Страдания

Я всегда знал, что я человек на разрыв. Не в героическом смысле, нет. Скорее, как старая, заезженная кассета, которую снова и снова перематывают к самому болезненному моменту. Мне это нравится. Нравилось, конечно, не всегда, но это стало частью моей жизни и приелось настолько, что я без этого не ощущаю себя. Как будто я не живой.  Дружба? Не знаю, что такое настоящая дружба. Объяснить сложно. Каждый месяц, а иногда три недели, я завожу новые знакомства. Новый человек появляется в поле зрения: на скучном уроке, в полутемном углу библиотеки, в комментариях под каким то видео. Сначала настороженный взгляд, сканирование моей чёрной чёлки, спадающей на подведённые глаза, серую футболку с выцветшими логотипами. Потом обмен парой фраз. Обнаружение общего «врага» в лице этого плоского, яркого и такого невыносимо громкого мира. Почти так было и с Фэнгом. Он пришел в колледж в середине семестра, достаточно громкий человек, очень харизматичный и разносторонний. Мы столкнулись в дверном проёме библиотеки, и он, извиняясь, поднял мою потрёпанную тетрадь со стихами. Не просто отдал, а задержал на ней взгляд. — Это про одиночество в толпе? – спросил он, и его голос был не насмешливый, а… понимающий. Вот с этого всё и началось. С понимания. Мы слушали одну музыку, ненавидели одних и тех же знаменитосей, цитировали одни и те же мрачные цитаты. Мы часами сидели в парке на ржавых качелях, курили и говорили о бессмысленности всего. Я делился с ним отрывками из своего дневника, которые являлись окровавленными осколками души, что я никогда никому не показывал. Да кому я вру, это происходит каждый раз с новым знакомством. Он слушал, кивал, и в его глазах горел тот же огонь боли, что и в моих. Мне казалось, я нашёл своё отражение. Своего двойника в аду, хоть он и очень отличался от меня во время общения с другими. Доверие росло, словно плесень в сыром углу - незаметно, но неотвратимо. Он касался моего рукава, когда смеялся. Я сбрасывал пепел с его куртки. Между нами явно заражалось нечто большее, чем просто дружба. Нечто страшное и желанное. И я, как всегда, начал подсчитывать дни. Третья неделя. Четвертая. Приближалась знаковая черта - месяц. Моё внутреннее нутро, извращённое и привыкшее к боли, уже готовилось к удару. Ссора нашла нас сама. Или я её подстроил? Уже и не вспомнить. Спор о текстах какой то безымянной музыкальной группы. Казалось бы, ерунда. Но для нас, построивших нашу вселенную на подобных мелочах, это было всё. Голоса зазвучали резко, слова стали острыми и цепляющимися, как когти. — Ты никогда по настоящему не чувствовал этой боли, ты просто играешь в неё! – вырвалось у меня. И это была ложь. Ложь, которую я выкричал, чтобы увидеть, как задрожит его нижняя губа. Чтобы запустить механизм разрушения. Он замолчал. Посмотрел на меня не с гневом, а с отвращением и… жалостью. Это было в тысячу раз хуже. — Знаешь что, Эдгар? – сказал он тихо, уже отворачиваясь, — Мне надоело быть твоим зеркалом, ищущим в себе твои демонов. Ты не хочешь, чтобы тебя спасли. Ты хочешь, чтобы тебе регулярно наносили новые раны. Это больно. И это точно ненормально. Все таки мы слишком разные. Поработай над этим, тогда ты не будешь таким одиноким. Я так больше не могу, мне надоело. Он ушел. Просто развернулся и ушел. Не ударил, не накричал, не послал к чертям. Просто перестал существовать в моей реальности. И вот он - момент. Тот самый, к которому всё подсознательно вело. Я стоял один на пустыре, где мы только что кричали. Ветер трепал мои чёрные волосы, залепляя глаза. В груди расцветала знакомая, леденящая пустота. Сначала острая, режущая. Как нож, входящий в плоть. Потом тупая, ноющая, разливаясь по всему телу тяжелым свинцом. Я сел на землю, прислонился спиной к холодной стене трансформаторной будки, достал наушники. В ушах завыли мои любимые группы, голос вокалиста рвал глотку в немом отчаянии. И я позволил этой боли накрыть себя с годовой. Я нырнул в неё, как в тёплую, тёмную ванну. Это было… сладко. Невыносимо сладко. Эта боль была моей. Реальной, осязаемой, единственной вещью, которая никогда меня не предавала. Она подтверждала всё, что я думал о мире: что он жесток, что люди уходят, что доверять - значит открывать себя для ножа. Страдание было моим доказательством существования. Моим клеймом. Я никогда никому не расскажу об этом. Никто не поймёт. Как не поймёт, что слёзы, солёные на губах, могут быть вкуснее любого нектара. Что леденящая пустота в груди согревает лучше любого костра. Что в этом внутреннем визге, в этом белом шуме распада - единственное знакомое, безопасное событие. Фэнг ушёл. Месяц закончился. Ритуал завершён. И сейчас, глотая ком боли в горле и слушая, как внутри всё медленно и верно разлагается, я чувствую… удовлетворение. Почти умиротворение. Завтра я снова навешу на лицо маску отстранённости. Чёрная чёлка снова упадёт на глаза. Она мне нравится, нравится, что я как бы отстранен от всех. Она мне закрывает глаза на многое. И я буду ждать. Ждать, когда в дверном проёме появится новый Фэнг. Чтобы снова начать этот прекрасный, мучительный этап длиною в месяц. Чтобы снова довериться. Чтобы снова предать. Чтобы снова погрузиться в сладкие, тёмные, родные объятия страдания.