Никого кроме нас

      — Эй, Хайтауэр!       Хелейна смотрит в землю и все же может представить издевательски ухмыляющиеся физиономии, даже не глядя на них. Земля будто дрожит под шагами нескольких пар ног. «Чудачка! Чудачка!» И вдруг они убегают. Школьный рюкзак не сдергивают, а бережно стягивают с ее плеча. Эйгон.       — Мама будет недовольна. — Хелейна не понимает, почему, но мама всегда недовольна, когда видит ее с Эйгоном рядом.       — Думаешь, она предпочла бы, чтобы тебя забросали камнями? Нет, твоя безопасность — ее приоритет. — Эйгон небрежно накидывает сестрин рюкзак поверх собственного, и они вместе идут по пустой улице в сторону дома — каждый своего. Хелейна знает, что это неправильно, но она отчаялась понять причину. На некоторые вопросы просто не суждено получить ответ.       — Она ведет себя так, будто для меня опасен ты, — Хелейна осторожно оглядывается по сторонам. Эйгон усмехается. Порой Хелейне кажется, что брат знает куда больше, чем она. Ему больше нравилось там, а здесь… здесь ему скучно.       — Ну, пока. — Он роняет ее рюкзак ей в руки, стоит им поравняться с калиткой. Хелейна плетется к крыльцу, к беспокойным расспросам матери, к молитве перед обедом, пока Эйгон направляется чуть дальше по улице. Она не знает, что ждет дома его. Наверное, хмурый взгляд деда, требование пойти делать уроки. Рядом с Отто Эйгон никогда не улыбается.

***

      На службе Эйгон видит мать, как всегда держащую Хелейну при себе и игнорирующую осуждающие шепотки. Будь ей в самом деле плевать, она бы его не бросила. Лживая сука. Эйгон ничего не может поделать. Его кулаки сжимаются против воли, а в груди рождается порыв разнести септу в пыль.       Вместо этого он встает со скамьи и уходит. Какая разница, если все равно все болтают? По мнению этих святош, грехи их семейства ничем не отмыть. Знать бы еще, в чем эти грехи заключаются. Мать считает его исчадием ада. И когда это он успел себя зарекомендовать так? Разве что в песочнице, когда она еще брала на себя труд о нем заботиться. Сука.       Эйгон бредет в сторону дома, засунув руки в карманы. Ему все же повезло больше, чем Хелейне. Сестра вынуждена жить с их больной мамашей, и ее травят в школе. Врежь она разок этим уродам, они бы отстали. Эйгон вот врезал своим обидчикам. А обидчики его сестры — девчонки, разбегающиеся при его приближении и тут же оглядывающиеся через плечо. Позвать что ли каждую на свиданку в обмен на обещание больше не преследовать Хелейну?       Хлопая входной дверью и проходя мимо кухни, он ловит на себе понимающий взгляд Гвейна и останавливается.       — Можно бежать за ведрами и тушить септу? — интересуется дядя.       — Цела ваша септа. Пока, — бурчит Эйгон.       Ему никогда не стать одним из них, пусть он и носит ту же фамилию. Ему никогда не стать таким же гибким, как Гвейн. Ему никогда не обрести тот же вес, какой был когда-то у деда (до того, как Алисента всех опозорила). Фанатизм матери ему тоже чужд. А Хелейна такая же неправильная как и он сам.       — Видел ее? — спрашивает Гвейн, заканчивая сооружение бутерброда. Его фотостудия совсем недалеко отсюда, там же, где и его маленькая квартирка. И все же Гвейн частенько заходит в гости к отцу и, соответственно, к Эйгону тоже. Хотел бы Эйгон, чтобы эти визиты стали еще более частыми.       — Видел. — Гвейн спрашивает о своей сестре, но Эйгон думает о своей. Не так часто ему выпадает возможность увидеть Хелейну, но в септу мать таскает ее исправно, заставляя отмаливать ведомые лишь ей одной грехи.       — Не будь к ней слишком строг. Никто не застрахован от ошибок.       Забавно. Как-то ночью Эйгон подслушал произошедший на этой самой кухне разговор.       — Не вини его в том, что он не делал.       — Я лишь пытаюсь его уберечь. Их обоих. Уберечь их от соблазнов.       Соблазнов. Слово-то какое выбрала!       — Она сама нагрешила, а молиться за ее душу должны теперь мы, — негодует Эйгон. — Все смотрят на нас, как на грязь, а что мы сделали? Родились?       Гвейн кладет руку ему на плечо. Вера учит прощать, относиться со снисхождением и прочему бреду. Эйгон лишь хочет понять, в чем он провинился перед матерью, за что она так его ненавидит. Он силится вспомнить, вновь и вновь прокручивая в голове немногочисленные детские воспоминания. Он знает, что это связано с Хелейной. Может, однажды он нечаянно ударил сестру? Подрался с ней из-за игрушки, после чего Алисента решила оградить его от Хелейны? Смешно. Он был ребенком. Он никогда не хотел причинить сестре боль. Что он, черт возьми, такого сделал?       Сбрасывает руку Гвейна и уходит в свою комнату. Невозможно жить, когда ты повсюду виноват. Чтобы искупить грех нужно знать, в чем он заключается. Но разве ж Алисента ему скажет? Они видятся лишь на редких семейных ужинах и никогда — наедине. Будто она боится его. Боится, что он что-то ей сделает. И еще больше боится за Хелейну. Больная на всю голову.

***

      — Почему Эйгон не живет с нами? — в очередной раз спрашивает Хелейна, когда они возвращаются из септы домой. После службы мама всегда в благостном настроении… которое немедленно меняется, стоит ей услышать вопрос.       — Мальчику лучше всего расти в окружении мужчин, — Алисента хмурится. — Чему я могла бы научить его? Чему он бы мог научить тебя?       — Почему мы не можем жить все вместе? — Ей кажется, раньше так все и было. Или мама и дядя Гвейн тоже взрослели в разных домах? — Эйгон по тебе скучает. Ты нужна ему.       Рука Алисенты крепко сжимает пальцы дочери, будто в ее понимании Хелейна начинает ускользать.       — Я лишь забочусь о тебе. Тебе было бы тяжело жить с ним рядом. Он всегда был взбалмошным, а тебе нужна тишина.       Хелейна кивает. Более всего ей нравится быть наедине с собой. Но отвергать из-за этого Эйгона… это неправильно.       — Эйгон меня не обидит.       Мама смотрит настороженно.       — Есть вещи, которые просто происходят вне зависимости от наших желаний.       — Какие вещи?       — Неправильные вещи. Которые нужно подавлять с самого начала.       Она пересказывает этот разговор Эйгону, когда он в очередной раз провожает ее из школы. Хелейна замечает, как брат напрягается, сжимает лямки рюкзака.       — Она сумасшедшая, разве не видишь? Придумывает первородный грех, будто мы порочные существа. Пусть мы рождены вне брака, но это не значит, что мы порочные.       — Так все думают, — возражает Хелейна.       — Бред. Ты, например, в полном порядке.       — А ты?       — После того, как родная мать от меня отказалась? Не будь в живых деда, она отправила бы меня в приют.       — Не говори так.       — Это правда. Она наделала ошибок, а отвечаем за них мы. Однажды я уеду отсюда туда, где никто ничего про меня не знает, где никто не станет показывать пальцем и где не будет этих поганых септ, — он пинает камень и тот летит, несколько раз ударяясь о тротуар. Хелейна представляет цветные осколки витражей на асфальте.       — А я? — спрашивает она нерешительно, боясь услышать ответ. — Можно я поеду с тобой?       — Тогда мне придется ждать еще два года до твоего совершеннолетия, — жалуется Эйгон. — Но я тебя здесь не брошу. Подожду, если хочешь.       Она улыбается. Может, однажды они просто будут делить на двоих плитку шоколада и спорить, кому достанется большая половина? Она слышала, у обычных братьев и сестер так и бывает.

***

      Сквозь прозрачную дверь он видит, как мать рыдает у постели деда, целует его руки, молит о прощении. Наверняка убеждена, что это ее божья кара. Пусть. Эйгон сидит в больничном коридоре, вытянув ноги в проход. Хелейна рядом, а Гвейн тоже там, за дверью, пытается оторвать Алисенту от тела их отца.       — Эгоистка, — Эйгон отворачивается с отвращением, не желая становиться очередным зрителем этого представления. — Вечно она все превращает в свою исповедь. Может, дед перед смертью хотел видеть нас, а не слушать про ее грехи.       Хелейна кладет руку на его колено. Видела бы мать, пришла бы в ужас. Отправится на небеса вслед за своим отцом, когда заметит такой порочный жест в исполнении своей святой дочери. Погрязшие в грехе и в других видят лишь пороки. Эйгон перекладывает руку сестры на сидение между ними.       — Не надо так делать.       — Почему?       В его горле застревают слова про приличия. Проповедовать он не станет. Да и пошли к черту эти святоши. Не дождавшись ответа, Хелейна придвигается ближе и кладет голову на его плечо. Она устала, Эйгон тоже устал. В больницу пришлось ехать сразу из школы, их обедом и ужином были батончики из автомата. И неизвестно, когда их наконец отвезут домой.       Отто больше нет, Гвейн слишком занят. Алисента… что ж, она тоже занята. Эйгон встает и тянет Хелейну за собой.       — Пойдем. Пора тебе поспать. — Настало время быть тем старшим братом, которым ему не позволяли стать.       Хелейна повинуется, даже приободряется на прохладном вечернем воздухе. Они заходят в круглосуточную закусочную, благо, карманных денег Эйгона хватает на приличный ужин для них двоих. Сестра кажется воодушевленнее, чем должна быть, будто сбывается какая-то ее давняя мечта.       Впервые она зовет его в дом, и он не проходит мимо калитки. Хелейна не хочет оставаться одна, и Эйгон может ее понять. Он неловко устраивается на краю ее постели, пока сестра в ванной умывается и надевает пижаму. Он прежде не видел ее такой, а она ведет себя так, будто каждый вечер желает ему спокойной ночи. Хелейна притаскивает для него подушку и плед.       — Ты тоже хочешь спать, — замечает она, и Эйгон кивает. К черту Алисенту. Этой ночью ее здесь нет. Они лежат на разных краях постели, глядя друг на друга из темноты. — Думаешь, теперь что-то изменится? — шепотом спрашивает Хелейна. Он уверен, что да.       После похорон Хелейна перебирается в их дом. Мать не в себе, ей нужен то ли септон, то ли психиатр. Впрочем, на территории больницы есть септа, и пациентов водят туда дважды в неделю, так что в любом случае она попала по адресу.       Однако голос Алисенты все еще рядом, пусть сама она вне доступа. Эйгон раскапывает в глубинах памяти раздраженные замечания. «Не буди сестру. Веди себя тише. Думай не только о себе».       Сейчас все то же самое. Хелейна спит за стеной, и ему нужно держать наказы матери в уме, прежде чем что-то сделать. Эйгон ловит себя на том, что совсем не знает эту девушку. Не знает, что ей нравится. Он лишь помнит, что она не любит шум. И знает, что она ни разу не задерживалась нигде после школы. На ее рюкзаке висит брелок-пчела. И в ее ланчбоксе всегда тосты с апельсиновым джемом. Ее волосы длинные и спутанные. Нервничая, она разглядывает свои руки, обводя ногти подушечками пальцев. Совсем как он сам. Совсем как их мать.       Однако Хелейна адаптируется. Ее уши закрыты наушниками, когда Эйгон видит ее идущей по коридору в ванную. Она вертит на пальцах какие-то кольца, прячет кисти в длинных рукавах кофты, дергает за кулон на шее. Она приспособилась, и Эйгон уже не чувствует себя так, будто малейшая его промашка ее поломает.       Однажды Хелейна напрашивается с ним на тусовку. Через полчаса веселья в темной гостиной дома одного из его приятелей Эйгон обнаруживает сестру в углу, с зажатыми ладонями ушами. Прежде чем он хмуро собирается заявить, что больше никуда не возьмет ее, Хелейна его опережает.       — Не думаю, что мне это подходит. Просто всегда хотелось понять, почему ты возвращаешься так поздно и такой радостный.       Неожиданно. Он был уверен, что дом спит, когда крался по лестнице на второй этаж. Ему казалось, он достаточно незаметен.       — Я тебя разбудил? — спрашивает он, выводя Хелейну на террасу, где музыку слышно не так громко.       — Нет, просто я хотела дождаться твоего возвращения, — она водит пальцем по деревянным перилам.       — Почему?       — Убедиться, что ты вернулся.       Это звучит как… забота? Дождаться не затем, чтобы наругать, а просто… успокоиться?       — Что в твоем стаканчике? — спрашивает она с любопытством, кося глаза на его напиток.       — Хочешь попробовать?       Она кивает. Пьет маленькими глоточками, будто ожидая, что опьянение сразит ее наповал от каждого.       — Это не так работает, — успокаивает ее Эйгон. — Нужно выпить больше, чтобы ощутить хотя бы головокружение.       — Зачем ощущать головокружение?       — Это приятное головокружение, — он засовывает руки в карманы и пожимает плечами. Хочет быть терпеливым, потому что совсем неудивительно, что после жизни с Алисентой она ничего не знает о веселье. — Приятная веселость. Становится легко и смешно.       — Смешно? От чего? — ее глаза округляются и она снова подносит стакан к губам.       — От всего.       Они возвращаются домой вместе, по-дурацки хихикая над всем, что попадается им по пути. Это первый раз, когда Эйгон не перестарался, когда ему хватает совсем чуть-чуть, чтобы почувствовать себя лучше. Может, это ответственность, ведь он не хочет оставлять Хелейну без присмотра. Может, просто ее общества в этот вечер достаточно. Возвратившись домой, они пьют чай. Он вообще почти не пил чая, пока Хелейна тут не поселилась и не притащила с собой какие-то листики, которые заваривает ровно по пять минут в специальном чайничке. Он чуть не разбил посудину, когда увидел муравьев на крышке. Они оказались нарисованными. Думается, его сестра была бы единственной, кого не смутило бы нашествие тараканов в мойку с грязной посудой.       После стольких лет жизни рядом с дедом и дядей просто непривычно соседствовать с девушкой. Он мог бы уехать. Уже полгода как может, но он обещал Хелейне подождать ее.

***

      Она хотела этого так долго, быть с ним рядом. Быть семьей. Неужели слишком поздно? Ей хочется погрузиться в его мир, прежде казавшийся таким заманчивым. Женский смех, записки, передаваемые во время урока, сигаретный дым из-за угла школы, спрятанная в рюкзаке банка пива. Но Эйгон уже закончил школу и, хотя порой Хелейна слышит женский смех из его комнаты, ей становится неловко, а не любопытно. Официально о ней заботится дядя Гвейн, но его тоже часто не бывает дома.       — Не все такие, как наша мать, — объясняет Эйгон. — Кого-то все еще интересует личная жизнь.       Ей кажется, будто Эйгон толкает ее в категорию Алисенты. Хелейне тоже не нужна личная жизнь. Ей нужен Эйгон. Так, как она представляла это все эти годы. Просмотр фильмов по вечерам. Или что делают в нормальных семьях?       — Думаешь, мы с Отто устраивали киновечера? — потешается над ее фантазиями Эйгон. — Он не был фанатиком, но и у него был свой вид молитв.       Они часто остаются дома одни, каждый в своей комнате, и Эйгон не делает попыток вовлечь ее в свои занятия. Он не говорит о будущем, и порой Хелейне кажется, что он забыл о своем обещании. Но ведь тогда его бы здесь не было. Значит, он все еще ждет.       Однажды он зовет ее с собой, и Хелейна теряется в радостных догадках, но Эйгон ведет ее не на улицу, а в одну из комнат, которую прежде она не видела открытой.       — Ты хочешь узнать, кто мы на самом деле?       Хелейна кивает, хотя не уверена. Она знает, кто она. Разве это не очевидно?       Эйгон с прежде невиданным терпением переворачивает вверх дном содержимое ящиков деда. Хелейна топчется в стороне, не зная, чем она может помочь. Ее пугает строгая обстановка и обещание ответов на вопросы, которые она отчаялась получить.       Жестом Эйгон вдруг подзывает ее к себе, и они долго изучают документы, взирающие на них из глубины ящика — и прошлого. Строчки мешаются перед глазами, и Хелейна пытается понять, что значат эти незнакомые буквы в сочетании с таким знакомым именем.       — Тарг… Тар-га-ри-ен, — читает она чуть ли не по слогам. Эйгон тем временем рассматривает другую бумагу.       — Эта дура, оказывается, была замужем, — комментирует он.       Дядя Гвейн ловит их на месте преступления, когда они, сидя на полу, перебирают документы, пытаясь восстановить хронологию — и историю — материной, а заодно и своей, жизни. Он не кричит. По правде, Хелейна никогда не видела его кричащим и не знает, почему вообще о таком подумала. Гвейн садится рядом, обнимает их за плечи.       — А мне не хватало духу начать разгребать эти завалы, — усмехается он.       — Что ты знаешь? Теперь-то ты можешь сказать, — мрачно просит Эйгон. Гвейн смотрит на него серьезно, а волосы Хелейны гладит, будто она ребенок, но она отказывается уходить. Она тоже хочет знать.       — Ей было восемнадцать, когда она уехала учиться в Королевскую Гавань… — начинает он. — Там она и познакомилась с вашим отцом.       Той ночью они впервые не расходятся по комнатам, а остаются вместе.       — Поверить не могу, что она со своим преподом… — бормочет Эйгон, расхаживая по комнате. — Нет, я знал… но что бы так… нет…       Хелейна слушает его размышления вслух, а сама пытается соорудить собственные.       — Я ничего не понимаю, — признается она наконец. — Если она была замужем, почему все ведут себя так, будто она принесла нас в подоле? — она использует выражение, которое слышит слишком часто и которое всегда воспринимает слишком буквально, представляя двух младенцев в подоле длинной материнской юбки, той самой, что Алисента надевает в септу.       — Значит, принести в подоле было менее позорно, чем родить от валирийца, — отвечает Эйгон. — Но они все равно знают правду, — тут же добавляет он. — Поддельные документы никого не обманули. Нет, когда мы выглядим так.       Хелейна ложится прямо на пол, пытаясь собрать из пазлов какую-то вразумительную картину. Ничего не выходит. Эйгон ложится с ней рядом и молчит. Они, конечно, слышали про валирийцев и их… традиции.       — Они же дикари, — шепчет Хелейна. — А мама всегда так уважала веру…       — Выходит, мы тоже наполовину дикари, — отвечает Эйгон с тяжким вздохом. — Точнее, я.       Он уезжает, оставив лишь записку на ее столе. «Я должен знать правду». Хелейна лишь надеется, что он вернется, как только получит ответы. Она знает, что он вернется.       Хорошо, что хотя бы маме лучше, и они вместе гуляют по территории больницы, на губах Алисенты играет странная умиротворенная улыбка.       — Ты должна рассказать мне, — запинаясь, просит Хелейна. — Я знаю, кто наш отец. Я хочу знать остальное.       Мама обнимает ее, гладит ее волосы. Хелейна чувствует любовь, раненую, неумелую. Она и сама не умеет любить иначе.       — Я его любила, — шепчет Алисента. — Я знала, что Таргариенам все еще ближе восток, но Визерис в столице был совсем обычным человеком, почти как я.       Хелейна включает в кармане диктофон. Она не уверена в своей памяти, но хочет передать все в точности Эйгону, когда брат вернется.       — Он был твоим преподавателем? — уточняет она, потому что Гвейн не был до конца уверен в этом. «Познакомились в университете», — сказал он.       — Никогда не встречала того, кто говорил бы об истории увлекательнее, — в ее голосе ностальгия.       Хелейне нравится такая мама. Более открытая, честная… более не обремененная земным. Алисента витает где-то в прошлом, ее силуэт мелькает на мозаичных стенах септы. Это не та мама, которую Хелейна знает. Но та мама не могла ничего ей рассказать, а эта — может.       — Ты вышла за него замуж?       Алисента кивает.       — Я сообщила об этом отцу, но на свадьбу он не приехал и Гвейна не отпустил. В Староместе… старые порядки. Считают Таргариенов еретиками. Семье бы только навредило это. Но Визерис тоже хотел отказаться от пережитков прошлого. История — это движение вперед. Так он говорил.

***

      Эйгон не знает, на что надеялся, отправляясь в путь. Найти семью, которая была бы готова принять их? Дом, где они стали бы желанными гостями? Отца, который не предполагал об их существовании? К счастью, Эйгон привычен к несбывшимся надеждам. Слишком долго он ждал, что мать однажды передумает и пригласит в свой дом его тоже, а не только Хелейну.       — Здесь нас считают порочными существами, потому что в нас половина валирийской крови, а там мы недостаточно Таргариены, потому что в нас течет кровь Хайтауэров.       Хелейна обреченно кивает, сидя на краешке кровати и листая в его телефоне фотографии, что он сделал на другом краю света. Эйгон потратил на это путешествие все свои деньги, но так и не почувствовал родного духа в древних постройках. Приятно, конечно, видеть так много похожих на тебя людей, когда ты привык выделяться. И все же там он такой же чужой, как и здесь.       — Поэтому она не оставила тебя с ними, — вдруг говорит Хелейна. — Знала, что в Староместе будет лучше.       — Она все равно оставила меня. Но я никогда не причинил бы тебе вред.       — Я знаю, — шепчет она.       — Я докажу ей, что она ошибалась.       Хелейна поднимает взгляд, отчего-то печальный, будто отпускает его навсегда.       — Не хочу останавливать тебя, если ты хочешь уехать.       — Я обещал взять тебя с собой.       — Я знаю. Но не хочу тебя… тормозить.       — Ты меня не тормозишь, — возражает Эйгон с горячностью, которую не привык ей демонстрировать.       Он видит по ее глазам, что Хелейна не хочет оставаться одна, не представляет себе такой жизни. Эйгон тоже чувствует внутри нежелание расставаться с сестрой, ее паучьми банками и крылатыми кружками.       — Я все устрою, — обещает он. — Когда ты закончишь школу, у нас уже будет свой безопасный угол. Я найду работу, все подготовлю. Тебе не придется жить в неудобстве.       Эйгон повторяет себе это снова и снова. Они часто созваниваются, и Хелейна уверяет его, что все в порядке, присылает ему фото смешной бижутерии с насекомыми, моточки ниток для вышивки, статуэтку огромного муравья и плюшевую креветку с грустными глазами. Эйгон просит потерпеть, подождать. Скоро она распрощается со Староместом навсегда. Осуждающие взгляды останутся в прошлом. Здесь их никто не будет знать.       Он чувствует, что ей непросто. Эйгону за время учебы удалось найти хотя бы каких-то приятелей, даже девчонок, которые не понимали разницы между старшей и младшей ветвью. У его сестры же никогда не было друзей. Если бы Эйгон однажды увидел ее в одиночестве среди группок школьных приятелей, он бы не выдержал. Однако Хелейна всегда искала для себя укромный уголок, где ее одиночество смотрелось даже гармонично. Там, правда, она была беззащитна, а Эйгон не всегда мог быть рядом. Впрочем, даже в толпе она была бы беззащитна.

***

      Хелейна завершает видеозвонок и смотрит на часы. Они могут болтать по несколько часов. Эйгон рассказывает о своей жизни, об обустройстве квартиры, работе в клубе, обо всем, что наполняет его дни. Хелейна слушает, пытаясь представить брата в совершенно непривычной обстановке. На удивление, визиты к матери ее вторая отдушина. Раз слухи все равно не пресечь, она хотя бы сможет знать правду.       — Как он умер? — спрашивает она, чувствуя, что все рассказы об отце начинают обрываться в определенном месте.       — Сердце. В тот день, когда узнал о том, что его дочь сбежала со своим дядей и вышла за него замуж. Он верил, что разум победит, но кровь оказалась сильнее.       Хелейна качает головой, пытаясь вообразить это. Все осуждения кажутся теперь обоснованными. Она собирает историю по кусочкам, стараясь не прерывать. Мама говорила, что первая жена Визериса была его собственной кузиной. Он пытался разорвать порочный круг, но ничего не вышло.       — Ты так невинна, так чиста. Мысль о том, что кто-то вроде Деймона мог бы… считал бы себя вправе… нет. Я не могла этого допустить. Но для них вы… недостаточно чистокровны, недостаточно Таргариены. В этом моя самая большая вина. Я ввязалась в то, чего не понимала. И в итоге обрекла своих детей на вечное одиночество.       — Я не одинока. У меня есть Эйгон.       — Этого я и боюсь.

***

      Она не отвечает на телефон. Он звонит Гвейну. Дядя, как всегда, расслаблен.       — Срыв перед экзаменами. Она в больнице.       Эйгон срывается с места, едет, едет, едет. Но дома его встречает лишь невозмутимый взгляд Гвейна.       — Она сама попросилась.       — Попросилась в психушку? — переспрашивает Эйгон. Гвейн пожимает плечами.       — Это неплохая психушка, знаешь ли. Сюда пытаются попасть из всего Простора.       — Это должно меня обрадовать? Что моя сестра и мать теперь делят палату?       Психушка — она психушка и есть, пусть на природе, с ароматерапией и прочим.       — Поговори с ней, — советует Гвейн.       Эйгон злится, орет на медсестер, которые не желают пускать его в неположенное для посещений время. Палата Хелейны на первом этаже, и она вывешивается из окна ему навстречу. Решеток нет, уже хорошо.       Он сверлит ее недовольным взглядом, пытаясь увидеть в ее взгляде туман от седативных. Но у его сестры всегда такой взгляд.       — Не злись, — просит она, опираясь локтями о подоконник, ветер играет с ее растрепанными волосами. На ней спортивный костюм, а не смирительная рубашка. Эти наблюдения успокаивают его больше, чем ее слова.       — Я работаю день и ночь, чтобы снимать квартиру для нас обоих, — шипит он. — Все, что от тебя требуется, — закончить чертову школу, чтобы я смог увезти тебя отсюда.       — Я закончу, — обещает она. — Но здесь лучше, чем на экзаменах.       — Тогда забронируй и мне палату, — ворчит он и уходит.       Эйгон возвращается на следующий день, на этот раз в положенный час, когда пациентам разрешается гулять. Он привозит ей целый пакет вкусностей. Кормят их хорошо, отчитывается ему Хелейна, хотя он не спрашивает, но она жить не может без своего апельсинового джема и чая.       — Ты все равно привез не тот, — говорит она укоризненно, едва увидев наверху пакета жестяную банку. — Мой любимый чай в банке со шмелем.       — А это не шмель?       — Это пчела.       — Они все желтые и полосатые, отстань, — бурчит Эйгон, хотя в столичном магазине для дома, где ассортимент больше, он купил еще одну похожую банку сестре для коллекции. Сначала, конечно, пришлось попросить дядю сфотографировать те, что уже были у Хелейны, чтобы избежать повтора. После этого Эйгону всю ночь снилось, как по нему ползают пауки.       Они выходят за пределы территории лечебницы, гуляют по тропинкам, Хелейна радостно рассказывает про то, что осваивает вязание.       — И вам доверяют крючок и спицы? — сомневается Эйгон.       — Иногда мне кажется, что ты считаешь меня безнадежной.       — Вовсе нет. Просто у такого места должны быть правила.       — Я ведь не буйная.       — Хвала богам. — Он кривится, осознавая сказанное, резко останавливается и поворачивается к ней. — Послушай, я обещал забрать тебя и я заберу. Здесь ты не останешься.       Хвала богам — снова — она кивает.       — Я не хотела тебя расстроить. Но, по сравнению со школой, здесь будто санаторий. Все странные. Никто не осуждает.       Он сжимает ручки пакета. Мысль о том, что одноклассники таки допекли ее, а он не уберег, выводит Эйгона из себя.       — Что эти стервы тебе говорили?       — Предлагали присоединиться к матери здесь.       — И ты решила последовать совету?       — Слышала, на них это произвело впечатление. — Она смеется, не уточняя, поразил ли их страх за точность своего прогноза или боязнь учиться вместе с сумасшедшей. — Маме гораздо лучше, — говорит она, потому что знает, что сам он не спросит.       — Правда?       — Видел охранника там, у ворот? — Эйгон кивает, хотя толком не обратил внимания. — Дважды в день мистер Коль проходит по территории, мама машет ему в окно, а он машет ей в ответ. — Хелейна мечтательно улыбается. — Иногда, когда она не успевает вовремя подойти к окну, он стоит и ждет ее, только потом идет дальше. И сразу лицо у него такое радостное.       — Сначала препод по истории, теперь охранник в психушке. Мать знает толк в романтике, — бурчит Эйгон, не вполне зная, как реагировать на такие новости. Мужика ему однозначно жаль. Единственное развлечение — сумасшедшим в окошко махать.       — Она тоже улыбается, — добавляет Хелейна, даже не удостоив брата укоризненным взглядом. — Благодаря ему она думает о том, чтобы… вернуться.       — Не благодаря тебе, — едко комментирует он. — Не ради дочери, которая в ней нуждается. Ради мужика, который машет ей в окошко. — Сука, мысленно добавляет он.       — Я сдам экзамены, — обещает Хелейна, ее взгляд мрачнеет. — И мы уедем. Я хочу этого не меньше тебя.       — Правда?       — Правда. Хочу оказаться там, где никто не знает, кто мы.       — Столица — лучший вариант, — признается Эйгон. Он знает, что она думает о том же, о чем и он. Там поломалась жизнь их матери. Стоит ли им следовать тем же путем? — Город большой и шумный, но там действительно всем плевать, кто ты.       — Поэтому ты поменял прическу? — спрашивает она будто с грустью, и Эйгон неуверенно проводит рукой по волосам, что стали короче и ближе к золоту, чем к серебру.       — Так меньше вопросов, — оправдывается он. Не хочет снова облажаться.       — Мне нравится.       Он тщательно готовится к ее приезду, даже нервничает, боясь, что ей не понравится. Он знает, что Хелейна никогда вслух не скажет ничего дурного, это и пугает. Эйгон хочет, чтобы ей было здесь хорошо.       «Почему у него два глаза?» — думает Эйгон, замерев у витрины магазина игрушек. Он, конечно, не слишком внимательно слушает сестру, но у паука вроде как глаз должно быть восемь. И они не улыбаются так мило, как этот. Какая глупая игрушка. Хелейне понравится.

***

      Она снова приходит в обжитый им дом, где ему приходится потесниться, чтобы освободить для нее место. Он все знает здесь, а она — через его рассказы. Эйгон помогает распаковать коробки с ее вещами. Знакомый плед на незнакомой кровати, кружка с бабочкой на незнакомой кухне, коллекция статуэток на фоне незнакомой стены. Это помогает. Она знает, что скоро привыкнет. Просто вдруг хочется плакать, а он гладит ее по спине, прижимая к себе. Хелейне кажется, их мысли и слезы мешаются. Много лет назад они, возможно, пробегали по тротуару мимо этого самого дома, не ведая, что прежде им придется покинуть этот город, а спустя много лет вернуться. У Эйгона уже есть здесь какие-то связи, он снова на месте, а она нет.       Хелейна находит остатки краски для волос, неловко крутится перед зеркалом, пытаясь нанести субстанцию равномерно. Краски не хватает, и она остригает ножницами безвольно повисшие серебристые концы. Это дается ей на удивление легко. Кажется, Эйгон, вернувшись домой, расстроен больше нее. Но теперь они снова похожи и в то же время не те, кем были. После этого ей становится легче выходить на улицу.       Ей никогда не нравилось выделяться, но во всей школе только у нее и Эйгона была серебристая макушка, мелькающая в толпе. Еще седой пучок у престарелой библиотекарши но, понятное дело, столько внимания, сколько Хайтауэрам, старушке не доставалось. А теперь никто не смотрит на нее, и Хелейна сама изучает обстановку открыто, не боясь поднять головы. Не боясь людных мест.       Они часто говорят о семье их отца, будто обсуждают сюжет недочитанной книги. Они не знают слишком многого, чтобы делать выводы, однако разговоры об этом создают иллюзию понятности.       — Мама не говорила об этом прямо, но я подозреваю, что, когда умер отец, она была беременна, — шепчет Хелейна.       Эйгон молчит, глядя в экран телевизора, но едва ли следя за происходящим там.       — Еще один грех на ее душе? — уточняет он почти безразлично.       — Может, случился выкидыш, — предполагает Хелейна негромко, размышляя о том, что у них мог бы быть младший брат или сестра.       — К лучшему. Не могу представить, что мне пришлось бы волноваться еще за одного младшего.       Она недоверчиво смотрит.       — Ты волновался за меня?       — Конечно. Никогда не мог понять, почему дед оставил тебя этой сумасшедшей. Ей давно пора было в больницу. И я не говорю это потому, что ненавижу ее. Ей правда нужно было подлечиться. Может, она оправилась бы со временем. А сейчас? Мы уже слишком взрослые. Поздно устраивать воссоединение семьи.       — Значит, ты не поедешь отпраздновать ее выписку?       Эйгон качает головой, слишком поспешно и агрессивно.       — Ты можешь съездить, если хочешь. Не держу тебя. Лишь могу посоветовать пожить у Гвейна, а не у нее во время визита.       Хелейна глядит на свои руки. Она не хочет ехать без него, так привыкла, что Эйгон всегда рядом. Мама ее растила. Может, не идеально, но все же заботилась о ней. Эгоистично просить Эйгона поехать с ней. Они оба игнорируют факт, что Эйгона никто и не приглашал.       — И не говори ей, что мы живем вместе, — добавляет Эйгон хмуро.       Возвращение в Старомест ощущается странно. Провожает ее Эйгон, встречает дядя Гвейн. На нее снова все смотрят, ее снова все знают. Ее маскировка бесполезна здесь. И мама обхватывает ее лицо тонкими пальцами, оглядывает прическу и вздыхает, будто это ее волосы отрезали. Позади мамы стоит мистер Коль, не двигаясь, будто все еще что-то охраняет. В обычной одежде Хелейна едва узнает его.       Ужин проходит… нормально. Мама кажется беззаботной, мистер Коль ухаживает за ней, отодвигает для нее стул, следит, чтобы ее тарелка не оставалась пуста. И смотрит на маму… как Эйгон когда-то смотрел на нее, Хелейну. С тем же беспомощным сочувствием, когда душа рвется помочь, руки совершают механические действия, но саму картину ты поменять не в силах, о чем прекрасно знаешь, что ненавидишь.       Об Эйгоне они не говорят, а Хелейне так хочется рассказать, как они живут. Но она молчит, помня его просьбу. Ей хочется поделиться, но она знает, что ничем хорошим это не кончится.       Она ночует у дяди, но долго не может заснуть, вспоминая улыбку мамы, ее взгляд, устремленный за спину в поисках Кристона, как она теперь зовет его.       — У них все серьезно? — спрашивает она у Гвейна. Дурацкий вопрос из фильмов. Но Хелейна не знает, как сформулировать иначе. Ни разу в жизни она не видела мужчины рядом с мамой, а мистер Коль смотрится с ней рядом так органично, будто всегда должен был там быть.       — Она расцветает на глазах, — комментирует Гвейн, постукивая пальцами по столу. Вряд ли они могут претендовать на раскрытие тайны Таргариенов, когда даже с хайтауэрской частью семьи разобраться не в состоянии. — Ее нужно беречь. — Он смотрит прямо ей в глаза, и Хелейна понимает, что сейчас снова услышит просьбу молчать. Интересно, мистеру Колю нравится ухаживать за такой хрупкой, однажды разбитой куклой? Не чувствует ли Эйгон себя так же?       Мама стремится проводить с ней время до отъезда. Хелейна описывает обстановку квартиры, улицы города. Все, кроме Эйгона. А мама и рада.       — Ты все делаешь правильно, моя девочка, — говорит мама, целуя ее на прощание. — Ты должна начать все заново. Я всегда знала, что смогу тебя уберечь.       От чего? Или от кого? Хелейна не задает этого вопроса, лишь отворачивается, чтобы незаметно вытереть слезы. Нарисованные ею картины выглядят такими пустыми без Эйгона. Ей нужно скорее домой, убедиться, что он все еще там, несмотря на все, что она порассказывала, во что поверила мама.       И в то же время она боится быть лишней и там. Может, Эйгон испытывает облегчение, отправив ее подальше, наконец получив возможность привести к себе в гости девушку? Он никогда не зовет своих приятелей в их обитель. Эйгон ходит в клубы, но ненадолго, даже берет ее с собой, когда Хелейна просит. На ней шумоподавляющие наушники, и они возвращаются не так поздно, потом пьют чай. Хелейне хочется дать ему возможность познакомиться с кем-то. Хотя она и ощущает облегчение, когда Эйгон выбирает остаться дома лишь с ней.

***

      Без Хелейны квартира кажется пустой, хотя исчезла только она, а все ее разношерстные насекомые остались. Только того двухглазого паука он нигде не замечает, хотя обычно он восседает прямо на ее подушке. И даже сейчас вести сюда кого-то еще кажется неправильным. Эйгон, конечно, мог бы привести в дом девчонку, потому что Хелейна в своих огромных наушниках все равно ничего не слышит. И все же ему претит мысль вести какую-нибудь длинноногую красотку туда, где обитает в своем царстве Хелейна. Из этого царства кажется правильным изгнать красотку, а не Хелейну, и не уйти самому.       Да и как-то неловко приводить девушек в квартиру, где в мойке стоит кружка с ручкой в виде крыла бабочки. И почему он вообще думает об этой кружке? Потому что, случайно разбив ее, половину дня носился по городу в поисках такой же.       — Какая-то она слишком белая, — с подозрением изрекает Хелейна вечером.       — Я ее почистил, — мгновенно оправдывается Эйгон.       — Только мою? — ее взгляд опускается в недра его кружки, в которой, как кольца на стволе дерева, чайными обручами оставили свой след его предыдущие чаепития.       — Мою уже бесполезно, — пожимает плечами Эйгон.       Хелейна возвращается из Староместа подавленной, и он задается вопросом, удалось ли матери снова запудрить ей мозги? Но Хелейна не отдаляется, наоборот, утыкается в его плечо и плачет. Долго. Будто они переживают потерю, о которой он не знает.       — Ты меня пугаешь, — признается Эйгон, пропуская волосы сестры сквозь пальцы. Он так скучает по ее длинным запутанным прядям, но Хелейна хороша любой. Главное, что вернулась.       — Я не хочу больше ездить туда, — отвечает Хелейна, и Эйгон понимает, что в прошлый раз она еще не попрощалась со Староместом окончательно, как это сделал он. По крайней мере он покидал город постепенно, то уезжая, то возвращаясь. — Там нет для нас места. Никогда не было.       Он предлагает ей пиво, которое по привычке покупает на двоих, и Хелейна соглашается. Обхватывает жестяную банку обеими руками и делает маленькие глотки, будто пьет горячий чай.       — Они все там лицемеры, — успокаивает Эйгон сестру с горечью, делая глоток из своей. — У Гвейна полно фотосессий с обнаженкой. Тех самых праведников, что в септу ходят каждую неделю. Такие святоши, всех осуждают… а сами?       Теперь Эйгон знает точно, что они не виноваты. Те, кто осуждал их, и сами не безгрешны. Суть лишь в том, чтобы хранить свои секреты тщательнее. Раз никто не узнал — этого не было. Может, не вернись Алисента в родной город, их жизнь сложилась бы иначе.       — Расскажи, что произошло, — просит он, наблюдая за ее лицом.       Хелейна мотает головой, снова глотая слезы. Эйгон отступается — на этот раз. Не хочет отпускать ее, терять из виду. Она вернулась, она снова здесь. Он должен получить доказательство, когда снова вскочит среди ночи. Хелейна и не спешит уединяться. Они сидят на диване, там же и засыпают, там же и просыпаются.       Эйгон не озвучивает, как тяжело ему пришлось без нее в эти недели. Он так привык возвращаться домой и находить там Хелейну. Негласно сестра взяла на себя готовку и, хотя порой ее блюда получались странными, Эйгон не пробовал ничего вкуснее. Пусть сковородку после ее очередного шедевра ему бывало трудно отмыть, но какой чай Хелейна заваривала! Даже вкуснее пива, а это весомый критерий.       Раз в месяц они занимают вместе ванную и поочередно подкрашивают корни волос друг друга.       — Думаешь отрастить их снова? — спрашивает он, перебирая ее пряди и ловко орудуя кисточкой. Чужую голову красить легче, чем собственную, к тому же Хелейна сидит спокойно на краю ванны, не вертится, просто водит пальцем по узорам на плитке.       — Ты хотел бы?       — Мне нравились твои длинные, — признается он.

***

      Хелейна чувствует, как ее щеки краснеют. Ей тоже нравились длинные волосы, и она порой скучает по этому привычному весу на голове. Теперь ей более чем когда-либо хочется отрастить их снова.       Они меняются местами, и теперь Хелейна вооружается кисточкой. Волнительно, потому что у нее получается не так ловко, как у Эйгона, но он все равно ее хвалит. Послушать его, так без нее бы он не справился, что неправда. Это ей не выжить без него. Доставку всегда заказывает он, потому что звонить по телефону незнакомцам Хелейне страшно. А сколько развелось телефонных мошенников… она сразу передает телефон Эйгону, и тот в красках расписывает направление, куда извечным 'сотрудникам банка' следует отправиться. А Хелейна хихикает, зажимая рот ладонью.       Ее рука с кисточкой замирает над его макушкой.       — Я только вспомнила, что вечером ты куда-то собирался.       Эйгон отмахивается.       — Ничего важного. Можем просто фильм посмотреть.       Это так же хорошо, как вместе идти куда-то. Даже в полной комнате ее глаза видят лишь его, так к чему лишние люди? На диване перед телевизором Эйгон долго расчесывает ее волосы пока они не высохнут совсем, потому что мама запрещала ложиться спать с мокрой головой, и Хелейна все еще следует этому правилу.       — Только не страшный фильм, — просит она. — Не хочу кошмаров.       Им и без того часто снятся дурные сны. Почему-то снова и снова они оказываются в Староместе, откуда не могут выбраться. Хуже всего, там они не вместе. Всегда пытаются дотянуться друг до друга, но никогда не выходит. Единственное успокоение — проснуться, прошлепать босыми ногами до двери и увидеть в соседней комнате спящего Эйгона. Хелейна не верит, подходит ближе, ложится рядом, обнимает. Только затем может поверить. Они вместе, она не заточена где-то в одиночестве, где не ловит связь, а письма не доходят.       — Скажи правду, — просит она в один из вечеров. — Я тебе мешаю?       — Что за глупость?       — Раньше ты любил… тусоваться… с девушками. — Она краснеет, чувствуя деликатность вопроса.       — Раньше у меня не было тебя, — отвечает Эйгон шутя, но таким серьезным тоном, что Хелейна ему верит. — Послушай, — он садится напротив и заглядывает в ее лицо. — Мне нравится, что ты здесь.       — Мне нравится, что я здесь, — шепчет она в ответ. — Если ты меня прогонишь, мне некуда будет идти. Я не знаю, как жить… без тебя.       — Я никогда тебя не прогоню, — обещает Эйгон, и она не сомневается в его искренности. Разум говорит, что однажды все братья и сестры отдаляются, начиная идти каждый своим путем, но у них никогда не было так, как у всех. — Ты — все, что у меня есть.       — Ты — все, что есть у меня, — отвечает Хелейна, глядя на него с тревогой и тоской. Мама предостерегала…

***

      — Она хочет приехать, — предупреждает дядя Гвейн с экрана ноутбука. — Посмотреть, как живет Хелейна.       Эйгон проводит рукой по волосам в отчаянии. Он знал, что рано или поздно это произойдет. Алисента постарается возобновить свой контроль.       — Мне трудно представить маму вдали от Староместа, — как ни в чем не бывало отвечает Хелейна. — Ты уверен, что она сказала это всерьез, а не просто как что-то… гипотетическое?       Гвейн слегка улыбается. На заднем плане его студия, которая меньше всего напоминает нечто исконно староместское, так что неприятных ассоциаций даже не возникает.       — Скорее всего так и есть. Я лишь… предупреждаю, чтобы у вас был план на случай, если однажды она все-таки решится.       Эйгон захлопывает крышку ноутбука, стоит видеозвонку завершиться.       — Так что теперь? Мне собрать вещи, сделать вид, что меня здесь никогда не было, чтобы Алисента увидела идеальную картинку и наконец упокоилась? — Нет, он злится совсем не на Хелейну, только не на нее. Лишь на Алисенту, которая никак не может уняться, продолжает лезть, куда ее не просят, снова хочет все разрушить… Испуганный взгляд Хелейны заставляет его смягчиться — хотя бы внешне.       — Не говори так. Я не хочу, чтобы ты исчезал, — просит она.       — Что ты предлагаешь? — Эйгон смотрит на сестру так, будто она в силах найти решение.       — Скажу ей, чтобы она не приезжала, — говорит Хелейна серьезно. — Это и твой дом тоже. Если она хочет нанести визит, пусть навещает нас обоих. Или никого.       — Хелейна…       — Я не могу представить свою жизнь с кем-то другим, с каким-то незнакомцем, который понятия не имеет… через что нам пришлось пройти. И я больше не хочу притворяться.       Мольба в ее голосе превращается почти в эхо, будто под сводами септы. Эйгон обнимает ее, гладит по волосам, пытаясь отсрочить момент, когда Хелейна сформулирует то, что томилось в его мыслях месяцами. Знает, что не сможет никуда от нее деться, даже не захочет. И все же страх не дает покоя. Снова отдать ее кому-то — страшно. Да она и не пойдет. Взять себе — тоже страшно. А у Хелейны такой взгляд, будто она не боится. Слегка отстраняется, дышит ему в лицо, щекочет ресницами его щеку, позволяя привыкнуть к ее присутствию так близко. Эйгон всегда думал, что смелее, но в этот момент она превосходит его. Он кое-что повидал, а все, что знает Хелейна, — это он. Эйгон должен оттолкнуть ее, но не может. Ее руки обвивают его иначе, чем просто в те ночи, когда она не хочет засыпать одна.       — Не хочу, чтобы она вторгалась сюда, — шепчет Хелейна. — Не хочу, чтобы кто-то вообще вторгался.       — Мы никого не пустим, — обещает Эйгон. В присутствии других все кажется неправильным, мерзким, как те шепотки, что сопровождают их всю жизнь. Но когда они одни, то вокруг лишь покой и только ощущение дома.       — Раньше мне часто снилось, что я запираю дверь, а она все равно открывается.       — Ты никогда не говорила.       — Потому что оно больше не снилось… после того как я приехала сюда... к тебе.       Эйгон хочет дать ей все возможные обещания, но знает, что Хелейна жаждет получить лишь одно. Имеющее множество формулировок, но одно значение — оставить этот дом их домом.       — Я обещаю, — клянется он, глядя в ее глаза. Такие же, как у него. Их общая особенность и их проклятье. Клеймо для других и нечто прекрасное, что один видит в другом. Отражение и напоминание. Безмолвная клятва, которую они дали друг другу еще очень давно, сами того не ведая.