Обреченные чувства

Черт бы побрал этих двинутых на голову Таргариенов, — думает Гвейн, брезгливо вытирая кроссовок о широкие листья папоротника. Листья чуть влажные, скользкие, и единственное, что получается, лишь чуть смазать с подошвы налипшую жижу. И плевать он хотел на то, что они вроде как его родственники. Родственники — потому что Эймонд, Эйегон и Хелейна — его двоюродные племянники. Вроде как — потому что у них и общего-то ничего, кроме университета, в которых их запихнули насильно, и сложных отношений с отцами. Комары, грязь под ногами, ветки и колючки, оставляющие зацепки на почти новой куртке, и почти полное отсутствие сигнала — всё это злит его до ужаса. Гвейн Хайтауэр — дитя мегаполиса, ненавидит природу и все с ней связанное, оттого особенно иронично, что он вызвался в спасательный отряд на поиски пропавших из кампуса Эймонда и Хелейны одним из первых. Формально — вторым. Первым был, конечно, Кристон Коль. Провались он пропадом. Гвейн лавирует между людьми, уже даже не изображая озабоченность судьбой пропавших племянников. Он почти жалеет, что вообще вызвался. Что-то подсказывает ему, что Эймонд и Хелейна вовсе не хотели быть найденными, а потому все их поиски кажутся просто бессмысленными. С тоской Гвейн оглядывается назад: они отошли от кампуса в глубь леса уже на приличное расстояние, людей вокруг становится все меньше, а значит он уже может без особых репутационных рисков слинять. Впрочем, когда он видит знакомую широкую спину в растянутом красно-синем худи команды по лакроссу, а его сердце заходится в приятном волнении, он решает свой план отложить. Кристон Коль в отличие от него идёт по лесу уверенно, будто лес — его естественная среда обитания, и его не заботят ни комары, ни сырость, пробирающаяся в кроссовки, и Гвейн ускоряется, догоняя. — Ну что, Коль, — говорит он, пытаясь придать голосу дерзость, а заодно скрыть одышку, — уже присмотрел место, где построишь свой шалаш? Кристон оглядывается через плечо. Мускулистый, с вечными ссадинами на костяшках пальцев, Коль даже и бровью не поводит: — Расслабься, Хайтауэр. Оставлю этот лес тебе. Наверняка, ты уже мечтаешь, как вырубишь его и построишь здесь свой торговый центр. — Супермаркет, — лениво поправляет его Гвейн, пытаясь шутить, но напоминание о семейном деле колет и жжется на кончике языка. — У нас супермаркеты, хотя откуда тебе знать. Вы же все выращиваете сами? Глаза Кристона слегка сужаются, но Гвейн не боится. Кристон никогда ему ничего не сделает. Сколько бы не старался Гвейн вывести его из себя, Коль сохранял дистанцию. А за последние три года старался Гвейн много. — Придумай что-нибудь пооригинальнее, — хмыкает он, отворачиваясь и продолжая свой путь, как будто Гвейна не существует. — Твоему папочке следует сократить пожертвования университету, ты здесь деграднул. — Если он так сделает, то как же ты первым вылетишь отсюда, — срывается с губ Гвейна. — Стипендия, знаешь ли, сама себя... Ему так отчаянно хочется увидеть хоть какую-то реакцию на каменном лице Кристона, что он ускоряется и не успевает вовремя затормозить, когда Коль резко тормозит. Гвейн врезается в его плечо. Гвейн резко выдыхает, но Коль понимает их столкновение по-своему: резко разворачивается и хватает его за отвороты куртки, слегка встряхивая. — Да хули тебе надо? Хули ты вечно меня дрочишь? Гвейн конвульсивно старается вывернуться, стараясь не замечать, как красиво пылают глаза Кристона, ведь если заметит, то, наверняка, залипнет. Кристон держит его крепко, пальцами забираясь под куртку, елозя костяшками по тонкой футболке, и Гвейн в ответ цепляется за его худи, пытаясь хоть как-то отодвинуться, и именно тогда замечает это. Тонкая серебряная цепочка на шее Кристона привлекает его взгляд небрежно, почти случайно, а на цепочке болтается маленький семиконечный цветок, ловит свет сквозь листву. У Алисенты был такой же. Она носила его весь прошлый год, и Гвейн так часто пытался его у нее стянуть, что она в конце концов даже перестала его носить. Гвейн застывает, а в груди сжимается ком. Нет, кулон не такой же. Это тот самый кулон. — Откуда это у тебя? — спрашивает он слишком спокойно, хотя внутри вскипает злость, ревность, боль — будто кто-то резко провернул в его сердце нож. Коль непонимающе опускает глаза, а потом лицо его замыкается, становится нечитаемым. Он резко отпускает Гвейна и пятится назад с кривой усмешкой на губах. — Расслабься, Хайтауэр, — сухо бросает он, поджимая губы. — Не крал. — Я и не говорю, что украл, — Гвейн наоборот делает шаг ближе. — Я спрашиваю, почему у тебя вещь моей сестры. Бровь Коля удивленно приподнимаются. — Кулон… Алисенты? То, что Коль продолжает отрицать очевидное, больно царапает что-то внутри, и терпение Гвейна рвётся. — Трахаешь ее? — срывается с губ. Грубые слова, которых он никогда не говорит, и которых он сам пугается. Он вообще-то любит Алисенту, несмотря на зависть, вечное сравнение, и то, что родители всегда выбирали её, но боль сейчас такая острая, что рвется наружу. Ведь получается, что… снова выбрали не его. — Ага, — фыркает Коль раздраженно. — По понедельникам. Между лакроссом и плаванием. Наверное, это должно было звучать как шутка, только вот Гвейну совсем не смешно. Он снова налетает на него, теперь уже неслучайно, сгребает его худи, прижимает к стволу дерева, пытаясь контролировать хотя бы что-то. Откуда у него берутся силы, чтобы удерживать Кристона, который на полголовы его выше и на фунтов десять тяжелее, он не представляет. Но возможно причина вовсе не в нем, а в том, что Коль даже не старается его оттолкнуть. На лице Кристона дергается слабая усмешка, но какая-то усталая, немного обреченная. — О, так вот в чём дело. Только не говори, что мы сейчас воспроизведем сцену из дешевого… И вдруг он замечает что-то в переменившемся лице Гвейна и осекается. Взгляд его мрачнеет. — Разумеется, — прищуривается он. — Кто я такой, чтобы даже дышать рядом с кем-то из семьи Хайтауэр, заносчивый ты ублюдок. Гвейн сжимает губы в тонкую линию. Причем здесь это? Причем здесь его фамилия, его семья, его отец? Уж что, что, а защищать честь рода он бы стал в последнюю очередь. Болью отдается мысль, что никогда Коль не перестанет видеть в нем одного из Хайтауэра, никогда не увидит в нем просто… Гвейна. Алисенте, впрочем, ее фамилия нисколько не помешала. И Гвейн бы отдал всё, чтобы быть на ее месте. Но Гвейн — не она. Руки продолжают судорожно стискивать худи Кристона, и внезапно Коль отводит глаза, хмурится. Он продолжает уже тише, серьёзнее: — Я не сплю с твоей сестрой, мне до неё дела нет. Но если ты и дальше будешь на меня так пялиться, я подумаю, что ты ревнуешь. Руки Гвейна сами разжимаются, пальцы теряют силу, горячая ярость, что ещё секунду разгоняла по венам кровь, схлопывается и уходит, оставляя после себя странную, мелкую дрожь, будто он стоит на краю и вот-вот оступится. Ему становится холодно, а внутри уже разливается липкая паника. — Чушь. Он вдруг остро ощущает себя нелепым: слишком худым, слишком напряжённым, слишком неловким. Ему хочется спрятаться, но Кристон смотрит на него внимательно, пронзительно — не смеётся, не отводит взгляд, и от этого становится только хуже. Его взгляд будто скользит под кожу, видит всё то, что Гвейн годами пытался скрыть — отчаянное желание, парализующий страх, стыд. Тишина между ними становится липкой. — Понятно, — наконец хмыкает Кристон, и улыбка на его лице окончательно растворяется. Гвейн чувствует, как к горлу подкатывает что-то горячее и унизительное, и ему срочно нужно это остановить. — Ты больной, — бросает Гвейн, резко отворачиваясь. — Держись от меня подальше. Он чувствует, как спина горит под чужим взглядом, как сердце колотится уже где-то в горле, как каждая мышца кричит от напряжения. Гвейн уходит, практически сбегает, потому что остаться — значит дать себя добить.

****

Лес шумит, ветер шевелит листву над головой, но ему и дела нет. Он сидит у костра, уткнувшись в телефон. Каким-то чудом Гвейну удалось поймать сигнал, и теперь он бездумно пялиться в карту в общем чате, потому что Эймонд и Хелейна ещё не найдены. Гвейн пытается понять, где ещё искать, но мысли его всё время соскальзывают на то, как же нелепо… Как же нелепо он выдал себя. — Че, сам костёр развёл? Или пришлось кого-то нанять? Гвейн вздрагивает. Кристон подобрался к нему так бесшумно, будто охотник к опасному хищнику. Или скорее уж как к хищник своей добыче. Гвейн косится на Коля, а потом отворачивается к огню, надеясь, что Коль как-нибудь догадается свалить. Однако, тот, не дождавшись ответа, вдруг молча садится на корягу рядом с Гвейном. Плечи их теперь почти касаются, и сердце Гвейна ноет. Некоторое время они просто смотрят на огонь. Тени пляшут по лицам, играют на высоких скулах Коля, на линии его челюсти, на уголках губ. Краем глаза Гвейн ловит каждое его движение. — Я не смеялся над тобой, — нарушает тишину Коль. — Ну… сначала да. Потом понял, что ты реально… переживаешь. — Тебе показалось, — устало вклинивается Гвейн, но голос дрожит, и он сам это слышит. — И оставь свои влажные фантазии при себе. Никого я не ревную. — Ага, обязательно, — Коль проводит рукой по темным волосам, слегка почесывая затылок. — Просто я хотел сказать, что я… понимаю. Гвейн замирает. Понимает? Надежда в его груди встряхивает крыльями. — Только не говори, что ты настолько заносчивый мудила, что думал, что такие чувства могут быть только у тебя, — продолжает Коль раздраженно, считывая настороженность Гвейна за что-то совсем иное. — Такие чувства? — непонимающе повторяет Гвейн. — Ну… — Кристон неловко ерошит волосы, взгляд на мгновение опускается на руки, потом возвращается к огню. — Типа… обречённые. Прости, я, конечно, не могу говорить со стопроцентной уверенностью, но кажется, с Алисентой тебе ничего не светит. Гвейн растерянно моргает. Вот о чём он говорит. Кристон подумал, что он влюблён в сестру. Разочарование смешивается с облегчением. Это ведь к лучшему, что Кристон ничего не понял. Его тайна всё ещё при нём, ее не выставили напоказ, не назвали вслух. И всё же… На секунду он почти поверил, почти позволил себе подумать, что все может быть взаимно. Он такой дурак. Гвейн опускает взгляд к огню, позволяя теплу снова забрать его себе, прячет разочарованное выражение лица, прячет нелепую, стыдную боль и снова собирает себя по кусочкам, как умеет. — По крайней мере, пока ваш папочка не накроет вашу любовную идиллию, — непринужденно добавляет Кристон. — Впрочем, откуда такому нищему отбросу, как я, знать. Вдруг это норма для богатых… Учитывая, почему мы вообще здесь оказались. Гвейн рассеянно кивает, а потом спохватывается и недоверчиво косится на Коля. Тот только пожимает плечами: — Дело семейное. Грейн прячет лицо в ладонях. — Только не говори, что это знают все. — Конечно, знают, — фыркает Коль. — Их столько раз заставали в прачечной, что ребята из команды хотели повесить табличку «не беспокоить». — Господи, почему они такие фрики, — тихо выдыхает Гвейн. — Мне стыдно, что мы родственники. — А что? — подкалывает его Коль, но как-то совсем по-доброму, почти нежно. — Разбавил бы их тройничок. Гвейн хмурится, но всё-таки отнимает руки от лица. Тепло костра обжигает щёки. Он всё ещё помнит, с чего начал Коль, и отпускать это просто так не собирается. Если уж ранить себя — то до конца. Ему важно узнать, в кого там влюблен Коль, чтобы убить надежду окончательно, чтобы смотреть на неё издалека и привыкать к боли. — Ты сказал, что понимаешь меня, — говорит он. — Это потому что тоже… любишь кого-то? Кристон резко отводит глаза к костру, будто пламя вдруг стало интереснее всего остального, и Гвейн тут же это замечает. Потом Коль все же неопределённо кивает. Вот и всё. — Какая-нибудь… миловидная блондинка? — наугад, стараясь шутить, выдает Гвейн, но внутри у него тошнотой скручивает желудок при мысли, что Кристон может быть влюблен в его полоумную племянницу. — Хелейна, серьезно? — почти возмущенно фыркает Коль, мгновенно считывая намек. — За кого ты меня держишь? Она же моль. Моль? — лихорадочно соображает Гвейн. Значит, Колю нравится кто-то... поярче? Сердце его пропускает удар, а потом начинает колотиться так, что становится больно где-то под рёбрами. — И это не Алисента, — снова хмурится Коль, почти обиженно. — У тебя вообще всё с башки вылетает? Я же уже сказал, что не она. Гвейн растерянно моргает. Неужели, всё так уж очевидно прописано на его лице? — Я же не такой идиот, — добавляет Кристон с кривой улыбкой, — чтобы верить, что Алисента будет встречаться с кем-то, у кого так мало нулей на счету. Гвейн не сдерживает смешок. Тиски, сжавшие его сердце, слегка распускаются, но этого хватает, чтобы снова нормально вдохнуть. — А ты, оказывается, умеешь быть нормальным. — Вообще-то я большую часть времени нормальный, — мягко отвечает Коль. — Когда меня не доебывают всякие придурки. — Будто это я сейчас к тебе приперся, — сварливо цепляется Гвейн к словам. — Что, даже не будешь отрицать, что придурок? — приподнимает брови Кристон, и в глазах у него Гвейн замечает искорки веселья. — Конечно, я придурок. Кто ещё стал бы торчать с тобой сейчас? — не может не улыбнуться в ответ Гвейн, но мыслях у него тотчас возникает вереница парней и девчонок, которые с удовольствием поменялись бы с ним сейчас местами, и сердце снова мгновенно сковывает тоска. Но Коль только тихо фыркает. — Не знал, что ты такой самокритичный. — Знал бы, если бы не смотрел на меня, как на пустое место, — не задумываясь, выдает Гвейн и замирает, прикусывая язык. Краска моментально бросается ему в лицо, и он благодарит богов, что света от костра недостаточно, чтобы Кристон это заметил. Какой же он придурок! У них только что был единственный нормальный разговор за все время, а Гвейн уже едва не предлагает Кристину себя с подарочным бантом на шее. Ну почему, почему он вдруг решил, что может вдруг разговориться? Коль напрягается, взгляд становится серьёзным, почти разочарованным. — И не смотрел я никогда на тебя… так. — Потому что вообще не смотрел, — хмыкает Гвейн, не осознавая, насколько печаль выдаёт его дурацкие чувства. Коль безотчётно пялится в костёр, будто не слышит его, а потом, когда Гвейн уже теряет надежду услышать ответ, вдруг говорит: — Знаешь, чтобы тебя не заметить… Я не знаю… Нужно быть слепым или глухим? О. Дыхание Гвейна стопорится где-то в глотке. О-о… На лице Кристона тени костра танцуют, подчёркивая резкие скулы, надбровные дуги, линию челюсти. Лицо его сейчас словно высечено из мрамора. Красивое, слишком красивое лицо. Вибрация телефона отвлекает их обоих. Они синхронно тянутся к экранам, и сообщение в групповом чате сообщает, что Эймонда и Хелейну нашли, и в противошоковых одеялах уже везут в кампус. Гвейн тихо выдыхает, мысленно взывая. Ну, почему эти придурки не могли отойти подальше или сгинуть в каком-нибудь болоте? Тогда у него было бы еще немного времени с Кристоном. Коль, будто почувствовав напряжение Гвейна, медленно встаёт с коряги. — Разберись с костром, — коротко говорит он, и не зовёт его с собой, уходит, уходит, уходит... Бросает Гвейна, когда у него в душе такое месиво из надежды, страха, ужаса и снова надежды, когда его как магнитом к Кристону притянуло, и ни за что не хочет отпускать, когда у него еще так много к Кристину вопросов. Гвейн вскакивает, окликает его: — Тогда… — голос предательски подводит, порыв обрывается, превращается в короткое, жалкое: — В кого? Кристон оборачивается, растерянно смотрит на него. — Что? — В кого ты влюблен? — И с чего я должен тебе это говорить? — хмурится Кристон напряженно. — Ну я же тебе рассказал, — старается выкрутиться Гвейн, приподнимает упрямо подбородок. — Ты не рассказывал, — слабо улыбается Коль, поправляя. — Я догадался. Это разные вещи. — Одно и то же, — настойчиво отрезает Гвейн, обнимая себя за плечи. — Я никому не расскажу. Просто… мне нужно знать. — Зачем? — непонимающе качает головой Коль. — Чтобы знать, что весь этот разговор был не пиздежом чистой воды. — А, — фыркает Коль. — Разумеется. Ещё бы Хайтауэр кому-то поверил без пруфов. Кристон снова разворачивается, намереваясь продолжить путь, но Гвейн рвётся за ним, хватает за предплечье, пальцами впиваясь так сильно, что тому, наверное, больно. Кристон разворачивается и удивленно моргает, будто не сразу понимает, что его остановили, что его вообще держат. Он смотрит вниз на чужую руку на своём предплечье, потом — на Гвейна. И Гвейн торопится, потому что если остановится — струсит. — Я просто… — торопливо, путаясь в словах. — Не понимаю. Любая девчонка… — он осекается под мрачным взглядом Коля. Челюсть Кристона сжимается, в скулах проступают жёсткие линии. В его взгляде нет злости, но есть что-то опасное, явно сдерживаемое, и Гвейну отчаянно хочется подставиться, проверить на себе эту сторону солнечного Кристона Коля. — Хорошо, да, кроме Алисенты. Любая была бы на седьмом небе, если бы ты обратил на неё внимание. Но ты говоришь, что это не Алисента… И я не могу поверить, что… Ну, всё так уж безнадежно. Они сейчас снова стоят так близко, что Гвейн замечает, как Кристон дышит: тяжело, явно глубже, чем нужно. Грудь под худи поднимается слишком резко, будто воздуха внезапно перестает хватать. Он отводит глаза в сторону, потом обратно, потом снова в сторону, будто не может удержать взгляд на Гвейне. Плечи дёргаются, рука, за которую его держит Гвейн, напрягается, но он все еще не пытается вырываться. — Ты не приходило в голову, что не всегда это обязательно должна быть девчонка? — слова вылетают слишком быстро, слишком громко, и Коль замирает, будто сам не веря, что сейчас сказал. Рука, удерживающая чужое жилистое предплечье, слабеет, повисает вдоль тела, Гвейн ошеломленно моргает. В слова Коля настолько трудно поверить, что он все ждет, что тот рассмеется ему в лицо, но тот по-прежнему молчит, а лицо его перекошенное, по-прежнему красивое, как у греческого бога, искажено ужасом. — Забей, ладно? — чеканит он. — Просто забей. Гвейн смотрит на Коля, и внутри всё замирает. Сердце колотится как сумасшедшее, в груди - дрожь, а в горле - ком. У Гвейна теперь есть единственный шанс, и если промолчит, то он исчезнет. Ему до одури страшно, что чувства могут быть взаимными, но ещё страшнее — что их может и не быть. Руки Гвейна непроизвольно сжимаются в кулаки, короткие ногти впиваются в ладони. Сердце будто хочет вырваться наружу, а во рту сухо, как в пустыне. Он делает шаг ближе. — Ты был прав, — почти шёпотом, с трудом говорит он, — я ревную… Но не её. Глядя в глаза Коля, Гвейн видит замешательство, легкую растерянность и что-то мягкое, почти нежное, чего Гвейн никогда раньше не замечал. Возможно, так и выглядит надежда? В том, как Кристон сейчас смотрит на него, есть шанс. — И влюблен я… — совсем уж сдавленно говорит Гвейн. — Совсем не… в нее. Коль делает один шаг ближе, и Гвейн больше не думает, он бросается навстречу. Их губы, наконец, находят друг друга, сталкиваются, сминаются под напором оглушительного желания. Гвейн впечатывается в Кристона так, будто боится, что его оттолкнут, что Коль исчезнет, растворится в его руках. Поцелуй выходит грубым, почти болезненным от долгого ожидания, от того, как много чувств мешаются у Гвейна внутри. Ледяные пальцы Гвейна дрожат, забираются под худи Коля, наталкиваясь о горячую кожу, твердые мышцы. Дыхание прерывается, сердце рвется наружу, а разум отказывается верить, что всё это реально. Гвейн чувствует себя разлетевшимся на тысячи осколков и, наверное, впервые в жизни таким… целым. Он теряется в ощущении чужих рук, губ, дыхания. Его пальцы тянутся, переплетаются, гладят, хватая, как будто боятся отпустить. И когда он понимает, что и Коль запускает сильные руки под его куртку, сминает футболку на его спине, притягивает его так, будто тоже боится потерять, сердце Гвейна переполняется сладкой болью. Когда им приходится отстраниться, Кристон прижимается ко лбу Гвейна лбом и тяжело сглатывает. — Хайтауэр… если ты это серьёзно… Если я — тот, в кого ты, блин, влюблен… — сдавленно шепчет Кристон, почти хрипит. — Я тебя убью. — Что ж… достойный итог моей не очень насыщенной жизни, — пытается пошутить Гвейн, но голос предательски дрожит, выдавая его волнение. — Ты мне столько нервов измотал… Я же в тебя… — Коль кусает губы, отводит глаза, но руки всё ещё держат Гвейна крепко. — Я же так сильно… Ну какого хуя тогда ты был такой мудилой со мной? Гвейн чувствует, как жар заливает лицо лицо, но на этот раз он не может отвернуться, да и не хочет. Он видит, как у Кристона напряжены плечи, как ходит кадык, как взгляд мечется, не находя опоры. Такой Коль совсем не похож на уверенного капитана команды, любимца всех и каждого. Сейчас он выглядит… уязвимым. Почти таким же уязвимым, каким чувствует себя Гвейн, и это придаёт смелость. — Но… Тогда… — с трудом выговаривает Гвейн, — почему у тебя был ее кулон? Кристон заторможенно моргает, словно не сразу понял вопрос. На мгновение в его лице мелькает что-то очень живое и незащищённое, но он отводит глаза, на этот раз куда-то вниз, и его пальцы едва заметно сжимаются на ткани худи Гвейна, как будто он собирается с силами. Ответ ему явно не хочется давать. — Потому что я нашёл его в спортзале и думал, что он твой. Он подчеркнуто не смотрит на Гвейна, будто боится увидеть реакцию. А Гвейн моргает, пытаясь осмыслить, а потом его губы предательски дрожат и расплываются в счастливой улыбке — такой, какой у него не было уже очень давно. Коль замечает это боковым зрением, и едва заметно, больше от смущения, чем от раздражения, закатывает глаза и качает головой, тихо фыркая. Но из груди Гвейна уже рвется смех, и Гвейн смеётся, смеётся, смеётся. Он утыкается лбом куда-то в плечо Коля, цепляясь пальцами за ткань худи, за его тепло, за реальность происходящего, и не может перестать смеяться, потому что напряжение наконец отпускает, потому что страх не оправдался, потому что мир не рухнул. Смех обрывается резко, на полувздохе, когда губы Коля снова накрывают его собственные. Их поцелуй горячий, настойчивый, но всё ещё осторожный, будто Коль проверяет, можно ли, правда ли теперь можно? Его язык скользит в рот Гвейна медленно, исследующе, и у Гвейна внутри всё вспыхивает сразу, до дрожи в животе, до слабости в коленях. Он тихо выдыхает в этот поцелуй и тут же тянется ближе, будто ему жизненно важно сократить любое расстояние между ними. И Гвейн теряется в ощущениях, в тепле чужого тела, в ответной дрожи, и это счастье такое острое, такое плотное, что, кажется, оно прожигает его насквозь, оставляя в висках стучать только честное, пульсирующее «да». Потому что теперь всё это ему можно.