кошмары санджи винсмока

санджи был с детства слабее и глупее своих братьев и сестры. ещё с пелёнок он выучил — кричать бесполезно, плакаться тоже.  но он кричал.  и плакал.  когда старшый брат, ичиджи, стягивал с него рубашку и бил по голой коже пряжкой ремня, — кричал и вопил. когда остальные стали достаточно прозорливы, — они стали задирать и его тоже.  всецело ощущая власть.  грязный заморыш — са-а-анджи.  рейджу тихо стояла в стороне.  ей хватало ума не смотреть на унижения, избиения и полный крах того, что в нормальном мире называют личностью. она лишь тихо лепила на него пластыри.  ничего полезнее марли и пластырей в доме не водилось — зачем?  здесь все крутые. у всех стальная кожа, кости и никому не страшны ни собаки, ни темнота, ни другие детские страшилки.  санджи мог лишь плакать и кричать.  он сбегал к матери в лечебницу — отдельно построенную на джерме.  будто она прокаженная.  будто от неё можно подцепить эту заразу  — человечность и любовь.  она тихо баюкала его на своих коленях, она гладила его по голове и, думает взрослый санджи, без неё он бы ёбнулся.  она читала ему сказки — нормальные сказки нормального мира, где нет всевластного отца и братьев.  в этих сказах санджи однажды увидел джентельмена.  он молча, без ругани, справлялся со злодеями. он спас принцессу.  и его все любили. потому что он был джентельменом — он не плакал и не кричал.  он вообще мало говорил. тогда санджи подумал — вот оно.  он станет джентельменом, он будет молчалив и загадочен.  он не будет плакать и кричать.  ага, конечно.  в этот же вечер ичиджи, сдирая с него рубашку, вдруг потянулся к штанам.  тогда маленький глупый санджи даже не знал, что такое секс. не откуда было узнать — его круг общения крысы в подсобке и больная мать.  куда ему до высоких материй?  но ичиджи, откуда-то нарывший порно-журналов, был умнее.  они все были умнее. и сильнее.  когда между ног санджи почувствовал его ледяную руку — отпала мысль быть джентельменом и молча терпеть.  стало щекотно. а ещё мерзко.  и холодно.  ичиджи смотрел на него мокрыми глазами, дышал в ухо, с его рта стекала слюна. остальные братья стояли рядом, глядя голодным взглядом, пожирая голого санджи без слов. джентельменами они не были. тут ичиджи в минуту весь превратился в одну огромную судорогу. протрясся, выдохнул и оказывается, второй рукой он был в штанах у себя. на чужих штанах было большое мокрое пятно.  санджи хотел как-то низко пошутить — но он был джентельменом, а это было бы некрасиво. а ещё его бы избили в шесть рук. и ног.  но его не избили после — протаскали за волосы по полу, да наорали чтоб он никогда и никому не смел ни о чём говорить.  что это санджи не понял.  и о чём молчать не понял тоже, но выбрал молчать обо всём.  рейджу в тот вечер смотрела на него такими глазами, что стало страшно.  даже не за себя, а за неё — она была почти как братья, бесчувственная и ледяная на ощупь, но был у неё зачаток ума, который не позволял ей творить то же самое.  на следующий день умерла его мать.  молчать санджи уже не смог. потом его наказал отец.  в сыром подвале он смог почувствовать себя спокойно ровно двое суток — дальше ичиджи стащил ключи.  рейджу стояла у самой двери, — её заливал свет и она казалась белёсой, прозрачной. маленький санджи так хотел к ней, — хотел вырваться из металлической маски, хотел убежать туда, где нет этой сырости, нет ичиджи, где тепло и где на тебя, хотя бы, наклеят ёбанный пластырь.  взрослый санджи тоже бы хотел. но взрослый санджи на то и взрослый, что, вспоминая её мокрые глаза в тот день, знал, — рейджу хотела лишь убедиться.  боялась смотреть на то, как маленького ребёнка раздевают на каменном полу, боялась смотреть — и смотрела всё равно.  потому что не верила. потому что зачатки человеческого в ней были, — она сама понимала, что отличается от своих братьев. только не её раздевали на плитке, не её трогали холодные потные руки, не её трогали там, куда даже их семейный псевдо-врач боится заглянуть.  а с санджи всё это было.  к тому моменту, когда в подвале он провел те спокойные пару дней, он уже понял — если не кричать и не плакать, то кусаться и брыкаться он ещё может.  не по-джентельменски, но смерть матери въелась в его мозг. ичиджи только коснулся его груди, как санджи вцепился зубами, и тут же в ответ получил по голове.  в тот день братья стащили что-то типа вазелина. или это было масло с кухни — санджи не вникал.  в его ушах стоял свист, шум, а в глазах плыло. светлая и прозрачная рейджу осталась пятном — санджи очень хотел попросить её вытащить его отсюда нахер. между ног стало отвратительно холодно.  а ещё мокро.  в него впихали пальцы — куда-то…  совсем             совсем                          совсем не туда.  ичиджи над ухом ржал. брызжал слюной, братья рядом держали его за руки. что б не брыкался, сволочь блондинистая.  почему-то им очень не давал покоя цвет его волос — слишком нормальный для их бешеной семейки.  — молчи, са-а-анджи, молчи в тряпочку, — говорил ниджи, — мамочки-то теперь нет. некому плакаться, а? нет её!  санджи запихали собственные трусы в рот.  всё что он мог — мычать, смотреть на ичиджи, ниджи и йонджи.  рейджу к тому моменту ушла.  она всё поняла.  ей не приснилось, не показалось, не привидилось: её брата-неудачника трахали в подвале его же братья.  когда всё закончилось, братья дышали тяжело. санджи был весь в чём-то белом. полупрозрачном.  на вкус пробовать не решился.  всё тело болело — в него плевались и заламывали руки, боясь, что он снова попробует кого-то укусить. ха. изо рта трусы всё-таки вытащили, но в самом конце, когда в рот ему попытались запихать чей-то…                                             ч л е н. (?) челюсть тогда сжали до невозможности, ещё чуть-чуть и выпадут молочные зубы. мама рассказывала ему про зубную фею, про то, что она забирает зубки у маленьких детей.  в подвальной темнице не будет зубной феи. все его молочные зубы останутся лежать на холодном полу.  ниджи поднялся, натянув на себя одежду, и, как бы между прочим, сказал: — это секс, несмышленый ты дегенерат.  и ушел.  ичиджи и ёнджи лишь посмеялись.  назвали его костлявой веткой.  ушли и они тоже.  санджи не знал, что ему делать теперь, — заплакать? закричать?  как ему двигаться?  ему ничего не хотелось. он чувствовал себя ужасно грязным и не понимал почему. что такое они сделали? что они с ним сделали?  — что это, нахер, было?! — кричит санджи, стоя напротив ичиджи спустя столько лет.  этот полудурок, не снимая очков, не торопясь с ответом, смакуя каждую минуту своего, сука, превосходства отвечает:  — это был урок.  ветер треплет волосы санджи, вокруг крыша и вся джерма перед глазами. на руках золотые кандалы. они могут взорваться. они. могут. взорваться.  сука, лучше б уже взорвались. темница была его убежищем, была его тюрьмой и пыточной камерой.  приходили братья, делали с ним это, затыкая, как они говорили, пасть.  вокруг ни души.  они крутили его в странные позы, вертели, раздевали, трогали холодными, ледяными и мокрыми руками, тянули и щипали, мяли каждый сантиметр.  казалось, избиение было лучше.  санджи не понимал, что с ним делают.  что они творят?  а потом через несколько месяцев-лет-веков он сбежал.  рейджу стянула с него все цепи, державшие на джерме.  она позволила ему сбежать.  всё для того, чтобы санджи продолжил влачить свою жалкую жизнь, чтобы думал каждый день и ночь — что это, блять, было?  потом на корабле зеффа он вдруг услышал.  услышал разговоры матросов.  там было о каких-то красотках в журналах, о том, как их хотят так и эдак.  в голове пронесся подвал, взгляд рейджу, как ниджи плюётся «это — секс», как он весь в-  старик нашёл его в кладовой. рядом с мешками картошки. зареванного, сопливого и красного от обиды.  что с ним сделали эти придурки?  это было так…           отвратительно                  отвратительно                         отвратительно.  санджи не хотел-не-хотелнехотел б л я т ь.  он впервые ругнулся перед стариком. тогда за спиной уже остались и каменный остров. и голод. и зефф тогда уже ходил с деревянной ногой.  но увидев санджи тот будто всё понял.  может, санджи сам ему сказал. может, еще что.  может на лице у него было «меня насиловали мои братья на протяжении года, и я понял это только сейчас». в каюте зеффа его ждала тёплая бочка с водой, ужин.  ему дали помыться наедине.  ему тогда дали впервые крепкого алкоголя. ему тогда дали сигарет.  он всё рассказал. вообще всё.  он тогда…  — послушай, милый мой мальчик, меня, старика, — говорил зефф, — то, что с тобой сделали не снилось даже морским чертям. такое сделать… это просто бесчеловечно. ты слышишь меня, сынок?  — угу…  — но ты будь сильней. ты же уже выбрался. ты помни об этом, сынок. их рядом уже нет.  глаза у зеффа были мокрые. как целый океан.  — что за блядский урок вы хотели преподать ребёнку?! — санджи возвращает мысли сюда. на крышу.  высота недостаточна — если прыгнуть, как минимум ичиджи поймает его, приволочет назад и закуют его всего в кандалы. чтобы сидел на месте и не пытался себя прикончить.  заткнут ему рот, они заткнут ему рот-  они       заткнут                ему                                   р о т.  блять-блять-блять-блять-блять.  санджи на корабле луффи смог себя найти.  он смог взять свою жизнь в руки, смог отправиться за мечтой, идти за которой боялся.  оставил зеффа, команду «барати», оставил тот свет.  он встретил зоро.  у них то ли заладилось сразу, то ли не заладилось вообще — в споре они друг другу идеальные соперники.  лучше не придумать.  санджи даже не злился.                                                     (почти.)  ступив на борт корабля он стал совсем другим — таким, чтобы выдержать путешествие на край света за чёрт б его побрал чем.  ван пис, — говорил луффи.  король пиратов, — говорил луффи.  олл-блю, — говорил санджи у себя в голове.  зоро молча буравил взглядом, и ему это не нравилось.  его голова полна ошмётков.  весь его мыслительный процесс — попытка выжить в собственном разуме.  одно вытекает в другое, другое в третье, в пятое, в десятое…  — эй, кок, пропустим по стаканчику? — зоро появляется за спиной и за это хочется ударить его дважды.  просто так, для профилактики.  санджи, вообще-то, не хочет пить.  но голова — она пухнет от мыслей, в ней так много всего, так много — больно вздохнуть.  поэтому: — хрен с тобой, по стаканчику.  предложение выпить было странным.  зоро не нужны собутыльники, — он прекрасно справляется один. прекрасно опустошает мини-бар сам.  только почему-то, совсем иногда, он зовёт кого-нибудь выпить вместе.  в этот раз, видимо, пуля русской рулетки стрельнула в него.  в какой момент стаканчик стал бутылкой?  санджи не знает. он больше не знает ничего — в его голове нет ошмётков. только пустота.  его лёгкое тело плавает где-то между пространств, ему наконец-то не нужно думать. не нужно пытаться выжить в самом себе. не нужно терпеть свои мысли, — они его рано или поздно прикончат.  они его сожрут.  зоро на него снова смотрит так, будто он весь — мишень и в нём нужно прожечь дыру.  а потом целует.  мягко…  в голове всё ещё такое ничего, что санджи отвечает на поцелуй. опыта у него ноль без палочки.  а потом зоро начинает развязывать его галстук.  нет.           нет.                     нет.                                                    НЕТ-НЕТ-НЕТ.  — я не.. я не такой, нет-  они снова                затыкают ему рот.              руки ичиджи снова там. снова холодно, холодно, скользко, господи какой он грязный, блять, он такой грязный твою мать                                       УБЕРИ РУКИ.       нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет-нет                        ь           УБЕРИ СВОИ РУКИ                   т           НЕ ТРОГАЙ МЕНЯ               я           л       б          Я НЕ ТАКОЙ.  санджи приходит в себя, когда зоро уже раз двадцать отошёл. когда была убрана вся выпивка, когда он уже налил чай, закутал санджи в какой-то плед.       он приходит в себя только тогда. — что это, мать твою, было? — спрашивает он, — ты вообще в порядке?  а санджи не знает. он точно не в порядке, но как говорить словами он забыл.  на щеках, как оказалось, мокро от слёз.  какой же он жалкий.  нет.       нет-нет-нет-нет только не снова       прошу только не снова только не снова только не-  — санджи. смотри на меня.  он смотрит. у него нет сил сопротивляться.  у него вообще нет сил. собственная башка подводит его окончательно.  — санджи… санджи, на одну ночь, но я хочу тебе помочь. воздух на джерме даже пахнет иначе.  он отвратительно механический. в нём живого нет. в самом санджи живого уже нет тоже — его всё-таки заковали в кандалы по самые гланды. ему запретили даже пытаться выйти куда-то.  как же хочется джаджа убить. как же хочется убить их всех.  рейджу навестила его только один раз.  она не смогла ничего сказать. она тряслась.                она не могла поверить.                      не могла смотреть и смотрела,  потому что поверить — поверить не могла.  у санджи осталось только одно развлечение — курить в окно. — только попробуй тут что-то поджечь, уёбок, — роняет ниджи, харкая санджи в ноги.  — помочь?  слова идут со скрипом.  — помочь.  руки у зоро — тяжелые. тёплые.  к сидящему на диванчике санджи он подходит осторожно. будто тот убежит.  или сломается.                       о-о-о, сломался он давно.  зоро обнимает его. ужасно нежно и тепло. ужасно-ужасно-ужасно.  он не должен… быть таким. по отношению к нему уж точно.  санджи грязный, разбитый, у него башка набитая всякой хернёй, в нём не осталось ничего хорошего, в нём страхи, в нём тонна проблем, он не знает как жить в одном теле с самим собой — его мозг куча всякого-  — санджи. тебя трясёт.  — санджи. я рядом с тобой.  — санджи… что они, блять, сделали…  он не знает.                                    они его сломали.  они избивали меня. каждый день. они надругались надо мной, — один раз, второй, третий-  я не знал…  — я даже не знал, что это такое, господи, — санджи не видит, конечно не видит, как с глаз градом текут слёзы.  он не видит своих глаз, ужасно, несносно печальных, и не видит, как его бьёт дрожь.  зоро же достаточно одного глаза — всё в санджи впивается в грудь. там и так огромный шрам, за что ему ещё?  — я думал… я ничего не думал, я хотел быть чистым и быть в тепле, твою мать, я просто хотел быть нормальным-  воздуха ему точно не хватит. лёгкие жжёт, жжёт глаза, руки, он весь в отвратительной боли, всё перед глазами — будто ещё вчера он был ребёнком.  стены замка в него впиваются. как из детских сказок — страшная мебель пугает его так же, как пугала тогда, и даже сигареты не могут вернуть его мысли хоть в какое-то русло.  — зоро… зачем я тебе это всё рассказал?  — а тебе хуже стало?  его тёплые руки прижимают под рёбрами.  — нет но…  — я хочу помочь. — не только на одну ночь?  санджи даже не знает, надеется ли он проснуться сейчас, или хочет, чтобы зоро сказал «да». как на свадьбе.  почему-то кажется, что это «да» важнее свадебной клятвы, договора или чего-либо ещё. почему-то кажется, что доверять зоро можно нужно. почему-то кажется, что если… если вдруг, случится так, что зоро согласится, если вдруг будет именно так, то станет легче. но легче не станет. потому что джерма всё ещё в его голове.  а голова его на джерме — к счастью пока вместе с телом. когда уже взорвутся кандалы?  когда он уже умрёт? быстро, красиво и так, чтобы хоронили в закрытом гробу, — если будет ещё что хоронить.  его пугает одна мысль — после смерти, если тело его будет в виде тела, а не мясного ассорти, его будут готовить к похоронам. его разденут. обмоют.  его будут трогать везде. — зоро… не только на одну ночь? — да.  из окна санджи смотрит на роты солдат — тараканы; что убивай, что нет, один хрен — плодятся.  за спиной стоят трое братьев. рейджу прячется за дверным косяком.  его что, как маленького будут снова бить?  унижать?  насиловать?  — зоро. спаси меня.  как принцессу из башни. как джентельмен из той детской сказки.  спаси меня-спаси-меня-спаси                                              пожалуйста.                                помоги.                   мне.       зоро.