мёртвое пространство (DS)

Душа металась по частям тела: от ног к рукам, от рук и обратно к ногам. Макс не мог её поймать. В ушах стоял вой. С каждым вдохом он нарастал, вибрируя в висках, пока не сливался с воем скорой за окном. А может, это было и не окно. Может, сирена гудела прямо в черепе. Макс не мог это остановить. «Неужели завтра так и не наступит?» — всё трещало в его голове. Иногда он ловил себя на мысли сыграть в русскую рулетку. Лишь бы этот вечный двигатель в черепной коробке наконец заглох. Утро начиналось не с кофе, а установок. Они прокручивались, как заезженная пластинка на старом проигрывателе: «Я и мои близкие (остались ли они ещё?) могут умереть в любой момент. От случайности. От нелепости. От невидимого вируса в воздухе. Никто не может на это повлиять...» Пауза. Вдох. «А после смерти что? Видимо, и вправду ничего. Значит, я проживу свои 60 лет и... всё? Просто перестану двигаться?..» Пауза. Горло болезненно сжимается. «И в чём тогда смысл? Родители мучились все эти годы — и ради чего? Чтобы я снимал эти дурацкие, никому не нужные скетчи? Так ещё и травмировал аудиторию своим лицом...» Слёзы подступали из пустых глаз исправно, как по расписанию. Ровные, холодные дорожки текли по щекам, как по греческой скульптуре. Неживой, аккуратной и белой. А после утра приходил день. Тот, что хотелось вычеркнуть из памяти навсегда. «Мой мозг запоминает сейчас этот рассвет... Значит, что-то стирается? А было ли у меня вообще что-то, что стоило хранить?..» Рука нащупывала телефон в темноте. Камера. Щелчок. Если собственный разум отказывался помнить — пусть помнит цифра. Макс знал, что делает только хуже. Эта привычка, тянущаяся со школы, уже давно доказала ему, плюнув в лицо очевидностью: «Ну и? Доволен? Полюбуйся! Ты же этого хотел?!» Что он получал в итоге? Горькую, едкую пыль ностальгии, от которой сердце срывалось в немое «Ух!» и падало куда-то вниз по пищеводу. Вечером и ночью становилось совершенно невыносимо. Бессонница, вызванная сутками в синем свете экрана, била. Точечно. Остро. До кровавых слёз мозга. Однажды эта бессонница привела его к детской, отчаянной мысли: «А что, если... просто попробовать?» Так он стал зависим от курения. Так на предплечье появились первые красные полосы. Так он, одной ужасно тихой и страшной ночью, написал человеку из прошлого. Зачем? Чтобы не быть одному.

———

В комнате стояла вонь табачного перегара, пота и застоявшейся духоты. На полу: разорванные в агонии фотографии, смятые купюры от матери (ему было стыдно брать их, а теперь он чувствовал лишь тошнотворную горечь — и от её жалости, и от собственной беспомощности), пустые пачки из-под сигарет. И сам Данила. Он лежал плашмя, раскинувшись звёздочкой. В зубах, судорожно сжатых, тлела сигарета, которая уже прожигала нёбо безразличной болью. В груди клокотало. Горечь во рту не могла заглушить другую — адскую и безымянную. В голове было пусто.  «Кто я без них? Есть ли во мне хоть что-то, что не было ими?» Взгляд упал на разорванную фотографию. Пьяные, счастливые лица, разрезанные пополам.  «Почему всё пошло именно так? Почему не могло быть иначе?» Тихое шипение. Пепел упал на язык, сухой и горький.  «Что делать дальше?» И так день и ночь, ночь и день. Без права на отдых, выходные и обеденные перерывы. Когда в Даниле ещё шевелились крупицы осознанности, он принял последнее решение: закрыться в этой тесной однушке от всех. От себя, кстати, не получилось. Те миллионы с концертов, отложенные на мамину ипотеку, теперь равнодушно утекали в руки курьеров и в квитанции ЖКУ. Еда, сон, тяжёлое дыхание в прокуренной тишине — а что ещё нужно было этому живому существу? «Тебе их не хватает. Ты привык жить вписками и большими компаниями. А теперь... посмотри на себя» Даня с глухим стоном перевернулся на бок — было тяжело и невыносимо. «Позорище. Даже матери помочь не можешь. А у неё, кроме тебя, никого нет» Судорожный всхлип вырвался наружу, распирая горло. Он не мог, не мог, он не... «Ты не мужчина. А это уродливое тело... Тебя все ненавидят за твою агрессию. Так направь её куда надо. Заплати сполна» Фоторамка с книжной полки — рядом с потрёпанным Достоевским — качнулась и обрушилась вниз с оглушительным треском. Стекло впилось в висок. По коже разлилось тёплое, липкое пятно. Хозяин? Нет, пленник этого тела — тонул, захлёбываясь в море собственной ненависти. В тишине, налитой болью и грохотом, робко пиликнул телефон.

Макс:

Дань, привет. Ты в Питере? Может, встретимся?

Пауза, длящаяся вечность.

Макс:

Просто поболтать.

———

Если бы Макс знал, насколько неловкой будет посиделка в кафе, он бы, пожалуй, сто раз передумал писать Дане в четыре утра. — Привет, — вздрогнул Макс, подняв голову. Данила стоял перед столиком, искаженный светом люстры. — О, а чё ты в маске? — хрипло ухмыльнулся Кашин. — Так... Ковид же, — неуверенно пробормотал Макс, его рука инстинктивно потянулась к лицу, но остановилась. — Подстригся, да? — Данила плюхнулся на стул напротив, его взгляд был где-то внутри, будто он вообще не слышал ответа. Макс нервно пригладил короткие, колючие волосы, будто ему впервые на это указали. — Да, просто... решил поэкспериментировать, — размыто ответил он. — А это у тебя... что? — он обвёл пальцем у своего виска, кивая на голову Данилы. Тот медленно повернул голову, и его взгляд на секунду сфокусировался. На виске, под сбившейся прядью волос, тускло белел пластырь, из-под которого проступало желтовато-лиловое пятно.  — Да... с кровати упал, — Кашин осторожно потрогал пластырь, и палец задрожал. — Ты что-то будешь?.. — спросил Макс, когда официантка поставила перед ним стакан с чаем. — Ну... Энергосы у вас есть? — Данила даже не взглянул на девушку, уставившись в стол. Та одобрительно кивнула, шустро записала заказ и удалилась. — Ты... как вообще? — прохрипел Макс, словно на него давила пустота, исходившая от Кашина. Тот медленно поднял глаза. Взгляд был пустым. Его нога под столом отбивала быстрый ритм, отчего стакан трясся, позвякивая ложкой. — Дань?.. — Макс встревоженно перевёл взгляд на дёргающуюся скатерть. — А, прости, — механически бросил тот и положил ладонь на колено. Рука казалась невесомой, бесполезной. Дрожь под тканью не утихла, лишь ушла глубже. — Как я?.. — он наклонил голову, будто прислушиваясь к вопросу изнутри. И тогда Макс увидел, как в этих глазах что-то надламывается. — Хуёво. А ты? — Не лучше тебя, — горько выдавил Макс. Смешок сдавил горло. Появление официантки стало глотком воздуха. Данила одними губами поблагодарил её, схватив банку. Жидкость внутри была мутной, ядовито-жёлтой. Она зашипела, когда он сорвал кольцо. — Чтобы этот год больше никогда не повторился, — криво ухмыльнулся Даня. — Точно, — их стаканы робко чокнулись, пробивая первую корку льда. — Да с ребятами перестали общаться, ничего особенного, — неловко провёл рукой по затылку Данила, впиваясь взглядом в рисунок столешницы. — Бля, сочувствую, — искренне выдохнул Макс. Других слов не было. Они все казались бумажными, ненастоящими. — Спасибо, — коротко усмехнулся тот и сделал резкий глоток, морщась. — А я... Не знаю, просто начал думать слишком... много? — Макс замялся. Он ненавидел, как это звучит. — Ну, знаешь... Столько смертей вокруг. И мысли лезут. А что после? В чём, нахуй, смысл, если всё равно... ну, ты понял. — Он споткнулся о собственную откровенность, сгорая от стыда за каждое произнесённое слово. За эту детскую, вселенскую панику, которую невозможно облечь во что-то достойное. Но Данила, кажется, понял. Абсолютно всё. Не перебил, не кивнул вежливо. Он просто слушал. И в его молчании не было осуждения. Даня твёрдо поставил стакан на стол. И посмотрел на Макса. Взгляд был усталым, потухшим, но в нём не было насмешки. Только та же знакомая до боли пустота. — Да. — Одно слово. Но в нём было больше понимания, чем в любых готовых утешениях. — Я понимаю тебя. И это пиздец. Макс с усилием проглотил ком, подступивший к горлу, и резко моргнул, отгоняя предательскую влагу в глазах. — Слушай, я... — Данила замялся, его пальцы сжали банку так, что алюминий затрещал. — Я не смогу тебя отвлечь, окей? Типа я не знаю, как поддерживать, успокаивать и всё такое. Я просто... не знаю, как. В его голосе была горькая честность и чувство вины за собственную беспомощность. — Я тоже не знаю, — тихо ответил Макс, и в этих словах вдруг появилось облегчение. — Но, может... вдвоём не так... сложно? — он неуверенно пожал плечами. — Ты точно есть не хочешь? Сердце Кашина кольнуло — коротко и ясно. Этот вопрос, забота в простых бытовых рамках, прозвучала как выстрел. Так спрашивала только мать. Значит, он и правда выглядел как призрак. Надо было пить меньше воды, щёки жирные, всё видно... — Дань. — А? Да, — он слишком резко тряхнул головой. — Точно. Может, прогуляемся? — предложил он с истерической бодростью, уже хватая телефон, чтобы оплатить по QR-коду, и натягивая куртку на согнутые плечи. На улице становилось всё темнее.

———

Снег в этом году был серым, безжизненным, колючим, раздражающим. Макс в очередной раз нахмурился, отмахиваясь от снежных хлопьев — бесполезно, очки всё равно потели от перепада температур и тут же покрывались ледяной плёнкой. А сбоку он услышал смех. Хриплый. Слабый. Но... искренний. Такого звука в этом году не было вообще. — Ты чего? — Макс застыл на месте, ошеломлённый. Это было так же неожиданно, как если бы с неба начало падать разноцветное конфетти. — Ты как... маленький, злой ёжик, — Данила давился смехом. Его глаза на секунду сощурились от непривычной морщинки у переносицы. Макс не понимал, вызывать скорую другу или... присоединиться. В его собственной груди что-то дрогнуло — ржавая шестерёнка, давно не поворачивавшаяся. Он просто уставился на рыжика и неуверенно потянул уголки губ в подобие улыбки. Вышло криво. — Ладно, пойдём дальше, — бросил Даня, резко оборвав момент, как будто испугавшись собственной искренности. Он двинулся вперёд, вдоль моста над чёрной, неподвижной Невой. Они шли молча. Даня куда-то бежал, засунув побелевшие от холода ладони в дырявые карманы и склонив голову. Макс за ним еле успевал — в такие моменты он мечтал быть обладателем таких же длинных ног. Пока Максим вбирал ртом ледяной воздух пустых улиц, в какой-то момент он врезался во что-то твёрдое и остановился, ойкнув. А после, сморщив нос, он заметил перед собой тонкую ткань поношенной куртки и мелькнувший за ней огонёк. Данила вдруг вспомнил, что являлся самым конченным курильщиком. Его лицо в оранжевом свете зажигалки стало чужим — как на старой, выцветшей фотографии, где не узнаёшь себя. Он устало откинул голову и медленно выдохнул. Никотин смешался с морозным паром и тоской двадцатого. Она пахла антисептиком, страхом и пылью запертых квартир. Потом он, уняв мелкую дрожь в кончиках пальцев, повернул голову. — Будешь? — Давай. И они, оперевшись на холодные перила 1-го Зимнего, курили одну сигарету на двоих. Передавали её молча, пальцы едва касались в момент обмена. Перед их покрасневшими носами падали редкие снежинки, пряча сизый лёд Невы. Город вокруг был мёртв. Кто-то лежал без сознания, кто-то смотрел очередную статистику заболевших по Первому каналу, кто-то смеялся с друзьями по зуму, поднимая бокалы к веб-камерам, кто-то... — Романтика, — выдохнул Данила, прерывая поток мыслей. Слово прозвучало горько и иронично. Но что-то в нём было извращённо красивое. Красота последних людей на земле. — Не то слово, — не своим голосом пробормотал Макс. Он вглядывался туда, куда и Данила. В будущее, которого в 2020 году не существовало. — Может, ко мне? — с усилием втянул воздух Макс, зажмуривая глаза и пытаясь выжечь изнутри липкую паутину мыслей. Данила медленно повернул к нему голову. В полутьме его лицо было неразличимо, только оранжевая точка сигареты мерцала в пальцах. Он не ответил сразу, взвешивал тяжесть этого «да» или «нет». Но потом коротко кивнул. — Если ты не против, — он сделал последнюю, долгую затяжку и швырнул бычок в огромный сугроб под мостом. Огонёк описал дугу и погас, не долетев.

———

— Ты переехал?.. — в голосе Кашина вспыхнуло настоящее поражение, а за ним — искренняя, детская обида. Как будто у него отняли последний знакомый ориентир. Все это уже сказали Максу: родители, Настя, Ян. Даже Тигра теперь шипел чаще, выражая кошачье несогласие. Но... в ту ночь он не контролировал себя. Просто хотел попробовать. Да, та двухэтажная, белая квартира нравилась всем и ему, в том числе. Да, с хозяйкой они уже перешли на «ты». Да, денег пока хватало. Но... — О-о, даров, пацан, — голос Данилы вдруг потерял всю хриплую усталость, наполнившись грубой нежностью. Тигра, полосатый диктатор, признававший только Макса, неожиданно подошёл и ткнулся мордой в его голенище. Может, солидарность рыжих. А, может, учуял в Дане ту же самую, глубоко запрятанную боль, что и в его хозяине. Рыжик тут же улёгся на пол, подставив живот, и Даня, впервые за этот вечер — а может, и за весь год — расплылся в широкой улыбке. Он опустился на корточки. Его пальцы, обычно дёрганые или сжатые в кулаки, погрузились в густую шерсть, заскользили за ушами, прошлись вдоль гибкого хребта. Казалось, в этом коридоре, пахнувшем свежей краской и одиночеством, только они двое и знали секрет простого счастья. — Я сейчас на вас обоих обижусь, — нервно, но беззлобно фыркнул Макс, проходя на кухню. В голосе, сквозь фальшивое негодование, пробилось... облегчение. Его два самых замкнутых, самых ранимых мира — кот и слишком искренний Данила — признали друг друга. — Ты куришь кальян? — Данила уставился на громоздкий аппарат в углу. В его глазах мелькнуло странное узнавание «И ты тоже». — Ещё с прошлого года, я разве не рассказывал? — Макс уже шарился в кухонных шкафчиках, отодвигая пачки чая и гречку. — Может, и рассказывал. Но такой хуйни у тебя дома никогда не было. Иначе я бы перебрал уже с тобой все вкусы, — Данила перевёл взгляд со стеклянной колбы на Макса. Тот его услышал. Вернее, услышал ту скрытую просьбу и почти мольбу, спрятанную за показным цинизмом. Давай сделаем что-нибудь, чтобы всё это наконец остановилось. — Ура, наконец-то мы обкуримся вусмерть, — сказал Макс безо всякого энтузиазма, достав полупустую бутылку чего-то дешёвого и сладкого. — И набухаемся в хлам, — безрадостно рассмеялся Данила, уже помогая разжечь угли. Его пальцы, только что ласкавшие кота, теперь ловко выковыривали угольки щипцами. В руках Макса лежали пачки: «Малиновая роза», «Медовая дыня», «Манго чампури». Он поднял на Данилу глаза. Тот молча кивнул на дыню. Сладкое. Приторное. Чтобы перебить горечь. — Татарские бесы проснулись? — робко, почти шёпотом пошутил Макс, засыпая табак в чашу. Шутка была старой, из того времени, когда смеяться было легче. — Конечно, я так давно чак-чак не ел, ты чё, — саркастично поддержал его Даня, уже натягивая на колбу пакет со льдом. Его улыбка вышла кривой, но в ней было согласие. Согласие играть по старым, полузабытым правилам. И вот уже первый густой, сладковатый дым заплыл в комнату, начал обволакивать острые углы новой квартиры, тусклый свет лампы, их собственные лица. Они прошли в гостиную, где было темно, но парадоксально уютно. И почему-то оба, не сговариваясь, сели на шерстяной ковёр, облокотившись спинами о низ дивана. Чёрный экран телевизора завораживал поплывшее сознание. Макс разглядывал в нём их расплывчатые отражения — два силуэта в дымной мгле. — А ты как большой, худющий медведь, — вдруг проговорил он, не отрывая взгляда от этого двойного силуэта. Данила медленно выдохнул дым прямо перед собой, и облако на мгновение скрыло его лицо. Потом протянул мундштук. Их пальцы встретились — холодные, неуверенные. Прикосновение задержалось на долю секунды дольше. — Я... Бля, только не отрицай и не утешай, — голос Данилы был сдавленным, будто его выжимали из тряпки. — Но я правда ненавижу это тело. — Он засмеялся коротко и стыдливо. — И самое уёбищное, что я знаю, что делать. Качалку, диету, бросить курить. Но... — он резко оборвал себя, ощутив, как по шее и щекам растекается жгучий румянец стыда, и отвернулся, делая вид, что поправляет угли. — Нет сил? — шёпотом закончил за него Макс. В полутьме он увидел, как плечи Данилы бессильно опустились, а голова сделала едва уловимый, измученный кивок. Да. Нет. Ничего нет. — Тогда поздравляю, — Макс по-дурацки усмехнулся. — Наша секта пополнена. — Он протянул мундштук обратно. Жест был похож не на передачу трубки, а на протянутую руку. Данила поражённо поднял на него глаза. В тусклом свете они блестели подозрительной влагой. — Но ты же не выглядишь как... — он не договорил, смущённый собственной прямотой. — Я просто не люблю себя, Дань, — Макс всучил мундштук ему прямо в ладонь, зажав её на мгновение. — Не верю, что меня кто-то может полюбить. Но... я хотя бы на завтрак ем яйца. Они замолчали. Слова повисли в дыму, тяжёлые и настоящие. Их переваривало одурманенное сознание. А потом они резко, почти синхронно подняли головы и встретились взглядом. — Блять, не смей, — хрипло предупредил Макс, но в его глазах уже плескалась та же истерическая, нездоровая готовность к смеху. — Ладно-ладно, не буду, — улыбнулся Данила, широко и открыто. Так и не пошутил. Они сидели, прислонившись спинами к одному и тому же дивану, слушая, как бьётся одно на двоих похмельное, усталое, но пока ещё живое сердце. А потом кто-то из них спросил: «Собаки или кошки?». И началась череда абсурдных, бессвязных вопросов, выныривавших из дыма и тьмы. В комнате хрипло проскальзывали: «Какой же ты долбоёб...», «Клянусь, я тоже!», «Охуеть...». И больше не было так страшно. А когда Данила опрокинул в себя остатки дешёвого вина, он вдруг замолчал и посмотрел на Макса. На его профиль, уже не напряжённый, а просто усталый. На тени под глазами, которые казались теперь не синяками отчаяния, а просто отметинами усталости. На сонные, полуприкрытые веки. Даня вздохнул — глубоко, будто набравшись сил, — и сделал это. Неловко, по-медвежьи накрыл его острые плечи своими длинными руками, притянул к себе, прижавшись щекой к колючей, коротко стриженой макушке. Макс вздрогнул всем телом, запоздало осознав тепло и тяжесть, сомкнувшиеся вокруг. Он попытался повернуть голову, но не смог — и от этого инстинктивно сжался в комок. — Да расслабься ты, — хрипло, без раздражения, пробормотал Кашин прямо ему в ухо. Макс мешкался. Это было странно, да? Два парня, обкуренных и пьяных, и вдруг... Но слова растворялись в тепле, которое просачивалось сквозь ткань и кожу прямо в озябший позвоночник. В этих неуклюжих, тёплых объятиях, пахнущих дымом и дешёвым вином, он впервые за бесконечные месяцы почувствовал, как что-то внутри отпускает. Он обмяк, перестав сопротивляться, и просто уронил голову на острое плечо. Данила первым откинулся на диван, шумно выдохнув, будто выполнил тяжёлую работу. Его рука съехала ниже, но так и осталась лежать на Максе. Через минуту его дыхание стало глубоким, ровным и громким в тишине комнаты. Макс поражённо замер, прислонив ладонь ко рту, словно боясь спугнуть этот звук. Чужое дыхание. Рядом. Впервые в этой беззвучной, убийственной вечности. Его собственные мысли, эти вечные пилы в черепе, больше не тревожили. Будто кто-то — большой, неуклюжий и слишком искренний — наконец укрыл их тёплым одеялом и убаюкал. Хотя его об этом не просили. Не платили за это миллионы. Макс поднял пьяный взгляд от тёмного плеча и увидел: из-под неплотно сдвинутых штор пробивалась первая, нежно-розовая полоска света. Она медленно ползла по потолку, окрашивая серый дым в перламутр. Рассвет. Солнце поднималось. Ночь была пережита. Вдвоём. Макс не мог закрыть глаза. То чудо, что открылось перед ним, было самым красивым за всю его жизнь. Будто этот свет действительно имел магию воскрешать самые простые, похороненные вещи: надежду на утро, способность видеть красоту. Он осторожно, чтобы не потревожить спящего, достал из-под его ноги свой телефон. Камера. Щелк. Он поймал в объектив эту полоску света на потолке, оранжевый край абажура, смутный силуэт спящего человека рядом. И знал наперёд: будет пересматривать это фото в самые чёрные дни. Знал и то, что сейчас не уснёт из-за кошмара. Иногда ему снился одинаковый сон. Он и неразличимый силуэт встречали рассвет на берегу реки. Макс допивал вина последний глоток, и они возвращались домой — туда, где жили цветные сны. Каждый раз он просыпался с криком, потому что эта утопия была нереальной, а контраст с реальной тьмой его спальни — слишком болезненным. Но сегодня... Сегодня что-то изменилось. Сегодня рассвет не был сном. Он был здесь, на его потолке, а тепло чужого тела — на его плече. И даже зная, что завтра может быть так же тяжело, Макс знал. Что завтра будет хоть чуточку, но лучше, чем вчера. Потому что вчера он был один. А сегодня — нет.