомое прикосновение. Саэ вздрогнул, но не отдернул руку. Он лишь кивнул, все еще не глядя на него, и пришпорил коня, устремляясь вперед по лесной тропе. Рюсей последовал за ним, и в уголке его губ играла та самая, знакомая ухмылка. Он знал, что стены вернулись на место. Но он также знал, что теперь в этих стенах была дверь. И ключ от нее лежал у него в кармане, еще влажный от озерной воды. Обратный путь был совершенно иным, чем утренняя поездка. Если тогда в воздухе висело легкое, игривое напряжение и ожидание прохлады, то теперь царила густая, почти осязаемая тишина, натянутая, как барабанная перепонка. Стража, выстроившаяся в две шеренги по краям тропы, когда они проезжали, хранила каменное, безупречное выражение лиц. Ни один воин не повернул головы, не встретился взглядом ни с одним из своих господ. Но Саэ чувствовал их взгляды на своей спине, как физическое прикосновение. Казалось, даже лошади ступали тише. Рюсей сидел в седле, выпрямившись в идеально прямой, почти неестественной позе, взгляд прикован к спине впереди едущего капитана стражи. Его лицо было маской ледяного спокойствия, но предательский, нежный румянец, никак не желавший сходить, полыхал на его скулах и самых кончиках ушей. Каждое воспоминание — о своих собственных криках, о липкости на коже, о безрассудной страсти — заставляло краску заливать его лицо с новой силой. Он ненавидел это. Ненавидел потерю контроля. Ненавидел то, как его тело предательски реагировало на воспоминания. И рядом, будто сама насмешка судьбы, ехал Рюсей. В отличие от Саэ, он не пытался изображать невозмутимость. Он сидел в седле расслабленно, почти развалившись, легкая, довольная улыбка не сходила с его губ. Его розовые глаза были прикованы к профилю Саэ, и он, казалось, наслаждался каждым мигом этого зрелища: как напрягается челюсть мужа, как он изо всех сил старается не смотреть в его сторону, как предательский румянец разгорается и угасает в такт, наверное, его мыслям. Рюсей даже не пытался скрыть свой интерес. Он просто смотрел. И его взгляд был таким же жарким и властным, как и несколько часов назад, только теперь он не касался кожи, а прожигал дыру в и без того хрупком самообладании Саэ. Саэ выдержал минут десять. Потом, не выдержав, он резко повернул голову, чтобы бросить на Рюсея убийственный взгляд. Но их взгляды встретились, и в глазах Рюсея он увидел не насмешку, а теплое, почти нежное торжество и бездонную нежность. Это было хуже любой насмешки. От этого взгляда у Саэ перехватило дыхание, а сердце странно екнуло. Он тут же отвел глаза, ощущая, как жар поднимается к его вискам. Он сжал поводья так, что шея коня дрогнула. — Прекрати, — прошипел он сквозь зубы, настолько тихо, что только Рюсей мог расслышать. — Что прекратить? — так же тихо, но с явной усмешкой в голосе, отозвался Рюсей. — Я просто наслаждаюсь видом. Мой муж после купания выглядит особенно… освеженным. И румяным. Очень мило. Саэ не ответил. Он лишь пришпорил коня, пытаясь оторваться, но Рюсей тут же подтянулся, оставаясь рядом. Они ехали так до самых ворот дворца — один, пылая смущением и подавленной яростью, другой — сияя тихим, безграничным счастьем и пониманием, что произошло нечто гораздо большее, чем просто секс на берегу. Произошел прорыв. И теперь им обоим предстояло жить в этом новом, хрупком и восхитительном мире, где наследник империи мог краснеть, а его назойливый муж — быть его тихим, непоколебимым якорем. ───────────────────────── Ворота дворца захлопнулись за ними, как крышка сундука, запирая лесные тайны снаружи. Но внутри Саэ буря только начиналась. Он почти бегом проследовал в свои покои, чтобы сменить одежду, и затем, не теряя ни секунды, устремился в кабинет. Ему нужно было погрузиться в цифры, в отчеты, в стратегии — во все, что могло выжечь из памяти жар кожи, хриплые стоны и липкий стыд. Но Рюсей стал его тенью. Неотступной, живой, дышащей тенью. Как только Саэ склонился над первой же пачкой документов, дверь бесшумно открылась. Рюсей вошел, не спрашивая разрешения, и устроился в своем привычном углу на подушках. Но сегодня он не брал бумаг. Он просто сидел и смотрел. Его взгляд был тяжелым, сладким, как мед, и таким же липким. Через пятнадцать минут Саэ почувствовал приближение. Рюсей встал, прошел мимо, будто случайно задев его плечом, и его губы, теплые и влажные, на долю секунды коснулись самого кончика уха Саэ. — Напоминаю, у тебя здесь, на шее, остался след, — прозвучал тихий, игривый шепот. — От моих зубов. Когда ты выгибался. Саэ вздрогнул, как от удара током. Чернильная клякса упала на чистый лист. Он не обернулся, только челюсти сжались до боли. Он продолжил писать, но буквы плясали перед глазами. Полчаса спустя Рюсей снова приблизился, на этот раз будто чтобы поправить штору. Его рука легла на плечо Саэ, большой палец провел по напряженной мышце. — Лесной воздух, кажется, пошел тебе на пользу, — прошептал он, его дыхание согрело щеку. — Хотя… ты и так был очень… горячим. Саэ резко дернул плечом, сбрасывая его руку. Его перо скрипело по бумаге, выписывая резолюцию с такой силой, что бумага едва не порвалась. — Отойди, — прорычал он сквозь зубы. Рюсей послушно отошел. Но не надолго. Он начал ходить по кабинету, его шаги были беззвучными, но Саэ чувствовал каждое его движение. Потом Рюсей остановился прямо за его спиной. Саэ чувствовал его тепло, его присутствие, как физическое давление. — Знаешь, а земля там, — начал Рюсей задумчиво, его голос был тихим, но каждое слово падало, как камень в тихий пруд, — был довольно… жестким. Но ты, кажется, даже не заметил. Ты был слишком занят… другими ощущениями. Это стало последней каплей и тишина в кабинете лопнула. Саэ с такой силой вскочил, что тяжелое кресло откатилось и грохнулось на пол. Он развернулся, и его лицо, наконец, было обращено к Рюсею. На нем не было ни капли прежнего смущения — только бешеная, сконцентрированная ярость. Глаза горели холодным пламенем. — ХВАТИТ! — его голос, обычно такой контролируемый, громыхнул, сотрясая воздух в кабинете. — Ты что, совсем обнаглел?! Твои дурацкие намеки, твои прикосновения, твое… твое вечное присутствие! Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? Он шагнул вперед, и Рюсей, к своему удивлению, невольно отступил на шаг под напором этой чистой, нефильтрованной ярости. — Да, случилось! Да, я потерял голову! На берегу озера, как последний неотесанный крестьянин! И да, моя стража, наверное, слышала! И теперь весь дворец, наверное, шепчется! — Саэ говорил, и его голос срывался, обнажая не только злость, но и запредельное унижение, страх позора, который он так тщательно подавлял. — И ты! Вместо того чтобы дать мне… дать мне прийти в себя! Собрать хоть какие-то остатки достоинства! Ты ходишь тут и напоминаешь! Ты наслаждаешься этим! Ты хочешь, чтобы я сгорел со стыда?! Он стоял, тяжело дыша, сжав кулаки. Вся его имперская выдержка, вся холодная рассудительность были сметены этой вспышкой. Перед Рюсеем был не наследник престола, а разъяренный, смущенный до глубины души молодой человек, которого вывели на чистую воду самым беспощадным образом. И впервые за все время Рюсей не знал, что сказать. Его легкомысленная улыбка исчезла, а в розовых глазах промелькнуло понимание и… раскаяние. Он зашел слишком далеко. Гулкая тишина повисла после взрыва Саэ. Рюсей стоял, оглушенный не столько громкостью, сколько открывшейся перед ним бездной боли и унижения в глазах мужа. Вся его бравада, все легкомысленные уловки рассыпались в прах. Он увидел не раздраженного правителя, а раненого зверя, загнанного в угол его же собственным, бездумным поведением. Сердце Рюсея сжалось от острого, незнакомого чувства — стыда. Не игривого смущения, а настоящего, гнетущего стыда за то, что он, желая продлить сладость момента, лишь вонзил соль в самую свежую рану. Он не стал оправдываться. Не стал шутить, чтобы снять напряжение. Он просто опустил голову, плечи его ссутулились, и он медленно, осторожно, как подходят к вспугнутой дичи, сделал шаг вперед. А затем — еще один. Саэ, увидев его движение, попытался отстраниться, отпрянуть назад, но его пятки уперлись в опрокинутое кресло. Он был в ловушке. Его грудь быстро вздымалась, в глазах все еще бушевала буря. Рюсей не стал настаивать на близости. Он просто опустился на колени прямо перед ним, на паркет, и обхватил его за бедра, прижавшись лицом к его животу. Его объятие было не жадным и требовательным, а смиренным, почти умоляющим. — Прости... Прости меня. Пожалуйста прости, — прошептал он, и его голос, всегда такой звонкий и уверенный, дрожал и звучал приглушенно. — Прости меня, Саэ. Я… я идиот. Настоящий, беспросветный идиот. Я не думал… я хотел только… чтобы ты помнил, что это было хорошо. Что это было важно. Для меня. Его руки сжимали ткань на спине Саэ, и Саэ чувствовал, как они дрожат. Эта дрожь, такая непривычная для всегда уверенного в себе Рюсея, пронзила его гнев, как ледяная игла. — Я не хотел тебя унизить, — продолжал шептать Рюсей, его слова были едва слышны. — Я испугался. Испугался, что ты… отстранишься. Вернешься в свое это безэмоциональное состояние. А я… я не хочу, чтобы ты прятался от меня. Даже если это стыд. Особенно если это стыд. Он поднял голову, и Саэ увидел его глаза — розовые, широко раскрытые, без тени насмешки. В них были растерянность, искренняя боль и страх. Страх его потерять. Тот же страх, что когда-то месяцами глодал самого Саэ. Ярость в груди Саэ, еще секунду назад такая всепоглощающая, начала давать трещины. Она отступала, обнажая под собой усталость, растерянность и ту самую, непонятную нежность, которая всегда возникала, когда Рюсей был уязвим. Саэ стоял неподвижно, его руки все еще были сжаты в кулаки по бокам. Он смотрел на светлую голову, прижавшуюся к нему, чувствовал эту дрожь. И что-то в нем сломалось окончательно. Он медленно, будто против своей воли, разжал пальцы. Одна его рука нерешительно поднялась, повисла в воздухе над головой Рюсея, а затем опустилась и легла на его волосы. Сначала просто касаясь, а потом начав медленно, тяжело гладить. — Дурак, — прошептал он, но в его голосе уже не было ярости. Была только бесконечная усталость и что-то бесконечно мягкое. — Встань. Не валяйся на полу. Рюсей вздрогнул от прикосновения. Он посмотрел на него снизу вверх, не веря. Но Саэ не отводил руку. И тогда Рюсей, все еще держась за него, поднялся на ноги. Он всегда был выше, но сейчас казался меньше, съежившимся. И тогда Саэ сделал то, чего не делал никогда по своей воле в моменты конфликта. Он обнял его. Не ответил на объятие, а именно обнял сам. Крепко, почти так же крепко, как тогда, в лесу, с чем-то другим — с прощением, с принятием, с молчаливым пониманием, что они оба в этой новой, хрупкой реальности идут наощупь, и будут совершать ошибки. И что это нормально. Он прижал Рюсея к себе, чувствуя, как тот замирает, а затем обвивает его руками с новой силой, уже не дрожащей, а цепкой и благодарной. Они стояли так посреди разгромленного кабинета, и в этом объятии таяли последние осколки гнева и стыда, уступая место чему-то более тихому и прочному — пониманию, что их связь может пережить не только опасность, но и их собственную, порой болезненную, глупость. Объятие длилось недолго, но в нем был целый мир — извинений, принятия и немого перемирия. Саэ первым ослабил хватку. Он отступил на шаг, но прежде чем полностью разорвать контакт, наклонился и быстро, почти нежно, коснулся губами щеки Рюсея, прямо под глазом, там, где еще недавно сияла озорная усмешка. Затем, не глядя на него, Саэ развернулся, поднял опрокинутое кресло и поставил его на место с тихим, но твердым стуком. Он сел, поправил разбросанные бумаги, взял перо. Его движения были методичными, точными, попыткой вернуть в кабинет хотя бы видимость прежнего порядка. А Рюсей не вернулся на свои подушки. Он медленно опустился на пол рядом с креслом Саэ, спиной к деревянному подлокотнику. Он подтянул колени к груди и положил на них голову, повернув лицо так, чтобы видеть профиль Саэ, склонившегося над документами. Он не пытался прикоснуться, не говорил ни слова. Он просто сидел и смотрел. Его взгляд был глубоким, наблюдательным и до странности спокойным. Он видел, как движется рука Саэ, как хмурятся его брови, как он иногда замирает, уставясь в одну точку, погруженный в мысли, далекие от цифр на бумаге. Так прошли часы. День клонился к вечеру, свет из окна становился золотистым и косым. Саэ работал, а Рюсей молчал.Эта тишина была не прежней, тягостной, а новой, почти звенящей от невысказанного и понятого без слов. Когда свечи были зажжены, а тени в кабинете стали длинными, Саэ наконец отложил перо. Он потянулся, чувствуя усталость в шее и плечах, и его взгляд упал на Рюсея. Тот все так же сидел на полу, поджав ноги, и все так же смотрел на него. В его глазах не было ни капли скуки или нетерпения, только тихое, безмолвное ожидание. Саэ вздохнул. Звук был усталым, но мягким. Он протянул руку и положил ладонь на светлые волосы Рюсея, погладил их — один раз, два, медленно и почти невесомо. — Ладно, — тихо сказал он. — Достаточно. Идем спать. Он наклонился и поцеловал его в макушку, там, где волосы были самыми мягкими. Рюсей закрыл глаза на мгновение, ощущая прикосновение губ и тепло ладони. Потом кивнул, не говоря ни слова, и поднялся, позволив Саэ взять его за руку и вывести из кабинета. Они шли по темным коридорам рука об руку. Они шли спать, переплетая свои пальцы в безмолвном понимании своих ошибок и их решении. Рюсей молча смотрел на Саэ, то как он устало смотрел себе под ноги, как опущены его ресницы и небольшие морщинки из-за эмоционального состояния. Они легли рядом в темноте, разделяя тепло одного одеяла. Рюсей, вопреки своей привычке обвиваться вокруг Саэ, как лиана, лежал на спине, смотря в темноту потолка. Его дыхание через некоторое время стало ровным и глубоким, он притворился спящим, и, в конце концов, усталость взяла свое, и он действительно уснул. Саэ же долго ворочался. Отголоски дневных эмоций — ярости, стыда, а затем и той странной, тихой близости — кружились в его голове. Но под утомляющий ритм дыхания Рюсея его мысли постепенно утихли, и он тоже погрузился в сон, беспокойный, но глубокий. Рюсей проснулся с первыми лучами солнца, пробивавшимися сквозь бумажные створки. Он не вскочил, как обычно. Он просто повернулся на бок и уставился на спящего Саэ. Обычно утро было его территорией — время для дурацких объятий, щекотки, поцелуев в шею и громких шепотков о планах на день. Но сегодня что-то удержало его. Память о вчерашнем взрыве, о дрожи в собственных руках, о том раскаянии, которое он почувствовал. Он видел, как тяжело Саэ далась эта уязвимость, как он ненавидел терять контроль. «Ему нужен покой, — пронеслось в голове Рюсея. — Не моя назойливость. Не сейчас». И он принял решение. Тишина. Спокойствие. Он будет рядом, но не будет давить. Не будет вторгаться. Он будет ждать, пока Саэ сам протянет руку. Это было трудно — его натура рвалась наружу, требовала контакта, подтверждения, что все в порядке. Но он сжал зубы и просто лежал, наблюдая, как солнечный свет медленно скользит по темно-красным прядям волос Саэ, по расслабленным чертам его лица, которые наконец-то не были ни напряжены, ни хмуры. Саэ проснулся позже обычного. Его сознание вернулось постепенно, и первое, что он ощутил, — это непривычную тишину. Не было теплого дыхания на своей шее, не было руки, тяжело лежащей на его талии. Он открыл глаза и увидел Рюсея, лежащего рядом и смотрящего на него. Но в его взгляде не было привычного озорного блеска. Он был спокойным, почти отстраненным, просто наблюдающим. Саэ поморгал, отгоняя остатки сна. Его мозг, всегда аналитичный, тут же сработал на опережение: почему он молчит? Почему не обнимает? Не будит со своими глупостями? Было ли это последствием вчерашней ссоры? Чувствует ли Рюсей себя виноватым до такой степени, что боится прикоснуться? Внутри что-то неприятно сжалось. Эта тишина, эта осторожность были… неправильными. Они были признаком дистанции. А дистанция — это то, чего он, казалось бы, всегда хотел, но теперь, пережив ее на себе после той дурацкой вспышки, ощущал как потерю. Он не сказал ничего. Просто встретился с Рюсеем взглядом и медленно сел на кровати. Утро начиналось не так, как всегда. И оба они чувствовали это новое, зыбкое напряжение — напряжение не от страсти или раздражения, а от невысказанных вопросов и намеренной сдержанности. Рюсей потянулся с преувеличенной небрежностью, его мышцы напряглись под тонкой ночной рубашкой. На его губах играла легкая, почти формальная улыбка — вежливая, но лишенная привычного тепла и озорства. — Доброе утро, Саэ, — сказал он тихо, голос его был ровным, без подтекста. И, не дожидаясь ответа, развернулся и вышел из спальни в смежную гардеробную, где хранилась его одежда. Дверь закрылась за ним с мягким щелчком. Обычно он оставлял ее нараспашку, продолжая болтать через порог, или вовсе раздевался тут же, на глазах у Саэ, бросая ему вызов смесью наглости и соблазна. Сегодня же — тишина. Абсолютная, гулкая тишина. Саэ остался сидеть на краю кровати. Его взгляд был прикован к той самой двери, словно он пытался силой воли увидеть сквозь дерево. Внутри него бушевало странное, неприятное смятение. Он добился своего, верно? Он получил тишину, пространство, отсутствие назойливого внимания. Но почему это ощущалось не как победа, а как... выхолащивание? Почему эта пустая комната, лишенная привычного хаоса Рюсея, казалась такой безжизненной? Он ждал. Секунды растягивались в минуты. Рюсей не возвращался. Не было слышно его шагов, его напева, его привычного грохота, когда он что-то ронял. Только пустая тишина. ───────────────────────── За дверью гардеробной Рюсей стоял, прислонившись лбом к прохладной деревянной панели шкафа. Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся, ворвался обратно, вскочил на кровать к Саэ, засыпал его глупыми вопросами, обнял, зацеловал — сделал что угодно, чтобы стереть эту стену, которую он сам же и возвел. Его губы были прикушены до белизны. Он сдерживал себя силой воли, какой редко пользовался. Вчерашние слова Саэ — «Ты думаешь, это смешно? Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь?» — звенели у него в ушах. Он понял. Понял, что его обычное поведение, его флирт и навязчивость, которые он считал проявлением любви, могли быть для Саэ пыткой, унижением. «Дай ему пространство, — твердил он себе, глядя в темноту за закрытыми веками. — Дай ему самому решить... захочет ли он тебя сейчас. Или вообще». Это было невыносимо тяжело. Гораздо тяжелее, чем любая тренировка или политическая интрига. Это было отказом от самой своей сути. Но он сделает это. Ради того взгляда полного стыда и ярости, который он видел вчера. Ради того, чтобы больше никогда его не увидеть на лице Саэ. Он глубоко, с дрожью, вдохнул, оттолкнулся от шкафа и начал медленно, механически одеваться, прислушиваясь к тишине за дверью, которая давила на него тяжелее любых доспехов. А в спальне Саэ все еще сидел, слушая эту тишину, и впервые в жизни ловил себя на мысли, что хочет, чтобы его снова разозлили. Просто чтобы вернуть хоть каплю того живого, невыносимого тепла. Время в гардеробной тянулось мучительно долго. Рюсей одевался медленно, будто каждое движение требовало невероятных усилий. Он выбирал простое, неброское кимоно, завязывал пояс с неестественной для него тщательностью, поправлял складки. Все это время он прислушивался, но из спальни не доносилось ни звука. Эта тишина была хуше любых криков. Когда больше не осталось причин задерживаться, он подошел к двери. Его рука замерла на ручке. Он закрыл глаза, сделал еще один глубокий, успокаивающий вдох, который не успокоил ничего, и осторожно приоткрыл дверь. Саэ все еще сидел на краю кровати, но теперь он был одет в нижнее белье и легкий халат, накинутый на плечи. Он смотрел не на дверь, а в окно, но по легкому повороту головы Рюсей понял — тот заметил его появление. Шидо не стал заходить в комнату полностью. Он остался в дверном проеме, будто соблюдая невидимую границу. — Завтрак, наверное, уже подан, — произнес он. Его голос прозвучал ровно, вежливо, но безжизненно, как заученная фраза. — Если ты готов. Он не добавил своего обычного «голоден как волк после ночи с тобой» или «пойдем, а то остынет, и я буду вынужден кормить тебя с рук». Он просто констатировал факт и ждал. Его поза была нейтральной, взгляд опущен в пол где-то в районе своих собственных таби. Этот новый, отстраненный Рюсей был настолько чуждым, что Саэ почувствовал холодок вдоль позвоночника. Он кивнул, коротко и резко. — Иду. Рюсей ответил легким кивком и, повернувшись, вышел в коридор, не оборачиваясь и не проверяя, идет ли Саэ за ним. Он шел медленно, оставляя между ними пространство, которое раньше всегда старался сократить. Саэ поднялся и последовал за ним. Они шли по длинному, солнечному коридору — один впереди, другой сзади, разделенные несколькими шагами молчания, которое было громче любого разговора. Придворные, встречавшиеся им, почтительно кланялись, но в их взглядах мелькало недоумение: два господина шли вместе, но будто по разным вселенным. Этот путь до столовой для них был долгим и отстранённым ───────────────────────── Завтрак был подан в небольшой солнечной комнате с видом на внутренний сад. Стол, обычно уставленный в ожидании их неформальных, а иногда и хаотичных трапез, сегодня казался слишком большим и пустым. Рюсей прошел к противоположной стороне стола и сел напротив Саэ. Раньше он всегда устраивался рядом, так близко, что их колени соприкасались под столом, а его рука то и дело находила бедро Саэ, чтобы привлечь внимание или просто из привязанности. Теперь же между ними лежала широкая полированная столешница, уставленная блюдами, которые вдруг потеряли всякий вкус. Рюсей взял свою чашу с рисом и начал есть. Он ел медленно, аккуратно, не роняя ни зернышка. Его движения были отточенными, почти церемониальными, лишенными привычной непринужденности. Он не пытался положить в тарелку Саэ самый лакомый кусочек рыбы, не пододвинул к нему вазочку с любимыми моти, не прокомментировал ни вкус, ни качество еды. Он просто ел. Молча. Взгляд его был опущен в тарелку или рассеянно блуждал по саду за окном, но никогда не останавливался на Саэ. Саэ, со своей стороны, тоже молчал. Он чувствовал себя идиотом, потому что ловил себя на том, что ждет — ждет дурацкой шутки, легкого пинка под столом, воркования «Саэ-чан, попробуй это, это вкусно!». Но ничего не происходило. Только тихий стук фарфора и мерное дыхание. Тишина была настолько густой, что когда Рюсей, осторожно меняя позу и закидывая ногу на ногу, случайно, едва касаясь, задел лодыжкой ногу Саэ под столом, оба вздрогнули, как от удара током. Рюсей мгновенно отдернул ногу, словно обжегся. — Прости, — вырвалось у него, голос был тихим, сдавленным и до боли вежливым. — Это было нечаянно. Он даже не поднял глаз, чтобы встретиться с его взглядом. Просто извинился, как перед случайным попутчиком, и снова уставился в свою тарелку, но теперь его уши горели ярким румянцем. Это извинение, эта почтительная дистанция, этот взгляд, избегающий встречи, — все это было последней каплей. Саэ внезапно отчетливо понял: он предпочел бы, чтобы Рюсей снова разозлил его, дразнил, флиртовал, даже вел себя как полный идиот, чем терпеть эту ледяную, корректную пустоту. Эта «правильность» была невыносимой. Она означала, что что-то между ними сломалось. И, возможно, сломалось по его же вине. Саэ отодвинул от себя почти полную чашу с недоеденным рисом. В прежние времена Рюсей тут же поднял бы шум: «Что такое, император, аппетит потерял? Или моя компания уже не радует?», или просто бы украдкой подложил ему что-нибудь вкусненькое, или начал бы ворчать, что нельзя пропускать приемы пищи. Сегодня же Рюсей лишь мельком, без всякого выражения, скользнул взглядом по оставленной еде и молча продолжил допивать свой чай. Это безразличие резануло острее любой критики. Саэ резко фыркнул — звук, полный раздражения и непонятной даже ему самому обиды. Он встал, не дожидаясь, пока Рюсей закончит, и вышел из комнаты, не оглядываясь. Его шаги по коридору были быстрыми и злыми. Он пришел в кабинет, захлопнул дверь и уставился на горы документов. Сегодня они не казались спасением. Они казались скучным, бесконечным наказанием. Он сел, взял перо, но не писал. Он ждал. Слушал. Обычно через десять-пятнадцать минут после его прихода дверь распахивалась, и вваливался Рюсей — с подносом чая, с парой глупых новостей от служанок, с готовностью засесть в своем углу и «мешать с пользой». Саэ ворчал, но его день обретал привычный, раздражающе-комфортный ритм. Сегодня дверь оставалась закрытой. Тишина за ней была абсолютной. Прошел час. Два. Ни звука. А тем временем, в дальнем тренировочном зале, раздавался мерный, яростный стук дерева о дерево. Рюсей, в простой тренировочной одежде, сконцентрированно и безжалостно отрабатывал удары на макиваре. Его лицо было мокрым от пота и напряженным. Каждый удар боккэном был резким, точным, выверенным. Он не просто тренировался. Он вымещал. Вымещал всю свою сдержанную энергию, всю тоску по обычному утреннему хаосу, всю боль от этой нелепой дистанции, которую он сам же и создал, на бездушном тренировочном столбе. Его инструктор, старый воин, наблюдал со стороны с каменным лицом, но во взгляде его читалось одобрение. Принц работал с такой яростью и самоотдачей, каких от него еще не видели. Но в этой ярости не было радости от совершенствования. В ней была только потребность заглушить то, что происходило у него внутри — тревогу, что он все испортил, и мучительное желание все бросить и побежать в кабинет, к тому, кто, возможно, уже даже не хочет его видеть. А в кабинете Саэ так и не притронулся к документам. Он сидел, уставившись в одну точку, и слушал тишину, которая была теперь самым громким упреком. Тишина в кабинете была не просто отсутствием звука. Она стала физическим давлением, сжимавшим виски. И в этой давящей тишине сознание Саэ, всегда такое дисциплинированное, предательски откатилось назад. Не к вчерашнему взрыву, а дальше, глубже — в те два долгих, безмолвных месяца. Он снова видел ту самую дверь. Балдахин, скрывающий неподвижную фигуру. Бледное лицо лекаря. Молчание, которое было хуже приговора. Он снова почувствовал ту ледяную пустоту в груди, тот всепоглощающий страх, что останется один. Навсегда один. Что этот шумный, невыносимый, жизнерадостный человек, который ворвался в его мир, исчезнет, оставив после себя только гробовую тишину и стопки бездушных бумаг. Внезапно он вздрогнул всем телом, как будто его окунули в ледяную воду. Кисть, которую он все еще сжимал в пальцах, выпала и покатилась по пергаменту, оставляя кляксу. Его руки начали дрожать — сперва едва заметно, а затем все сильнее, пока не затряслись, как в лихорадке. Он схватился за голову, пальцы впились в темно-красные волосы. Дыхание его стало неровным, прерывистым, свистящим в тишине комнаты. Он пытался вдохнуть глубже, но воздух словно не доходил до легких. Паника, чистая, иррациональная, но знакомая паника, подкатила к горлу. Это был не страх перед врагом или провалом политического решения. Это был страх куда более примитивный и страшный. Он снова один. Но нет. Рюсей же жив. Он здоров. Он где-то здесь, во дворце. Он просто… отдалился. Почему? Этот вопрос пронзил его, как лезвие. Они же ссорились и раньше. Рюсей злился, дулся, но никогда — никогда — не создавал такой непреодолимой дистанции. Он всегда возвращался. С дурацкой шуткой, с подносом еды, просто появлялся в дверях, как ни в чем не бывало. Его присутствие было назойливой константой. А сейчас… Сейчас его отсутствие было оглушительным. Это была не ссора. Это было отступление. И отступление Рюсея ощущалось Саэ как угроза куда более серьезная, чем любая их словесная перепалка. Потому что в ссоре был хоть какой-то контакт, хоть какая-то страсть. А это… это было похоже на то самое молчание у закрытой двери покоев. На предчувствие безвозвратной потери. «Что я наделал?» — пронеслось в его голове, но не с упреком к Рюсею, а с ужасом перед собой. Его собственная ярость, его слова… они что, нанесли рану такую глубокую, что Рюсей теперь боится подойти? Что он решил, что его любовь, его внимание — нежеланны? Саэ сидел, сгорбившись над столом, дрожа и пытаясь загнать обратно эти чудовищные, неконтролируемые чувства. Он не понимал, что с ним происходит. Он не понимал, почему тишина и вежливость ранят сильнее криков и объятий. И хуже всего было то, что он не знал, как это исправить. Как вернуть того Рюсея, которого он, казалось, только сейчас по-настоящему начал бояться потерять. К вечеру дрожь утихла, сменившись ледяной, опустошающей усталостью. Горы документов остались нетронутыми, но сил даже на раздражение от этого не было. Саэ механически покинул кабинет и побрел в свои покои. Он разделся с непривычной небрежностью, сбросив одежду на пол, и упал на кровать в одном лишь нижнем белье, даже не потрудившись надеть ночную рубашку. Прохладный шелк простыней касался его кожи, но не приносил облегчения. Он лежал на спине, уставившись в темноту балдахина над кроватью. Мысли, которые он так старательно подавлял днем, теперь навалились на него с удвоенной силой. Тревога, похожая на ту, что глодала его во время болезни Рюсея, но теперь более острая и осознанная, ползла из живота к горлу. А если он перестанет приходить сюда совсем? Эта мысль, как черная дыра, засасывала в себя все остальные. Рюсей, спящий в своих покоях. Рюсей, избегающий его взгляда. Рюсей, исчезнувший из его жизни так же тихо, как и появился, оставив после себя лишь идеальный, безжизненный порядок. Ту самую пустоту, которая едва не свела его с ума раньше. Он лежал так, не двигаясь, пока тени в комнате не сгустились окончательно. Двадцать минут, сорок — время потеряло смысл. Его тело было неподвижным, но внутри все металась и билась паника заключенного, видящего, как последний луч света гаснет за решеткой. Потом дверь бесшумно открылась. Саэ не повернул головы, но все его существо напряглось, уловив знакомое присутствие. Рюсей вошел. Он был уже одет в легкое ночное кимоно — значит, снова переодевался не здесь. Его шаги были тихими, почти неслышными. Он подошел к кровати с другой стороны и лег, аккуратно устроившись на своем краю. Между ними образовалась полоса пустого пространства, холодная и широкая. — Спокойной ночи, — пробормотал Рюсей в темноту голосом, лишенным интонаций. Голосом, который просто констатировал факт наступления ночи. И почти сразу же его дыхание стало ровным и глубоким — слишком ровным, чтобы быть настоящим. Он спал. Или делал вид, что спит. И самое невыносимое — он лежал к Саэ спиной. Саэ рефлекторно, почти против своей воли, повернулся на бок, лицом к его спине. Он смотрел на очертания плеч под тканью, на светлые пряди волос на подушке, которые раньше всегда были так близко, что он мог до них дотронуться. Теперь же они казались недосягаемыми. Он лежал и смотрел на эту спину, которая раньше всегда разворачивалась к нему, обнимала, притягивала. Теперь она была стеной. И эта тихая, вежливая стена причиняла ему куда больше боли, чем все крики и упреки в мире. Он понимал, что заснуть не сможет. Не с этой ледяной пустотой между ними и не с этим холодным комком страха в груди, который говорил ему, что он, возможно, уже потерял то, чего даже не успел по-настоящему назвать своим. Прошло время. Натянутая, искусственная ровность дыхания Рюсея постепенно сменилась более глубоким, естественным ритмом сна. Тело, измученное интенсивной тренировкой и душевным напряжением, наконец отключилось, отбросив дневную сдержанность. Во сне, повинуясь давно укоренившейся привычке, Рюсей неловко повернулся. Его рука, тяжелая и теплая, перекинулась через грудь Саэ, а голова нашла свое привычное место в изгибе его шеи и плеча. Все его тело потянулось, прильнув к Саэ, как растение к солнцу, нарушая созданную им же самим дистанцию. Саэ, который все это время лежал неподвижно, следя за каждым звуком, за каждым движением, застыл. Прикосновение было таким неожиданным, таким знакомым и таким нужным, что у него перехватило дыхание. В горле встал ком, а на глаза навернулись предательские, жгучие слезы. Он зажмурился, пытаясь их сдержать, но одна все же выкатилась и потекла по виску, исчезнув в подушке. Он не стал его будить. Не стал отстранять. Вместо этого он сделал то, чего не делал со вчерашнего утра — он ответил на объятие. Осторожно, почти благоговейно, он обвил рукой спину Рюсея, прижал его к себе, почувствовав всей кожей его тепло, его вес, его живое, дышащее присутствие. Он вдохнул запах его волос — смесь травяного мыла и чего-то неуловимого, что было просто Рюсеем. Это было прощение. Это было возвращение домой. Это было подтверждение, что, несмотря на ссоры, боль и неловкость, их тела, их самые глубокие инстинкты все еще знали правду — они принадлежали друг другу. И в этом объятии, в этом непроизвольном жесте спящего Рюсея и сознательном ответе Саэ, наконец утихла внутренняя буря. Напряжение, тревога, страх — все растворилось в простом, физическом утешении. Чувствуя ровное биение сердца Рюсея у себя под щекой, Саэ наконец расслабился. Его дыхание выровнялось и слилось с дыханием мужа. Последней его мыслью перед тем, как сознание погрузилось в темноту, было тихое, беззвучное признание, на которое он никогда не решился бы наяву: Не уходи. Оставайся таким. Всегда. И так они и уснули — спутанные в один клубок, как и положено тем, чьи души, пусть и через боль и непонимание, уже сплелись воедино. Дистанция была преодолена, пусть и во сне, но это был первый, самый важный шаг обратно друг к другу. Первые лучи солнца, еще робкие и холодные, прокрались в комнату. Рюсей проснулся с привычной легкостью, его сознание вернулось к нему быстрее, чем тело успело сообразить, в каком положении оно находится. Первой мыслью, пронзившей утреннюю дремоту, был тревожный импульс: Отстраниться. Держать дистанцию. Не нарушать его покой. Но прежде чем он смог пошевелиться, он ощутил. Ощутил тяжесть на своей груди, тепло, прижатое к его боку. Он осторожно опустил взгляд. Саэ все еще спал. Его лицо было расслабленным, безмятежным. Темно-красные ресницы лежали на бледных щеках, губы слегка приоткрыты. И самое главное — он был прижат к Рюсею всем телом, его рука все еще лежала на его спине, пальцы слегка вцепились в ткань его ночного кимоно. Это было не просто случайное касание во сне. Это была хватка. Почти цепкая. Вся вчерашняя решимость, вся боль и сдержанность Рюсея растаяли в одно мгновение, как иней под утренним солнцем. По его лицу расплылась широкая, бесконечно мягкая улыбка. Сердце сжалось от такого знакомого, такого острого чувства нежности и принадлежности. Осторожно, чтобы не разбудить, он повернулся чуть больше, насколько позволяла хватка Саэ, и наклонился. Его губы коснулись лба Саэ — легкое, едва ощутимое прикосновение, больше похожее на дуновение. Потом он поцеловал его в висок, там, где бился тихий пульс. И наконец — в уголок губ, которые во сне казались такими беззащитными. Он не стал будить его. Не стал обнимать крепче, рискуя разрушить этот хрупкий, непроизвольный момент близости. Он просто лежал, позволяя Саэ спать, наслаждаясь его весом на себе, его теплом, его доверчивым прижатием. Вчерашние страхи и неловкость казались далеким кошмаром. Вот он — его муж. Его Саэ. И даже во сне тот тянулся к нему. Рюсей закрыл глаза, прижавшись щекой к его волосам, и просто дышал, растворяясь в этом тихом, совершенном утре. Дистанция была преодолена. Не словами, не извинениями, а этим простым, искренним жестом спящего тела и ответным поцелуем проснувшегося сердца. Саэ начал просыпаться медленно, ощущения возвращались обрывками: тепло, твердость мышц под щекой, запах кожи. Память о вчерашнем дне нахлынула тусклой, но неприятной тяжестью — тишина, дистанция, ледяная спина Рюсея. Он неохотно приоткрыл глаза, ожидая снова увидеть ту же холодную пустоту рядом. Вместо этого он увидел Рюсея, уже проснувшегося и склонившегося над ним. На его лице играла та самая, знакомая до боли усмешка — озорная, живая, полная нежности. И в его глазах не было и тени вчерашней отстраненности, только теплое, лукавое сияние. — Доброе утро, — прошептал Рюсей, его губы снова коснулись виска Саэ. — Спишь, как сурок. И, кстати, пока ты так сладко сопел, я провел ревизию. Красные отметины на твоей шее никуда не делись. Весь двор, наверное, в курсе наших… э-э-э… прошлых «переговоров» у озера. Он говорил это с прежней дерзостью, но в его тоне не было злого умысла, только легкая, любящая насмешка. И, как будто вспомнив о своем вчерашнем решении, он сделал легкое движение, чтобы отстраниться, дать Саэ пространство. Но Саэ не позволил. Его рука, все еще лежавшая на спине Рюсея, внезапно сжалась, впиваясь пальцами в ткань. Он не просто не отпустил — он притянул Рюсея обратно, плотнее, сильнее, так что их тела снова слились воедино без единой щели. И прежде чем Рюсей успел удивиться или что-то сказать, Саэ сам поднял голову и поймал его губы в поцелуй. Это не был нежный утренний поцелуй. В нем была вся вчерашняя тревога, весь страх потери, все осознание того, какую пустоту оставляет после себя эта дурацкая, невыносимая усмешка, когда ее нет. И в этом поцелуе Саэ будто говорил: Хватит отдаляться. Оставайся здесь. Я всё-равно не отпущу. Рюсей замер на мгновение от неожиданности, а затем ответил с такой же жадной нежностью, обвивая его руками, теряясь в этом поцелуе, который смывал последние остатки вчерашней стены между ними. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, оба дышали неровно. Саэ, все еще прижимая его к себе, посмотрел ему прямо в глаза, и в его обычно холодном взгляде горело что-то новое — решимость и уязвимость одновременно. — Если ты снова попробуешь… так отдаляться, — проговорил он хрипло, — я привяжу тебя к этой кровати. Навсегда. Рюсей рассмеялся, счастливый, беззаботный смех, который звенел в солнечной комнате. — Угрозы? С утра? Какой ты романтик, Саэ-чан. Ладно, ладно, — он поцеловал его в кончик носа. — Буду хорошим. Но только если ты обещаешь, что наши следующие «переговоры» будут… более цивилизованными. Или, наоборот, еще менее. Я еще не решил. И они снова поцеловались, уже медленнее, слаще, просто потому что могли. Потому что утро снова стало их общим, а вчерашние тени окончательно растворились в солнечном свете и в тепле этого объятия, которое ни один из них больше не собирался отпускать. Солнце, поднявшееся выше, залило комнату золотым, пыльным светом. Оно освещало переплетенные тела на кровати, выхватывая из полумрака прядь темно-красных волос на подушке Саэ и золотистый блик в глазах Рюсея, который смотрел на мужа с безграничным обожанием. Его рука, лежавшая на бедре Саэ, начала медленно двигаться. Пальцы скользили по шелку нижнего белья, ощущая под тканью упругие мышцы, рисуя легкие, задумчивые круги. Прикосновение было не требовательным, а исследующим, нежным, полным молчаливого восхищения. Оно обещало что-то большее — медленное, сладкое продолжение того, что они прервали вчера из-за ссоры, долгое, ленивое утро, где не будет места ни работе, ни тревогам, ни кому-либо еще на свете. Саэ прикрыл глаза, отдаваясь этому прикосновению. Вчерашний холод окончательно растаял, сменившись знакомым, глубоким теплом, которое Рюсей умел разжигать в нем одним лишь касанием. Его собственное дыхание стало глубже. Он повернул голову, открывая шею для поцелуев, которые, он знал, последуют... В этот самый момент, когда воздух между ними снова начал накаляться от немого обещания, раздался осторожный, но четкий стук в дверь. — Ваши Высочества? — прозвучал за дверью голос старшей служанки, почтительный, но настойчивый. — Завтрак подан в солнечной комнате. И господин министр финансов ожидает аудиенции у наследника через час. Волшебство момента лопнуло, как мыльный пузырь. Рюсей замер, его рука остановилась на бедре Саэ. Он закатил глаза с такой театральной досадой, что Саэ едва сдержал улыбку. — Несвоевременная, как всегда, — прошептал Рюсей, склонившись к его уху. — Хочешь, скажу, что наследник империи занят... укреплением дипломатических связей с супругом? Саэ фыркнул, но уже без раздражения. Реальность, в лице министра финансов и остывающего завтрака, властно напоминала о себе. Он приоткрыл глаза. В них уже вернулась привычная собранность, но теперь без гнетущей тяжести — с легкой, почти игривой досадой. — Нет уж, — тихо ответил он, его пальцы на мгновение сжали руку Рюсея на своем бедре. — Твои «методы укрепления» обычно приводят к тому, что все встречи сдвигаются на несколько часов. А у министра, говорят, язва. Рюсей рассмеялся, беззвучно, и наконец отстранился, позволяя Саэ подняться. — Ладно, ладно. Царство долга зовет. Но это не конец, — он подмигнул, вставая с кровати и протягивая руку, чтобы помочь Саэ. — Это лишь антракт. Саэ взял его руку, и они поднялись вместе. Солнце освещало их теперь уже стоящими друг напротив друга. Они смотрели друг другу в глаза, в которых светилось что-то похожее на понимание и нежность, а так же самая видная черта – любовь. И, возможно, вечером министр финансов со своей язвой сможет подождать. ───────────────────────── Завтрак прошел непривычно тихо. Рюсей не сидел напротив — он устроился рядом, как и раньше, и хотя не клал ногу на ногу Саэ под столом, их колени изредка соприкасались, и оба делали вид, что не замечают этого. Саэ доел свою порцию до конца, а Рюсей, заметив это, не смог сдержать довольную улыбку, но промолчал, лишь пододвинув к нему вазочку с моти. Молча. Но жест говорил сам за себя. Когда служанка убрала со стола, на пороге появился секретарь, почтительно напомнив о министре финансов. Саэ кивнул, допивая последний глоток чая, и почувствовал, как рука Рюсея легла ему на плечо, задерживаясь на мгновение дольше, чем нужно для простого дружеского жеста. — Не дай ему засушить тебя цифрами до обеда, — прошептал Рюсей, его губы почти касались уха Саэ. — И помни про антракт. Затем он развернулся и вышел, но не в сторону тренировочного зала, а в направлении библиотеки, бросив на прощание: «Мне нужно кое-что проверить по тем дорожным отчетам». ───────────────────────── Встреча с министром финансов действительно была утомительной. Пожилой мужчина, помешанный на деталях и налоговых сборах, мог говорить часами. Но сегодня Саэ слушал его с необычным для себя терпением. Мысли его иногда отвлекались — на тепло, все еще живущее на плече от прикосновения Рюсея, на обещание «антракта», на воспоминание о том, как солнечный свет играл на его светлых волосах утром. Он ловил себя на том, что смотрит не на графики, а на полосу солнечного света на полу, и думает, как бы выглядел Рюсей, если бы этот свет падал на него сейчас. Эта новая, тихая одержимость была почти так же сильна, как прежнее раздражение, но куда приятнее. В середине встречи дверь в кабинет тихо приоткрылась, и на пороге показался сам виновник его рассеянности. Рюсей не вошел. Он просто стоял, держа в руках две небольшие чашки с парящим, ароматным чаем. Он встретился взглядом с Саэ, подмигнул едва заметно, поставил одну чашку на ближайший стол секретарю, а другую — на край стола Саэ, прямо поверх раскиданных финансовых отчетов. Затем, не говоря ни слова, развернулся и исчез. Министр финансов на секунду замолчал, пораженный такой фамильярностью, но Саэ лишь взял чашку, почувствовав исходящий от нее жар, и сделал глоток. Вкус был идеальным — именно таким, как он любил. И в этом простом жесте не было ни навязчивости, ни вызова. Была лишь забота. Тихая, ненавязчивая, но неотступная. Он поставил чашку и посмотрел на министра. — Продолжайте, — сказал он, и в его голосе впервые за долгое время прозвучала не холодная вежливость, а спокойная уверенность. — Но, пожалуйста, короче. У меня есть другие, не менее важные дела, требующие моего внимания. Министр заморгал, но закивал, понимающе. Слухи о том, что происходило во дворце, уже ходили, и этот простой чай, принесенный самим супругом наследника, был красноречивее любых официальных заявлений. ───────────────────────── «Антракт» наступил значительно раньше, чем планировал Саэ. Как только дверь кабинета закрылась за последним докладчиком, Саэ не пошел разбирать следующую кипу документов. Он подошел к окну и увидел в саду Рюсея. Тот не тренировался. Он сидел под старым кленом с раскрытой книгой, но, казалось, не читал, а просто наблюдал за карпами в пруду. Саэ спустился в сад. Его шаги по гравию были неслышными, но Рюсей поднял голову еще до того, как тот подошел. Его лицо озарила та самая, солнечная улыбка, которая теперь вызывала у Саэ не раздражение, а странное ускорение пульса. — Закончил с цифровым тираном? — спросил Рюсей, откладывая книгу. — На сегодня – да, — Саэ остановился рядом. — Твой чай был... кстати. — Всегда рад услужить, — Рюсей откинулся на клён, глядя на него снизу вверх. — Так что, наследник? Каковы планы на остаток дня? Продолжим утреннее... обсуждение? Саэ посмотрел на него, на солнечные зайчики в его глазах, на беззаботную, но теперь такую дорогую улыбку. Он протянул руку. — Планы, — сказал он просто, — изменились. Иди за мной. И Рюсей, не задавая лишних вопросов, взял его руку и позволил поднять себя. Они пошли обратно во дворец, но не в кабинет и не в залы для приемов. Они шли в их покои, где солнце уже сменило угол, и где их ждало то самое продолжение, которое было важнее любых документов, любых министров и любых имперских дел. Потому что некоторые «антракты» длятся всю жизнь, а некоторые переговоры не требуют слов. ───────────────────────── Дверь в их покои закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Звук изолировал их от остального мира — от слуг, от придворных, от бесконечных требований империи. Здесь был только слабый шелест шелка от движения и их собственное, внезапно участившееся дыхание. Рюсей, войдя, остановился посреди комнаты, ожидая. Его обычная развязность куда-то испарилась, осталась лишь сосредоточенная, почти торжественная внимательность. Он смотрел на Саэ, который медленно снял с себя верхний халат, скрывающий утренние «красные отметины». — Ты… уверен? — тихо спросил Рюсей, и в его голосе впервые прозвучала неуверенность, не похожая на него. Он боялся снова напороться на стену, боялся разрушить этот хрупкий мост, что они только что выстроили. Саэ не ответил сразу. Он подошел вплотную. Так близко, что Рюсей почувствовал тепло его тела сквозь тонкую ткань одежды. Пальцы Саэ поднялись и коснулись его щеки, скользнули к линии челюсти, заставляя Рюсея вздрогнуть. — Вчера, — начал Саэ, его голос был низким, негромким, но каждое слово падало весомо, — ты отступил. Потому что я заставил тебя думать, что ты — лишний. Что твои прикосновения — нежеланны. Он сделал паузу, его глаза, обычно такие нечитаемые, были открыты, в них плескалась смесь боли и решимости. — Это было ложью. И он сам закрыл оставшееся расстояние. Его губы нашли губы Рюсея в медленном, исследующем поцелуе. Рюсей ответил с облегченным стоном, его руки обвили талию Саэ, прижимая его к себе. Он целовал его, как утопающий целует глоток воздуха — жадно, благодарно, отчаянно. Все их неловкое молчание, вся холодная вежливость, вся боль отстранения — все это растворилось в этом одном контакте. На этот раз не было спешки, не было вызова окружающему миру. Было только медленное, осознанное исследование. Руки Рюсея скользили под одеждой Саэ, лаская кожу, заново открывая каждый знакомый изгиб, каждый шрам, как будто подтверждая права собственности. Саэ же, обычно такой сдержанный, позволял ему это. Более того — он направлял. Его пальцы вплетались в светлые волосы Рюсея, его губы шептали что-то несвязное прямо в кожу его шеи, когда Рюсей опускался с поцелуями ниже. Одежда медленно, не спеша, оказалась на полу. Солнце, пробиваясь сквозь ставни, рисовало на их телах полосатые узоры света и тени. Они оказались на широкой кровати, и на этот раз не было камней под спиной, не было страха быть услышанными. Было только огромное, мягкое ложе, тишина комнаты и полное погружение в ощущения. Когда Рюсей вошел в него, на этот раз подготовленного не спешкой и болью, а долгими, нежными ласками, они оба замерли. Это было не вторжение, а возвращение. Слияние. Их взгляды встретились, и в них не было ни вызова, ни страха, только бездонное, спокойное понимание. Движения их были медленными, глубокими, синхронизированными. Не бегство к финишу, а путешествие. Каждое касание, каждый вздох, каждый приглушенный стон были частью нового языка, который они создавали — языка, в котором «антракт» значило «навсегда», а «переговоры» означали вот это: тихое единение тел и душ в солнечных лучах их собственной комнаты. Никто не прерывал их. Никто не стучал в дверь. Солнце успело сместиться по небу, окрашивая комнату в вечерние, медовые тона, прежде чем они, наконец, замерли, завершив свой немой диалог в одновременной, тихой кульминации, больше похожей на мирный исход, чем на взрыв. Они лежали, сплетенные, истекая потом и счастьем, и Рюсей, прижимаясь губами к плечу Саэ, прошептал: — Вот это я называю успешными переговорами. Саэ, чье тело было расслабленным и тяжелым, впервые в жизни позволил себе слабую, настоящую ухмылку. — Молчи, придурок, — пробормотал он беззлобно. — И не двигайся. Ты… слишком горячий. Но он сам прижался к нему ближе, и в его голосе звучало довольное утомление человека, который наконец-то нашел то, что искал, даже не зная, что ищет. За окном начинался вечер, но в их комнате, в их сплетенных телах, царил свой собственный, теплый и бесконечно долгий день. ───────────────────────── Год пронесся вихрем перемен и удивительного спокойствия. Война между империями стала далеким эхом, упоминаемым лишь в исторических хрониках. Экономика Ваги-дэн, подпитываемая грамотными реформами и неожиданно проницательными советами Рюсея в области торговли и логистики, процветала. Двор привык к виду наследника и его супруга, работающих в кабинете в странном, но эффективном симбиозе. Но вот уже неделю в этом слаженном дуэте зияла тишина. Рюсей уехал в Юкими-госё — формально, чтобы отпраздновать день рождения отца, неформально — чтобы уладить несколько деликатных вопросов, связанных с их общим наследством и будущим. Теперь он вернулся. Они сидели за низким столиком в личных покоях Саэ. Вечерний чай дымился в изящных пиалах. За окном кружились первые золотые листья. Рюсей, загорелый после дороги и, кажется, еще более широкий в плечах, сидел напротив. Но он молчал. Это было странно. Обычно он не мог дождаться, чтобы выложить все новости, впечатления, смешные истории о придворных Юкими-госё. Саэ, просматривавший отчет об урожае, почувствовал, как по его спине пробежало знакомое, неприятное напряжение. Не та паника годичной давности, но настороженность. Он отложил свиток. — Дорога была тяжелой? — спросил он нейтрально, наливая ему чай. Рюсей взял пиалу, поблагодарил кивком, но не отпил. Он смотрел на темную поверхность чая, его лицо было серьезным, задумчивым. — Нет, дорога была… ясной, — наконец сказал он. Его голос был ровным, но в нем висела какая-то невысказанная тяжесть. Он поднял глаза на Саэ. — Отец шлет свои наилучшие пожелания. И… кое-что еще. Саэ замер, ожидая политической просьбы, нового договора, скрытой угрозы. Рюсей глубоко вздохнул, как человек, собирающийся с духом для прыжка с высокой скалы. — Он сказал, глядя на нас с матерью… что у них, несмотря на все войны и трудности, было одно, что делало все это стоящим. Полное, безоговорочное счастье. И что им для этого понадобилось… много лет, война, договор… и мы. Он сделал паузу. Саэ чувствовал, как что-то сжимается у него в груди. Куда он клонит? — И тогда я понял, — продолжил Рюсей, его глаза стали невероятно серьезными, почти печальными. — Что у нас с тобой… есть почти все. Мир. Уважение. Доверие. Даже эта… странная любовь. — Уголок его губ дрогнул в попытке улыбнуться, но не вышел. — Но для полного счастья… не хватает одного. Он замолчал, глядя на Саэ прямо, без привычного лукавства. — Чего? — спросил Саэ, и его собственный голос прозвучал чуть хриплее, чем он хотел. Рюсей выдохнул. — Наследника, Саэ. Ребенка. В комнате повисла гробовая тишина. Затем раздался резкий, нелепый звук — Саэ поперхнулся только что сделанным глотком чая. Он закашлялся, давясь горячей жидкостью и шоком. Слезы выступили у него на глазах — не от эмоций, а от физического удушья. Он отставил пиалу с грохотом, хватая воздух. Рюсей, увидев его реакцию, мгновенно вскочил, но не бросился помогать. Он стоял, и на его лице мелькнуло что-то похожее на боль и подтверждение худших опасений. Когда приступ кашля прошел, Саэ вытер глаза тыльной стороной ладони и уставился на Рюсея, все еще не веря своим ушам. — Ты… что? — выдавил он хрипло. — Ребенка? Ты в своем уме? Как, прости? Ты планируешь родить? Или мне? — Его голос постепенно набирал громкость, смешиваясь с нелепостью и нарастающим возмущением. Год мира, и этот идиот снова находит способ ввергнуть его в хаос самыми абсурдными способами. Саэ продолжал смотреть на него, будто тот выросил вторую голову. Кашель прошел, но в горле осталось неприятное першение — и от чая, и от дикости услышанного. Рюсей, видя его немой шок, замялся. Он нервно провел рукой по затылку, сминая аккуратную укладку после дороги. — Я не говорю, что… что это должен сделать кто-то из нас лично, — начал он осторожно, подбирая слова. — Я… я думал о традиции. О… прецеденте. Он сделал паузу, собираясь с духом, и выпалил, глядя куда-то в сторону от лица Саэ: — О гареме. О наложницах. Воздух в комнате, казалось, застыл. Даже шелест листьев за окном умолк. — Послушай, — Рюсей заговорил быстрее, словно боялся, что его сейчас прервут или вышвырнут в окно. — Мы же сами… наши отцы… Мы же рождены не от официальных жен в момент нашего зачатия, верно? Моя мать стала императрицей уже после моего рождения. Твоя… твоя матушка тоже была из числа приближенных, пока не родила тебя. Это… это механизм. Проверенный веками. Он обеспечивает преемственность. Здорового наследника. Без риска… — он запнулся, не решаясь договорить «без риска, что мы не справимся». Он наконец посмотрел на Саэ, и в его глазах не было ни насмешки, ни легкомыслия. Была трезвая, тяжелая, почти отчаянная решимость человека, который продумал все возможные варианты и выбрал наименее катастрофический, с его точки зрения. Он видел в этом не предательство, а долг. Страшный, невыносимый долг, но единственный выход из тупика, в который их поставила история, политика и их собственная… природа. — Это было бы формально, — добавил он почти шепотом. — Чистая процедура. Для империи. Чтобы у нас был наследник. Чтобы укрепить союз окончательно. Чтобы… чтобы у тебя было все. Полное счастье, как говорил отец. Саэ слушал, и его лицо постепенно теряло краски. Сначала от шока, потом от нарастающего, леденящего душу понимания. Рюсей предлагал ему завести наложниц. Рюсей, который год назад чуть не умер, защищая его. Рюсей, который спал, прижавшись к нему всем телом недавней ночью. Этот человек сейчас, с серьезным видом, предлагал впустить в их жизнь других женщин. Ради «полного счастья». Ради «механизма». В груди у Саэ что-то оборвалось с тихим, холодным щелчком. Он поднялся с подушки. Его движения были медленными, точными, как у хищника перед броском. — Выйди, — произнес он. Его голос был тихим, плоским, лишенным всяких эмоций. Но в нем была такая стальная, беспрекословная повелительность, от которой по спине побежали мурашки. — Саэ, подожди, давай обсудим… — ВЫЙДИ ИЗ МОЕЙ КОМНАТЫ. СЕЙЧАС ЖЕ. Последние слова прозвучали как удар хлыста. Рюсей вздрогнул, словно получив пощечину. Он видел в глазах Саэ не гнев, а что-то хуже — ледяное, абсолютное презрение и такую боль, что смотреть на нее было невыносимо. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле. Он покорно, неловко поднялся, кивнул и, не глядя больше на Саэ, вышел, тихо прикрыв за собой дверь. Саэ остался один. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Предложение Рюсея висело в воздухе ядовитым туманом. «Гарем. Наложницы. Механизм». Каждое слово было ножом, вспарывающим то хрупкое, невысказанное, что они построили за эти года. И самое страшное было то, что в логике Рюсея был чудовищный, императорский смысл. Именно это и убивало. Дверь закрылась за Рюсеем с тихим, но окончательным щелчком. Саэ стоял неподвижно, пока звук шагов не затих в коридоре. Затем его тело, сжатое как тетива, дрогнуло. Он не упал, не закричал. Он просто медленно опустился на пол там, где стоял, спиной к холодной стене. Его дыхание было ровным, но слишком громким в внезапно наступившей тишине. Слова кружились в голове, как осенние листья в вихре, складываясь в чудовищную, безупречно логичную картину. Рюсей был прав. Так делалось испокон веков. Это был разумный, практичный, имперский подход к проблеме отсутствия прямого наследника. Их собственное существование было тому доказательством. Это был не акт измены, а исполнение долга. Холодный, безличный долг. Именно эта холодная логика выжигала все внутри дотла. Потому что за год Саэ, сам того до конца не осознавая, перестал видеть в их союзе только политику и долг. Он видел утро с спутанными простынями, общие молчаливые ужины, чай, поставленный на отчеты, руку на плече, когда мир давил слишком сильно. Он видел не контракт, а… что-то свое. Хрупкое, личное, ненужное империи, но необходимое ему. А Рюсей… Рюсей видел «полное счастье» в ребенке от другой женщины. Как в учебнике по государственному управлению. Ярость пришла не сразу. Сначала была пустота. Потом пустоту стала заполнять густая, черная, удушающая злость. Она поднималась из самого низа живота, сжимая горло. Он злился на Рюсея за это предложение. Злился на его прагматизм. Злился на его готовность так легко отбросить… все, что было между ними. Но больше всего он злился на себя. Потому что часть его — та самая, что управляла империей, — понимала, что Рюсей прав. И это понимание делало злость бессильной и оттого еще более яростной. ───────────────────────── Рюсей не пошел в свои покои. Он прошел по коридорам быстрыми, сбивчивыми шагами, не видя никого вокруг. Предложение, которое он вынашивал всю обратную дорогу, которое казалось ему единственно верным и мудрым, разбилось о камень в глазах Саэ. Он видел не гнев, а презрение. И боль. Ту самую боль, которую он поклялся никогда больше не причинять. Он чувствовал себя идиотом. Болваном, который грубыми руками полез чинить хрупкий фарфор. Он хотел как лучше. Хотел дать Саэ все, что положено императору, включая уверенность в будущем династии. А вместо этого ранил его в самое сердце. Ему нужно было двигаться. Дышать. Иначе он задохнется от стыда и этой давящей тяжести в груди. Он свернул в сторону внутреннего двора и направился к конюшням. Его любимый вороной конь, почуяв хозяина, беспокойно забил копытом. Рюсей, не вызывая конюха, сам набросил на него седло и уздечку, движения были резкими, почти грубыми. Он вскочил в седло и без оглядки вынесся за ворота дворца, не намечая маршрута, просто дав коню волю нестись по дальним, пустынным дорожкам императорского парка. Ветер бил в лицо, выдувая из головы слова, но не чувства. Внутри все клокотало от отчаяния и глупой, непоправимой ошибки. ───────────────────────── Саэ так и не поднялся с пола. Он сидел, уставившись в одну точку на противоположной стене, и в голове его, помимо ярости, начинала вырисовываться другая, еще более страшная мысль. А что, если Рюсей не просто предложил? Что если он… согласен? Что если для него их связь — всего лишь часть договора, а теперь пришло время выполнить следующую, самую важную статью? Мысль о том, что Рюсей может делить с кем-то еще ложе, даже по «долгу», даже без чувств, вызывала не просто гнев. Она вызывала тошнотворную, животную волну ревности и такое чувство предательства, от которого темнело в глазах. Он сжал кулаки так, что в ладонях выступила кровь. Нет. Этого не будет. Никаких наложниц. Никаких «механизмов». Империя может подождать. А если не может… то он найдет другой способ. Но делить Рюсея — даже формально, даже теоретически — он не будет. Потому что, как он с ужасом осознал, сидя на холодном полу, Рюсей уже давно перестал быть просто «мужем по контракту». Он стал его. И Саэ не намерен был ни с кем делить то, что принадлежит ему. Даже с призраками будущих наследников. ───────────────────────── Ворота, обозначавшие границу императорских угодий, остались позади с легким скрипом и криком стражника, не успевшего толком поклониться. Рюсей даже не заметил. Он пришпорил коня, и тот, почуяв простор, рванул вперед с такой силой, что ветер свистнул в ушах, вырывая из легких последние следы душного воздуха дворцовых коридоров. Бескрайние поля, уже тронутые осенней позолотой, расстилались перед ним. Ни стен, ни глаз, ни ожиданий. Только небо, земля и яростный галоп. Сначала он скакал, пытаясь умчаться от тяжести в груди, от стыда, от боли в глазах Саэ. Но постепенно ритм бега, свист ветра, мощные толчки мышц коня под ним сделали свое дело. Мышцы лица, застывшие в маске напряжения, расслабились. Дыхание выровнялось, слившись с дыханием скакуна. Мысли, наконец, отпустили свою цепкую хватку. Он забыл. Забыл о глупом предложении, о холодном взгляде, о всей этой невыносимой сложности. Остались только скорость, свобода и дикий, простой восторг от движения. Он закинул голову назад и засмеялся — громко, бессмысленно, на всю степь, и смех его унесло ветром. На какое-то время он снова стал просто Рюсеем — не принцем, не супругом наследника, а свободным парнем на коне, наслаждающимся жизнью. ───────────────────────── Вернувшись в покои, Саэ не нашел там Рюсея. Слуги, потупясь, доложили, что господин Рюсей уехал верхом. Уехал. Слово отозвалось в Саэ новым, острым уколом. Сбежал. От него. От последствий своих слов. Саэ не двинулся с места. Он сидел в темноте, в которую постепенно погружалась комната, и его мысли, уже не просто злые, стали темными, витыми, опасными. Ревность. Он знал это чувство. Оно было ему чуждо, как и все прочие сильные эмоции, но сейчас оно поднималось внутри, как черная смола, обволакивая разум. Это была не просто обида на абстрактных «наложниц». Это было что-то примитивное, хищное. Он вспоминал. Вспоминал, как Рюсей, еще будучи просто назойливым гостем, флиртовал со служанками. Как он улыбался садовницам, как мог найти общий язык с кем угодно — от старых генералов до юных пажей. Он делал это легко, бездумно, как дышал. И все отвечали ему тем же — улыбками, смущенными взглядами, готовностью помочь. Раньше Саэ лишь раздражался на эту всеобщую любовь. Теперь же каждое такое воспоминание обжигало, как раскаленное железо. Потому что это доказывало: Рюсей умеет очаровывать. Умеет быть привлекательным. И если он так легко предложил завести наложниц… что мешало ему, пока Саэ сидит в своих документах, уже… Саэ резко встал, с силой отшвырнув низкий столик. Фарфоровая пиала разбилась о пол с хрустальным звоном. Его грудь вздымалась. Это было больше, чем гнев. Это было чувство собственности, оскалившее свои клыки. Рюсей был его. Его раздражающим, невыносимым, самоотверженным, жизнерадостным мужем. Его — по договору, по праву завоевания... потому что он завоевал его внимание, его время, его… его что? По молчаливому согласию, сложившемуся за этот год. И мысль о том, что эти улыбки, этот флирт, эта легкость могут быть направлены на кого-то еще — не ради политики, а просто потому что Рюсей такой, какой есть, — сводила его с ума. Мысль о том, что Рюсей может с такой же легкостью, с какой уехал сегодня, уйти к кому-то другому, была невыносима. Он подошел к окну, сжимая подоконник так, что дерево затрещало. Где он сейчас? С кем? Один ли? Или уже ищет утешения в чьих-то других глазах, раз уж «полное счастье» с Саэ невозможно? Темнота за окном была полной. Такой же черной и бездонной, как та пропасть, что внезапно разверглась между ними. И Саэ стоял на краю, понимая, что если Рюсей не вернется, или вернется не тем, или… или примет свое же дурацкое предложение, то он, Итоши Саэ, наследник империи, не знает, что сделает. Потому что впервые в жизни им управляло не холодное величие, а слепая, всепоглощающая, собственническая ярость. Слуги почти не дышали, стоя на пороге. Они застали не привычного холодного, но собранного наследника, а кого-то иного. Воздух в комнате был густым и колким, будто перед грозой. На полу лежали осколки разбитой пиалы, низкий столик был перевернут. Саэ стоял у окна, спиной к ним, но по напряженной линии его плеч и сжатым кулакам, прижатым к темному дереву подоконника, было ясно — подходить ближе опасно. Старший из слуг, сделал осторожный шаг вперед и почтительно опустил голову, хотя Саэ и не смотрел на него. — Ваше Высочество… — начал он, голос дрогнул. — Говорите, — голос Саэ прозвучал из темноты. Он был низким, ровным, но в нем сквозила такая опасная сталь, что у слуг похолодели спины. — Что с ним? — Разведка конных патрулей… они нашли господина Рюсея. И его коня. Саэ медленно повернулся. В полумраке его лицо было бледным и резким, как высеченное изо льда. Глаза, обычно такие расчетливые, горели холодным, нечеловеческим огнем. — Где? — одно слово, отточенное, как клинок, оно было резким и грубым. — На западном утесе, Ваше Высочество. За рекой, у старой обзорной скалы, — поспешно выпалил слуга. — Он… он просто сидит там. На самом краю. Смотрит вдаль. Конь пасется рядом, на поводу. Патруль не решился приблизиться, чтобы не спугнуть… «Спугнуть». Слово повисло в воздухе, наполняясь новым, ужасным смыслом. Сидит на краю скалы. Смотрит вдаль. После их ссоры. После его яростного изгнания. Ледяной ужас, острый и мгновенный, пронзил ярость в груди Саэ, парализовав ее на миг. Все мрачные мысли о флирте, о наложницах, о собственничестве — все испарилось, сменившись одной, примитивной, животной картиной: Рюсей на краю. Тихий. Неподвижный. На краю. «Чтобы не спугнуть»… Не спугнуть от чего? От размышлений? Или от… Саэ больше не слушал. Он уже двигался, срывая с вешалки первый попавшийся под руку дорожный плащ. Его движения были стремительными, лишенными обычной выверенной грации. — Моего коня. Сейчас же. Без свиты. Если кто-то посмеет последовать за мной — ему отрежут голову. Он пронесся мимо ошеломленных слуг, его шаги гулко отдавались в каменных коридорах. В его голове не было плана, не было гнева, не было ревности. Была только белая, оглушающая пустота страха и одна-единственная, навязчивая мысль, стучавшая в такт бешено колотящемуся сердцу: Доберись. Доберись до него. Сейчас же. ──────────────────────── Конь под Саэ летел, словно его подгоняли не шпоры, а сам демон тревоги. Он игнорировал дороги, скача напрямик через высохшие русла ручьев и пожухлые поля, заставляя стражников у ворот в ужасе расступаться. Ветер рвал плащ и выл в ушах, но не мог заглушить стук собственного сердца, отдававшийся в висках одним словом: Край. Край мать твою. Край. Старая обзорная скала была известным местом. Высокий, одинокий утес, с одной стороны круто обрывавшийся в бурную реку внизу, с другой — полого спускавшийся к лесу. «На самом краю», — сказал слуга. Саэ знал этот край. Это была узкая, неровная каменная плита, нависающая над бездной. Когда он вынесся из лесу на пологий склон, ведущий к утесу, первое, что он увидел, был вороной конь Рюсея, мирно щипавший пожухлую траву у подножия скалы, привязанный к одинокому кусту. Сердце Саэ сжалось еще больнее. Значит, он все еще там. Наверху. Саэ соскочил с седла, даже не привязав коня, и начал карабкаться вверх по знакомой, но сейчас казавшейся бесконечно длинной тропе. Камни сыпались из-под его ног, ветер на вершине был сильнее, холоднее, он рвал дыхание из груди. И вот он вышел на площадку. И увидел его. Рюсей сидел на самом краю той самой плиты, свесив ноги в пустоту. Его спина была прямой, но не напряженной, а скорее устало-согбенной. Светлые волосы развевались на ветру. Он не шевелился, просто смотрел куда-то вдаль, на темнеющие поля и багровую полосу заката на горизонте. Между ним и падением вниз, в ревущий поток, было не больше полушага. Одно неловкое движение, порыв ветра… У Саэ перехватило дыхание. Весь путь, всю ярость, весь страх — все вытеснила одна всепоглощающая, леденящая душу картина. Он стоял, не в силах пошевелиться, боясь, что любой звук, любой шаг станут тем самым «спугнуть». Последним мгновением и последней встречей. Но Рюсей, казалось, почувствовал его присутствие. Он не обернулся. Его голос донесся по ветру, тихий, спокойный, почти отрешенный: — Красиво, правда? Кажется, отсюда видно полмира. И все кажется… таким маленьким. Даже большие проблемы. Саэ сделал шаг. Потом еще один. Осторожно, как подходят к раненому зверю. Он подошел достаточно близко, чтобы почувствовать холод, идущий от камня, и тепло, еще живущее в теле Рюсея, но не касаясь его. — Рюсей, — его собственный голос прозвучал хрипло, неузнаваемо. — Иди сюда. Отойди от края. Рюсей наконец медленно повернул голову. Его лицо было усталым, глаза — красноватыми от ветра или от чего-то еще, но сухими. В них не было ни вызова, ни упрека. Только глубокая, бездонная усталость. — А что там, у тебя? — спросил он просто. — Большие проблемы в маленьких комнатах? Или уже выбрал кого-то из наложниц? Может, ту служанку с камелиями? У нее добрые руки. Это не было злостью. Это было горьким, почти клиническим интересом. Как будто он спрашивал о погоде. И от этого у Саэ внутри все перевернулось. Он протянул руку, не решаясь схватить, просто протянул ладонь. — Никаких наложниц, — проговорил он, выдавливая слова. — Никогда. Это было… глупое предложение. Иди сюда. Пожалуйста. Последнее слово сорвалось с его губ само, тихо, почти неслышно над ревом ветра и реки. Он не просил никогда. Никого. Рюсей смотрел на его протянутую руку, потом снова на его лицо. Что-то дрогнуло в его взгляде. Усталость не ушла, но в ней появилась трещина. — Я не собирался прыгать, если ты об этом, — тихо сказал он. — Просто… некуда было идти. Чтобы тебя не видеть. Это признание ударило Саэ сильнее, чем если бы Рюсей признался в желании свести счеты с жизнью. — Тогда иди и посмотри на меня вблизи, — сказал Саэ, и его голос набрал твердости, ту самую, стальную ноту приказа, которая не терпела возражений, но теперь в ней слышалось отчаяние. — И скажи мне в лицо все, что думаешь. Но сделай это здесь, на твердой земле, а не на краю пропасти. Он не отводил руки. Ветер трепал его плащ и темные волосы. Он стоял, предлагая не просто руку, а выбор. Вернуться. К проблемам, к ссорам, к боли. Но вернуться — к нему. Рюсей долго смотрел на эту руку. Потом медленно, будто каждое движение давалось с огромным усилием, он поднял свою и вложил ее в ладонь Саэ. Его пальцы были холодными. Саэ не потянул его резко. Он просто крепко сжал его руку, давая опору, и осторожным, но неумолимым движением помог ему подняться и отойти на пару шагов от зияющей пустоты. Только когда твердая каменная плита была под обеими их ногами, Саэ позволил себе выдохнуть. Он не отпустил руку. Он держал ее так крепко, что кости хрустнули, но Рюсей не пытался вырваться. Они стояли лицом к лицу на вершине утеса, под пронзительным осенним ветром. Здесь, на краю, остались только они двое и пропасть, которую они только что избежали. Рюсей не сопротивлялся, когда Саэ обвил его руками. Он просто стоял, его тело было напряжённым, как лук, но постепенно, под натиском этого неожиданного, крепкого объятия, это напряжение начало уходить. Он не обнимал в ответ, руки его висели по швам. Он уткнулся лицом в плечо Саэ, и его дыхание стало прерывистым, неровным. — Говори, — приказал Саэ, но приказ звучал скорее как просьба, низкий шепот прямо у его уха. — Всё, что накопилось. Все глупости, которые ты думаешь. Выскажи мне. Прямо сейчас. Молчание длилось ещё несколько секунд, нарушаемое только свистом ветра. Потом Рюсей глухо, сдавленно заговорил, слова вырывались наружу, как из прорвавшейся дамбы: — Я думал… я думал, что делаю правильно. Что даю тебе то, чего у тебя нет. То, что положено. Наследника. Уверенность. Чтобы ты не смотрел на меня когда-нибудь с сожалением, что связал свою жизнь с… с однополым союзом. — Он сделал паузу, глотнув воздух. — Я видел, как отец смотрел на мать. У них есть это. Это «полное» счастье. А у нас… У нас только договор и эта… эта странная тишина между нами, которая иногда становится слишком невыносимой. Он оторвался, чтобы посмотреть Саэ в лицо, глаза его блестели неестественным блеском. Скорее слезились. То ли от ветра, то ли от этих непонятных для него эмоций. — А ты… ты посмотрел на меня, как на предателя. Как будто я предложил тебе отрубить себе руку. И я понял. Понял, что для тебя «полное счастье» — это не ребёнок от какой-то там женщины. И тогда я испугался. Испугался, что для тебя «полное счастье»… это вообще не я. Что я — просто часть договора. Неудобная, шумная, но терпимая. А настоящая жизнь, семья, наследник… это будет с кем-то другим. Когда-нибудь. И мое предложение… оно просто ускорило этот момент в твоей голове. Он замолчал, переводя дух, и голос его стал тише, сломаннее: — И я сбежал. Потому что не мог видеть, как ты на меня смотришь. Как будто я… я разрушил что-то, чего даже не понимал. Сидел тут и думал: а что, если я и правда всё испортил? Что если эта пропасть между нами теперь уже навсегда? И куда мне тогда идти? Обратно к отцу? Как неудачник, который не смог удержать даже того, что ему дали по контракту? Он снова спрятал лицо в его плече, и его плечи слегка задрожали. — Я не хотел наложниц, Саэ. Клянусь. Я просто… я просто не знал, как ещё дать тебе всё, что ты заслуживаешь. Саэ слушал, и каждая фраза падала в тишину его души, как камень, разбивая пелену ярости и ревности. Он слышал не политический расчёт, а голую, неприкрытую боль. Боль человека, который пытался любить так, как умел — через действие, через жертву, через попытку дать то, что, как он думал, нужно. И который, столкнувшись с отпором, решил, что его любовь не нужна вовсе. Саэ крепче прижал его к себе, одна рука поднялась и вцепилась в его светлые волосы. — Придурок, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли прежней холодности, только усталое, безграничное облегчение и что-то ещё, теплое и тяжёлое. — Безнадёжный, идиотский придурок. Ты и есть моё это полное счастье. Или несчастье. Вся эта шумная, невыносимая, самоотверженная куча проблем. А наследник… — он сделал паузу, подбирая слова, которые никогда не думал произносить вслух. — Если он и будет, то только наш. Только твой и мой. Не через наложниц. Не через «механизмы». Иначе — никак. Понял? Империя подождёт. Или найдёт другой путь. Но ты… ты никуда не уйдёшь. И я никого не хочу. Только этого идиота в виде тебя, который боится, что он мне не нужен. Но ты нужен, потому что я люблю тебя. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза, и его собственный взгляд был твёрдым, как скала под их ногами, но тёплым, как последние лучи заходящего солнца. — Теперь ты понял? Или мне нужно повторить? Рюсей смотрел на него, и в его глазах, наконец, пробились слёзы — не от отчаяния, а от того самого, долгожданного облегчения. Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и снова прижался к нему, на этот раз обнимая в ответ так крепко, будто боялся, что его унесёт ветром. Они стояли так, на краю и всё же в самой безопасности, потому что нашли её друг в друге, пока последний луч солнца не скрылся за горизонтом, оставив их в сгущающихся сумерках и в тишине, которая больше не была пугающей, а была полна обещания и любви. Спуск со скалы в сгущающихся сумерках был молчаливым, но теперь эта тишина была другой. Камни под ногами казались уже не такой зыбкой границей между жизнью и падением, а просто твердой землей, ведущей домой. У подножия их ждали кони. Вороной Рюсея фыркнул, узнав хозяина. Саэ без лишних слов вскочил в седло своего гнедого скакуна, привычным движением собрав поводья. Он не оглядывался, не проверял — он просто знал, что Рюсей последует за ним. И Рюсей последовал. Он сел в седло, и они тронулись в обратный путь — не галопом безумной скачки в виде побега и погони, а спокойным, усталым шагом. Ночь опускалась быстро, и на небе зажигались первые, робкие звезды. Их путь освещал лишь бледный свет молодой луны и отблески далеких огней дворца. Они ехали рядом, не соприкасаясь, но их присутствие ощущалось физически, как тепло от костра в холодную ночь. Саэ смотрел прямо перед собой, на темный силуэт дороги. Он сказал то, что сказал. И это была правда. Ему не нужен был никто, кроме этого невыносимого, готового на все ради него человека. Рюсей ехал, слегка ссутулившись, его взгляд был прикован к гриве коня. Но время от времени он украдкой смотрел на профиль Саэ, освещенный лунным светом. Его сердце, еще недавнее сжавшееся от боли, теперь билось странно, широко и тепло. Он услышал слова, в которые боялся поверить. «Ты и есть мое полное счастье. Я люблю тебя». Они звучали в его голове громче ветра. — Саэ, — тихо позвал он, нарушая тишину. — М-м? — Саэ не повернул голову, но его плечо слегка развернулось в его сторону. — Спасибо, — выдохнул Рюсей. Не за то, что приехал. Не за то, что простил. А за эти слова. За то, что назвал его своим счастьем и признался в том, в чём он и услышать не думал, что сможет Саэ на мгновение замер. Потом просто кивнул, коротко и резко. — Не за что, — пробормотал он, и в его голосе снова послышалась привычная сухость, но теперь безо всякой колкости. — Просто в следующий раз, прежде чем нести такую чушь, подумай. Хотя бы пару секунд. Рюсей слабо улыбнулся в темноте. — Постараюсь. Хотя это будет сложно. Мой мозг, знаешь ли, работает на особой скорости. — На скорости идиота, — констатировал Саэ, но в его тоне не было злобы. Даже усмешка. Они въехали в ворота дворца. Стража, увидев их, молча, с почтительными поклонами расступилась. Конюхи приняли лошадей. Они шли по пустынным, освещенным факелами коридорам обратно в свои покои — уже не по отдельности, как утром, а рядом. Шаг в шаг. И когда дверь закрылась, отделив их от всего мира, не нужно было больше слов. Нужно было только тихое падение на кровать, сплетение уставших тел под одеялом и глубокий, безмятежный сон. ───────────────────────── Прошёл ещё год, а может и два, а в империи начало всё изменяться из-за этих двух своенравных парней... Тронный зал Ваги-дэн сиял, как никогда. Не из-за золота или драгоценных камней, а из-за невероятной, почти осязаемой атмосферы новой эры. На двойном троне, специально отчеканенном по этому случаю, восседали два императора. Итоши Саэ, чей взгляд, как всегда, был подобен отточенному лезвию, но в глубине бирюзовых глаз горело твердое, непоколебимое спокойствие. И рядом — Шидо Рюсей, сияющий в парадных одеждах Юкими-госё, его улыбка была такой же широкой и искренней, как в день его прибытия, но теперь в ней читалась не легкомысленность, а глубокая, зрелая радость. Совет старейшин, генералы, знать — все склонили головы не перед одним правителем, а перед союзом, который оказался прочнее любой династии, скрепленной лишь кровью. Это была коронация не только Саэ, но и их общего выбора. Выбора быть вместе не в тени, а на свету. Главный церемониймейстер замер перед троном. В его руках был не скипетр и не держава, а тяжелый, украшенный печатями свиток — новый Закон о Престолонаследии. — Отныне, — голос старика звенел в тишине зала, — волей и мудростью императора Итоши, поддержанной императором Шидо, трон Ваги-дэн может быть передан назначенному преемнику. Преемнику, чьи доблесть, ум и беззаветная преданность империи будут подтверждены правящими императорами и единогласно одобрены Верховным Советом. Кровное родство перестает быть единственным и обязательным условием. В воздухе повисла торжественная тишина, а затем взорвалась овациями. Это была не просто правовая реформа. Это была революция, тихо свершившаяся в кабинетах и в сердцах двух людей. Империя выбирала ум и верность вместо слепого следования традициям, которые едва не погубили ее в прошлом. Саэ принял свиток, его движение было исполнено несокрушимой власти. Он знал, что этим законом он не только обеспечивает будущее государства, но и ставит окончательную, нерушимую печать на своем союзе с Рюсеем. Никаких договоров. Никаких призрачных наследников от чужих жен. Только их воля и их выбор. Праздник длился до поздней ночи. Во внутренних дворах лилось рекой сакэ, звучала музыка, кружились в танце самые искусные гейши. И в центре этого веселья, как всегда, был Рюсей. Он смеялся с генералами, рассказывая им забавные истории из своей военной подготовки, которые заставляли суровых вояк улыбаться. Он танцевал с придворными дамами, осыпая их изысканными, но абсолютно невинными комплиментами, от которых те краснели и смеялись. Он был солнцем этого праздника, его душой. Но его орбита всегда имела один, незыблемый центр. Время от времени его взгляд находил в толпе или на возвышении темно-красные волосы и бесстрастный профиль Саэ. И тогда Рюсей извинялся перед собеседниками и прокладывал путь сквозь толпу. Он не подходил с показной нежностью. Он мог просто остановиться рядом, будто случайно, их плечи почти касались. — Скучаешь по тишине кабинета? — шептал он, наливая Саэ свежего чаю из своего же бокала. Или, проходя мимо, его пальцы на мгновение, невидимо для других, касались тыльной стороны ладони Саэ, спрятанной в складках роскошного кимоно. Саэ, наблюдавший за ним все это время краем глаза, чувствовал, как внутри тает последний, неосознанный глубинный осколок его ревности. Он видел не флирт, а мастерство дипломата. Видел, как Рюсей разряжает напряжение, укрепляет связи, делает власть… человечнее. И каждый раз, когда тот возвращался, Саэ чувствовал не раздражение, а глупое, тихое удовлетворение. Его солнце всегда возвращалось на свою орбиту. Под утро, когда гости начали расходиться, они остались вдвоем на пустой веранде, выходящей в спящий сад. Воздух был прохладен и напоен ароматом ночных цветов. Рюсей сбросил с себя тяжелый парадный наряд, оставшись в легкой рубашке, и с облегчением выдохнул. — Ну что, император? — он облокотился на перила рядом с Саэ. — Доволен своим первым днем абсолютной власти? — Власть не была абсолютной, — сухо заметил Саэ, глядя в темноту. — Ее пришлось разделить с самым болтливым человеком в империи. Рюсей рассмеялся от души. — Зато у тебя теперь самый обаятельный министр по поднятию настроения и налаживанию связей с народом. Бесплатно. — Ты стоишь дороже, чем казна всей Юкими-госё, — парировал Саэ, но в его голосе не было досады. Он повернулся к нему. — Спасибо. — За что? За то, что не дал тебе засохнуть на троне в одиночестве? — За то, что был рядом. Все это время. Рюсей улыбнулся, и на этот раз его улыбка была мягкой, лишенной всякой глупой легкомысленности. Он взял руку Саэ, и их пальцы сплелись над темным абрисом их объединенной империи. — Ну, так я же твое полное счастье, иди всё же несчастье — напомнил он тихо. — Куда же я денусь? – Рюсей тихо посмеялся над этим и вздохнул с облегчением. – Люблю тебя. Саэ посмотрел на него и улыбнулся. Эту улыбку мог видеть только он. Никто больше. – Идиот. – прошептал он. – Я тебе тоже люблю. Рюсей мягко улыбнулся, притянул Саэ ближе к себе и наклонился к его лицу. Их носы соприкоснулись, соскользнули к щекам и губв нашли друг друга. Мягко, с любовью и нежностью, Рюсей провёл языком по нёбам, а потом сплёлся с языком Саэ. Они углубили поцелуй, руки обвалились вокруг их тел, никого не было рядом и эта тишина была самой приятной после безумного праздника. Они стояли так в тишине, под звездами, венчавшими не только небо, но и их невероятный, выстраданный союз. Перед ними лежала империя, которую им предстояло править вместе. Не по старому, жестокому сценарию, а по-новому. С умом, с верностью, и с тем странным, непобедимым чувством, что началось с раздражения, прошло через боль и страх, и превратилось в это — в тихую, несокрушимую уверенность двух людей, которые нашли в друг друге не просто союзника, а дом. И теперь этот дом стал целым миром.